Предел прочности: Уравнение с тысячью неизвестных

В комнате Артема пахло старой бумагой, озоном от работающих мониторов и едва уловимо — тем самым парфюмом с нотками сандала, который Костя когда-то подарил сыну на совершеннолетие. Но сейчас все эти запахи перекрывал один — живой, теплый запах кожи Никиты. Артем закрыл дверь на замок, и этот щелчок прозвучал в тишине как финальная точка в их многолетней войне с самими собой. Он обернулся и увидел Никиту, стоящего посреди комнаты. Тот выглядел растерянным, но в его взгляде не было страха — только бесконечное, доверчивое ожидание. — Я не помню, как это было раньше, — тихо сказал Никита, когда Артем подошел вплотную. — Но мне кажется, мое тело помнит твои руки лучше, чем мой мозг — твое имя. Артем ничего не ответил. Он просто обхватил лицо Никиты ладонями, заставляя его смотреть прямо в глаза. В этом жесте было столько покаяния и нежности, что у Никиты перехватило дыхание. Артем начал целовать его — медленно, почти благоговейно, стирая каждым прикосновением те холодные слова, которые он бросал брату три года назад. Они опустились на кровать — ту самую, на которой Артем провел сотни бессонных ночей, глядя в потолок и молясь, чтобы Никита просто открыл глаза. Теперь Никита был здесь, под ним, живой, теплый и настоящий. Артем снимал с него одежду с такой осторожностью, словно Никита всё еще был сделан из того хрупкого больничного стекла. Его пальцы дрожали, когда он касался шрамов на бедрах и животе Никиты — следов той самой аварии. Он целовал каждый шрам, каждую отметину, принимая на себя всю боль, которую причинил. — Артем... — выдохнул Никита, выгибаясь навстречу его ласкам. — Хватит... не жалей меня. Я не сломанный. Я здесь. Никита потянул его на себя, заставляя Артема прервать свой ритуал искупления. Когда они наконец слились в едином ритме, это не было похоже на яростный взрыв, как у Марка и Кости в гараже. Это была тихая, глубокая симфония. Артем двигался медленно, заполняя собой ту пустоту, которая образовалась в жизни Никиты после комы. Он смотрел, как лицо Никиты искажается от наслаждения, как его зрачки расширяются, отражая слабый свет уличного фонаря. В этот момент Артем понял: неважно, вернется к нему память или нет. Важно то, что сейчас, в этой темноте, они строят новую историю, в которой нет места «системным ошибкам». — Я люблю тебя, — прошептал Артем в самое ухо Никиты, когда развязка стала неминуемой. — Слышишь? Больше никогда... ни одного шага назад. Никита вцепился в его плечи, оставляя красные следы на коже, и его стон потонул в глубоком поцелуе. В этот миг всё встало на свои места. Две сломанные детали наконец-то притерлись друг к другу, образуя идеальный механизм. Позже, когда они лежали, переплетясь телами под одним одеялом, Никита положил голову на грудь Артема, слушая его ровное, успокоившееся сердцебиение. — Знаешь, — прошептал Никита, засыпая. — Мне кажется, я только что вспомнил самое главное. — Что? — Артем поцеловал его в макушку. — Что я дома. А за стеной, в большой гостиной, Марк и Костя сидели в обнимку, глядя на пустой гараж через панорамное окно. Они не слышали, что происходит наверху, но по той тишине, которая наконец-то стала мирной и легкой, они поняли: их сыновья наконец-то нашли свою дорогу. Ночь в комнате Артема сменила свой ритм. Тихая нежность, пропитанная виной и искуплением, внезапно разбилась о нечто первобытное, что пробудилось в Никите. Возможно, это была мышечная память, или те самые инстинкты гонщика, которые он унаследовал от Марка, но в какой-то момент его взгляд изменился. Мягкая дымка исчезла, уступив место темному, хищному блеску. Никита резким движением перехватил инициативу, опрокидывая Артема на живот и вжимая его лицом в подушку. — Ты думал, я буду только принимать твою жалость? — голос Никиты стал низким, в нем прорезались опасные, хриплые нотки. — Ты думал, я забуду, как ты ломал меня своим холодом? Он не дождался ответа. Никита зафиксировал руки Артема за спиной, стягивая его запястья одной ладонью. Это было жестко, почти грубо, без тех осторожных прелюдий, к которым Артем готовился весь этот год. Никита вошел в него одним мощным, бескомпромиссным толчком, выбивая из Артема рваный, надрывный стон. В этом движении не было деликатности — только чистая, концентрированная потребность забрать свое, подчинить себе того, кто так долго был недосягаем. — Ник... — выдохнул Артем, впиваясь пальцами в простыни, чувствуя, как его логика и контроль рассыпаются в прах под этим напором. — Молчи, — приказал Никита, наклоняясь к самому уху брата. — Просто чувствуй. Ты хотел правды? Вот она. Ритм был тяжелым и изнуряющим. Никита двигался с яростью человека, который два года провел в пустоте и теперь пытается наверстать каждую секунду потерянной жизни. Он вбивал Артема в матрас, не давая ему ни секунды передышки, заставляя его тело содрогаться от каждого удара. Это было долго — мучительно долго, до испарины на лбу, до сорванного дыхания. Артем не сопротивлялся. Он принимал эту ярость как заслуженное наказание и как высший дар. Он чувствовал, как Никита берет над ним верх, как он выжигает остатки его «правильности», оставляя только оголенную, пульсирующую страсть. — Еще... — хрипел Артем, когда силы начали его покидать. — Давай, Ник... еще. Никита перехватил его за горло, не сжимая, но властно фиксируя, и заставил посмотреть на себя через плечо. В глазах Никиты в этот миг не было амнезии — в них была та самая всепоглощающая любовь, которая когда-то толкнула его на край бездны, но теперь она была подкреплена силой выжившего. Развязка накрыла их в полном оцепенении, когда тела уже не могли выносить такого напряжения. Никита содрогнулся всем телом, прижимаясь к спине Артема, и его победный рык заглушил тишину комнаты. Когда всё стихло, Никита не отстранился сразу. Он остался лежать сверху, тяжелый, горячий, чувствуя, как бешено колотится сердце Артема под его грудной клеткой. — Теперь мы квиты, — прошептал Никита, и в его голосе снова появилась та мягкость, которая пугала Артема своей искренностью. — Ты вернул мне жизнь, Артем. А я вернул тебя на землю. Артем потянулся назад, нащупывая руку брата и переплетая свои пальцы с его — теперь уже навсегда. Никита не дал Артему опомниться. Не дав ему подняться с кровати, он перехватил его за затылок, заставляя сесть на колени перед собой. В движениях младшего брата больше не было и следа той мягкости, с которой он проснулся в больнице. Теперь это был человек, который вернул себе право на ярость. — Ты так долго заглаживал свою вину, Артем, — прохрипел Никита, вжимая пальцы в волосы брата, заставляя его закинуть голову и смотреть прямо на него. — Ты был таким идеальным, таким правильным. Теперь покажи мне, на что ты готов ради меня по-настоящему. Без своих графиков и теорий. Никита надавил на затылок, направляя его, не оставляя выбора. Это было грубо и властно. Артем, который всегда привык контролировать ситуацию, на мгновение замер, но, встретившись с темным, пылающим взглядом Никиты, подчинился полностью. Он открылся ему, принимая его глубину, задыхаясь от того, как бесцеремонно и напористо Никита брал то, что считал своим по праву. Никита не жалел его. Он сжимал челюсть Артема, заставляя его идти до самого предела, до слез, выступающих на глазах, до судорожного вздоха. Он вбивался в него рваными, тяжелыми толчками, и каждый его звук был пропитан собственническим инстинктом. Это не было похоже на извинение — это была демонстрация власти. — Глубже... — приказывал Никита, не выпуская его волос, чувствуя, как Артем содрогается от напряжения. — Я хочу, чтобы ты чувствовал меня каждой клеткой. Чтобы ты запомнил этот вкус навсегда. Артем принимал всё. Он вцепился в бедра Никиты, оставляя на них красные следы, и его покорность только сильнее разжигала огонь. В этой грубости было больше честности, чем во всех словах утешения за последний год. Это было признание: они больше не те дети, которые играли в гараже. Они — двое мужчин, связанных общей болью и общей страстью, которую больше невозможно было сдерживать. Когда Никита наконец достиг пика, он до боли сжал пальцы на затылке Артема, выплескивая всё свое напряжение, всю свою двухлетнюю пустоту и ярость. Артем не отстранился, принимая этот финал до конца, пока Никита не обмяк, тяжело дыша и наконец отпуская его. В комнате воцарилась тяжелая, звенящая тишина. Никита медленно опустил руку на щеку брата, стирая пальцем дорожку слез. — Вот теперь, — тихо произнес он, и в его голосе снова послышалась та пугающая, глубокая нежность. — Теперь мы действительно начали с чистого листа. Иди ко мне. Артем поднялся с колен и рухнул в его объятия, пряча лицо на его плече. Больше не было секретов. Не было стен. Была только эта ночь и тишина, в которой они наконец-то принадлежали друг другу без остатка. Никита не дал этой тишине затянуться. Едва его дыхание выровнялось, а сердце перестало выпрыгивать из груди, он снова перехватил инициативу. В нем проснулся тот самый ненасытный голод, который когда-то заставлял его гнать байк на пределе возможностей — только теперь этот драйв был направлен на Артема. Он рывком перевернул брата, прижимая его лопатками к матрасу и нависая сверху всей тяжестью своего окрепшего за год тренировок тела. — Ты думал, это всё? — Никита опалил его ухо горячим дыханием, его ладони жестко зафиксировали запястья Артема по обе стороны от головы. — Я два года был в пустоте, Артем. Мне мало. Мне чертовски мало тебя. Артем, всё еще дезориентированный и измотанный предыдущим напором, только судорожно вдохнул. Его тело горело, а разум окончательно капитулировал. Он видел над собой не того сломленного мальчика, которого он оплакивал, а мужчину, который пришел забрать свой долг с процентами. Никита снова вошел в него — без предупреждения, без капли той осторожности, что была в начале ночи. Он двигался размашисто, глубоко, выбивая из Артема хриплые, несвязные мольбы. В каждом толчке сквозила собственническая ярость: он словно ставил клеймо на каждой клетке тела брата, заставляя того забыть, как дышать без него. — Смотри на меня, — приказал Никита, когда Артем попытался зажмуриться от невыносимого удовольствия, граничащего с болью. — Не смей закрывать глаза. Я хочу видеть, как ты ломаешься. Хочу видеть, что ты здесь, со мной. Это была долгая, изнурительная гонка на выносливость. Никита не давал ему передышки, меняя позы, заставляя Артема выгибаться в невозможных углах, пока простыни не превратились в мокрый ком, а воздух в комнате не стал густым и тяжелым. Он брал его снова и снова, жестко и уверенно, пока Артем не превратился в один сплошной оголенный нерв. — Ты мой... — рычал Никита, впиваясь зубами в плечо Артема, оставляя метку, которая будет напоминать о произошедшем еще долго. — Мой до последнего вздоха. Больше не смей бежать. Когда финальная вспышка накрыла их обоих, Артем закричал в голос, срывая связки, а Никита содрогнулся в мощной конвульсии, вжимаясь в него так сильно, будто пытался срастись с ним костями. Они лежали в полной темноте, не в силах пошевелить даже пальцем. В доме было тихо, но эта тишина больше не была гнетущей. Это была тишина после бури, которая наконец-то выжгла всё лишнее, оставив только их двоих на руинах их прошлого. — Теперь... — прохрипел Артем, едва шевеля губами. — Теперь ты веришь, что я никуда не уйду? Никита только крепче прижал его к себе, закрывая глаза. Ответ не требовался. Ритм их сердец, бьющихся в унисон, был красноречивее любых слов. Артем лежал совершенно обессиленный, глядя в потолок невидящим взором, но когда дыхание Никиты над его ухом стало ровным, он вдруг нашел в себе силы шевельнуться. Глубокая потребность не просто подчиняться, а быть частью этого безумия, заставила его перехватить инициативу. — Ник... — голос Артема был надтреснутым и низким. — Хватит быть единственным, кто диктует правила. Он медленно перехватил руку Никиты, снимая её со своего плеча, и плавно, несмотря на дрожь в мышцах, сменил положение. Теперь уже Артем возвышался над ним, но в его позе не было агрессии — только тяжелое, томительное желание. Он потянул Никиту на край кровати, заставляя его откинуться на подушки. — Сделай мне хорошо, — выдохнул Артем, глядя брату прямо в глаза. Это была не просьба, а встречное требование. — Покажи, что твоя память вернула тебе не только злость, но и то, как ты умеешь меня доводить. Никита замер на секунду, его глаза потемнели еще сильнее. Он усмехнулся — хищно, понимая, что Артем наконец-то сдался этой стихии целиком. Он не заставил себя ждать. Никита подался вперед, действуя уверенно и напористо. Он не церемонился, сразу забирая глубину, заставляя Артема выгнуться дугой и вцепиться пальцами в спинку кровати. Это была иная форма власти: Никита контролировал каждое его движение, каждый вздох, доводя Артема до исступления. Он двигался ритмично и жадно, не давая брату ни секунды на передышку, пока мир для того не сузился до одной точки невыносимого удовольствия. Артем закусил губу, сдерживая рвущийся стон, его голова откинулась назад, а вены на шее напряглись. Он чувствовал каждое движение Никиты, каждую его попытку доказать свою преданность и страсть в этой новой, извращенной форме близости. — Ты... чертов маньяк... — прохрипел Артем, когда волна разрядки начала накрывать его, ослепляя и заставляя терять связь с реальностью. Никита не остановился, пока Артем не обмяк полностью, судорожно хватая ртом воздух и роняя голову на подушку. Только тогда Никита поднялся, вытирая губы тыльной стороной ладони, и посмотрел на брата с торжеством победителя, который только что отдал всё, что у него было. Теперь в комнате действительно не осталось ничего, кроме тяжелого запаха их общей страсти и тишины, которая наконец-то стала абсолютной. Они были измотаны, опустошены и бесконечно близки — так, как могут быть близки только те, кто вместе прошел через ад и вернулся назад. Артем больше не мог и не хотел сдерживаться. То, что копилось в нем годами — этот гремучий коктейль из вины, подавленного желания и страха потерять Никиту — наконец-то сдетонировало. Он рывком перевернул брата, вжимая его лицом в смятые простыни так сильно, что Никита глухо рыкнул от неожиданности. — Думал, я буду только послушным мальчиком, Ник? — голос Артема стал чужим, пропитанным темной, животной яростью. — Думал, я дам тебе просто так забрать всё? Он грубо развел его ноги, наваливаясь сверху и фиксируя Никиту так, что тот не мог даже пошевелиться. Артем склонился к его уху, и его слова теперь больше напоминали удары хлыста. — Ты хотел правды? Так слушай. Я сходил с ума в той больнице, глядя на твое овощное тело и вспоминая, как ты кончал от моих слов. Я ненавидел себя за то, что не трахнул тебя раньше, до того как ты решил выпилиться на том гребаном байке. Артем вошел в него резко, без всякой подготовки, выбивая из Никиты надрывный, хриплый вскрик. Ритм был беспощадным. Это не была любовь из романов — это была грязная, первобытная сшибка двух изголодавшихся тел. — Ты моя маленькая сучка, слышишь? — Артем вцепился пальцами в бедра Никиты, оставляя синяки, которые не сойдут неделю. — Ты никуда не уйдешь. Я засажу тебе так глубоко, чтобы ты каждое утро вспоминал, кому принадлежишь, когда не сможешь нормально сесть в своем гараже. Никита под ним только сильнее вжимался в матрас, отвечая на каждый толчок бешеным сопротивлением, которое только раззадоривало Артема. — Да... давай... — хрипел Никита в подушку. — Больше... Артем, еще! — Будешь просить меня, Ник! — Артем ускорил темп до предела, превращая близость в изнуряющую пытку удовольствием. — Проси своего брата, чтобы он тебя поимел. Скажи это вслух, какой ты грязный и как тебе это нравится! В комнате стоял тяжелый дух пота, секса и мата. Артем выплескивал всё: свою боль, свое двухлетнее одиночество, свою трусость. Он трахал его долго, ожесточенно, не давая Никите даже шанса перевести дыхание, пока тот не начал захлебываться собственными стонами. Когда Артема накрыл финал, он с силой прикусил плечо Никиты, заглушая собственный крик, и излился в него мощным, жгучим потоком. Он не отстранился, продолжая тяжело дышать в затылок брата, всё еще сжимая его горло одной рукой в собственническом жесте. — Теперь ты запомнил? — прохрипел Артем, когда зрение начало возвращаться. — Теперь ты знаешь, чья ты ошибка? Никита, обессиленный и полностью разбитый этим напором, только слабо кивнул, ловя губами воздух. В эту ночь в доме у леса не осталось места для приличий и семейных уз — остались только два человека, которые наконец-то сожгли всё прошлое дотла. Никита не собирался оставаться в долгу. Как только Артем ослабил хватку, пытаясь перевести дух, Никита резким, пружинистым движением сбросил его с себя и, не давая опомниться, повалил на кровать. В его движениях проснулась та самая дикая энергия, которая когда-то заставляла его входить в повороты на грани фола. Он перехватил руки Артема, сжимая запястья над головой так, что тот невольно выгнулся. Взгляд Никиты был тяжелым, сфокусированным, лишенным всякой тени амнезии. — Думал, ты один здесь умеешь быть дрянью, Артем? — голос Никиты вибрировал от опасного торжества. — Ты думал, я буду просто лежать и слушать твои лекции? Никита перевернул его, ставя на колени и жестко прогибая в пояснице. Он вошел в него одним резким, коротким толчком, заставляя Артема уткнуться лбом в изножье кровати. — Ты два года смотрел, как я сплю, и воображал, как будешь меня контролировать? — Никита наклонился ниже, обжигая его спину горячим дыханием. — Теперь смотри, как это делает тот, кого ты сам сломал. Ты мой, слышишь? Ты — моя послушная игрушка. Ритм стал беспощадным. Никита вбивался в него с яростью человека, который возвращает себе украденное время. Он не подбирал выражений, выплескивая всё то унижение, которое он чувствовал, когда Артем отвергал его в гараже три года назад. — Давай, Артем, скажи мне, кто здесь главный? — рычал Никита, заставляя брата захлебываться от собственных криков. — Кто из нас двоих сейчас действительно в красной зоне? Ты же любишь точность — так почувствуй, насколько глубоко я в тебе. Скажи: «Никита, поимей меня». Ну же! Артем стонал, раздирая когтями матрас, полностью отдаваясь этой встречной волне агрессии. Для него это было высшим прощением — видеть, что в Никите снова живет эта ярость, эта воля, эта страсть. — Да... Ник... — выдохнул Артем, когда зрение начало меркнуть. — Еще... сделай это со мной... — Ты будешь помнить этот вечер каждый раз, когда посмотришь на меня за завтраком, — Никита ускорил темп, доводя их обоих до изнеможения. — Каждый раз, когда будешь учить меня крутить болты, ты будешь чувствовать, как я тебя вывернул наизнанку. Развязка была ослепляющей. Никита содрогнулся, вжимаясь в него всем телом, выплескивая последние капли своей мести и любви в этом едином, грязном и честном акте признания. Когда они наконец рухнули на кровать, переплетенные и взмыленные, в комнате не осталось больше ничего — ни обид, ни вины, ни прошлого. Только двое мужчин, которые наконец-то сравняли счет. Никита не собирался останавливаться на достигнутом. Жажда полного, абсолютного реванша вела его дальше. Когда Артем, обессиленный и дрожащий, попытался перевернуться на спину, Никита жестко перехватил его за подбородок, заставляя смотреть на себя снизу вверх. — Ты еще не закончил искупать вину, Артем, — прохрипел Никита. В его глазах не было жалости, только темный триумф. Он заставил брата подняться, не давая ему ни секунды на передышку. Никита действовал грубо, наотмашь, игнорируя попытки Артема восстановить дыхание. Он вжал его голову вниз, заставляя подчиниться своей воле полностью, без остатка. Это не было похоже на нежную близость — это был акт доминирования, в котором Никита выплескивал всё то отчаяние, которое копилось в нем годами комы и забвения. — Работай, — приказал он, вплетая пальцы в волосы Артема и жестко фиксируя его голову. — Я хочу чувствовать, как ты задыхаешься от меня. Хочу видеть, как твоя хваленая логика окончательно тонет в этой грязи. Артем принимал всё. Он захлебывался, давился, но не отстранялся, отвечая на эту грубость почти религиозным фанатизмом. Для него это было единственным способом показать, что он готов на всё, чтобы Никита больше никогда не чувствовал себя «ошибкой». Никита доминировал бесцеремонно, заставляя Артема идти до самого предела, пока у того не потекли слезы по щекам. Он двигался рвано, глубоко, намеренно причиняя дискомфорт, выжигая в памяти брата этот момент властного обладания. — Ты мой, — рычал Никита, чувствуя, как финал близко. — Весь, до самой глотки. Запомни этот вкус, Артем. Это вкус твоего поражения и моей свободы. Когда разрядка накрыла его, Никита с силой надавил на затылок брата, изливаясь мощно и напористо, не давая Артему отстраниться, пока всё не закончилось. Только после этого он ослабил хватку, позволяя Артему обессиленно рухнуть на пол у своих ног. В комнате повисла звенящая, душная тишина. Никита посмотрел сверху вниз на тяжело дышащего брата, и на его губах застыла холодная, но наконец-то удовлетворенная улыбка. Счет был официально закрыт. После того как ярость и жажда мести выгорели дотла, оставив лишь пустую оболочку и гул в ушах, наступила тишина. Но это была не та мертвая тишина больничной палаты, а живая, дрожащая тишина примирения. Артем медленно поднялся с колен, его тело ныло, а кожа горела от грубых прикосновений, но в глазах больше не было страха. Никита смотрел на него сверху вниз, и его жесткий взгляд начал постепенно оттаивать. Он протянул руку — теперь уже мягко — и помог брату подняться на кровать. Они легли лицом к лицу, тяжело дыша, чувствуя жар, исходящий друг от друга. Артем первым потянулся вперед, осторожно коснувшись разбитой губы Никиты. — Я люблю тебя, — прошептал Артем, и в этот раз его голос был чистым, лишенным всякой логики или оправданий. — Люблю больше жизни, больше своего разума. Прости меня за всё, что я сломал. Никита замер, вслушиваясь в эти слова, которые он так долго ждал — сначала в прошлой жизни, а потом в темноте своего беспамятства. Он придвинулся ближе, утыкаясь лбом в лоб Артема, и закрыл глаза. Его пальцы нежно переплелись с пальцами брата. — Я люблю тебя, Артем, — выдохнул он в ответ, и по его щеке скатилась одинокая слеза, первая за всё время после пробуждения. — Я не помню картинок, но моё сердце узнало тебя в первую секунду. Больше не беги от меня. Никогда. — Никогда, — пообещал Артем, притягивая его к себе в кольцо крепких, защищающих объятий. Теперь это была ласка — долгая, исцеляющая, почти благоговейная. Артем покрывал лицо Никиты мелкими поцелуями, словно заново собирая его по кусочкам. Не было больше ни «старшего», ни «младшего», ни «правильного», ни «ошибочного». Были только двое, нашедшие друг друга в самом эпицентре катастрофы. Внизу, в большом доме, Костя и Марк наконец-то выключили свет на террасе. Они знали, что завтра начнется новая жизнь, трудная и сложная, но настоящая. А наверху, в комнате Артема, два сердца наконец-то бились в одном, идеально настроенном ритме, и над лесом занимался первый мирный рассвет. Рассвет едва пробивался сквозь плотные шторы, окрашивая комнату Артема в холодные, синеватые тона. Но внутри было жарко. Сон не принес успокоения — вчерашний прорыв дамбы оставил после себя бурлящий поток инстинктов, который не желал затихать. Никита проснулся первым. Он сел на кровати, глядя на спящего брата, и в его глазах снова вспыхнул тот самый темный, неконтролируемый огонь. Прошлое, которое он забыл разумом, продолжало требовать компенсации через тело. Когда Артем открыл глаза, он не увидел нежности. Никита рывком стащил его с кровати на пол. — Вставай, — голос Никиты был сухим и властным, еще не прочищенным от сна. — Ты думал, одной ночи хватит, чтобы я забыл всё, что ты со мной сделал? Он поставил Артема на колени перед собой, жестко зафиксировав его голову, вплетая пальцы в спутанные волосы на затылке. Артем, застигнутый врасплох, даже не пытался сопротивляться — он подчинился этому напору с каким-то обреченным фатализмом. Никита действовал грубо, почти механически, вымещая остатки той ночной ярости. Это было глубоко, наотмашь, без капли утренней мягкости. Артем задыхался, вцепляясь пальцами в колени брата, его плечи мелко дрожали от напряжения и внезапности этой вспышки. Никита не давал ему передышки, доминируя властно и бескомпромиссно, пока не достиг резкой, болезненной разрядки. Когда всё закончилось, в комнате повисла тяжелая, душная тишина. Никита медленно разжал пальцы, выпуская волосы Артема. Он смотрел сверху вниз на брата, который тяжело дышал, уткнувшись лбом в край кровати, и внезапно пелена перед глазами Никиты спала. Ярость исчезла так же внезапно, как и появилась, оставив после себя только липкое чувство вины и пустоту. Он увидел следы своих пальцев на коже Артема, увидел, как тот вздрагивает, пытаясь прийти в себя. — Боже... Артем... — голос Никиты надломился. Он опустился на пол рядом, обхватывая брата за плечи и притягивая его к себе. Теперь его руки не сжимали, а дрожали. — Прости... Прости меня, пожалуйста, — Никита зарылся лицом в шею Артема, судорожно выдыхая. — Я не знаю, что на меня нашло. Это... это как будто не я. Я не хотел так, честно. Я просто... я еще не умею справляться со всем этим. Артем медленно поднял голову, его взгляд был затуманенным, но в нем не было обиды — только бесконечная, тихая усталость и понимание. Он прижался к Никите, чувствуя, как того колотит крупная дрожь. — Всё нормально, Ник, — прошептал Артем, гладя его по волосам. — Слышишь? Всё хорошо. Мы оба сломаны, помнишь? Нам обоим нужно время, чтобы научиться быть целыми. Они сидели на полу в лучах холодного утреннего солнца, два брата, два любовника, две искалеченные души, пытающиеся склеить свою жизнь из осколков. Злость ушла, оставив место тихой, исцеляющей боли. После того как буря утихла, они долго сидели на полу, прислонившись к кровати. Артем тяжело дышал, а Никита медленно приходил в себя, чувствуя, как утренняя прохлада остужает разгоряченную кожу. — Я не хочу, чтобы ты извинялся, — вдруг тихо, но твердо сказал Артем, поворачивая голову к брату. — То, что произошло... эта грубость. Она не пугает меня. Наоборот. Она делает всё это реальным. Никита удивленно посмотрел на него. — Я думал, я перешел черту. — В нашей истории черта была стерта еще три года назад, — Артем горько усмехнулся и накрыл ладонь Никиты своей. — Я ученый, Ник. Я привык к порядку, но внутри меня всегда был хаос. И только с тобой я могу позволить этому хаосу выйти наружу. Мне это нужно. Мне нужно, чтобы ты брал меня так, будто завтра не существует. И я хочу делать с тобой то же самое. Никита внимательно вглядывался в лицо брата, ища там тень сомнения, но нашел только решимость. — Значит, без тормозов? — спросил Никита, и в его голосе снова прорезался тот азартный блеск. — Без тормозов, — подтвердил Артем. Он поднялся и подошел к комоду, вытаскивая из ящика прочный кожаный ремень. Посмотрел на Никиту, и тот всё понял без слов. Никита встал, повернулся к нему спиной и завел руки за поясницу. Артем действовал уверенно: он туго перехватил запястья брата, затягивая ремень так, чтобы Никита чувствовал каждое его движение, но не мог освободиться. — Теперь ты мой, — прошептал Артем, хватая Никиту за волосы и заставляя его запрокинуть голову. Он поставил его на колени, возвращая долг. Это не было местью, это было принятие их общей природы — темной, жесткой и честной. Артем действовал грубо, глубоко, не давая Никите шанса на возражение, забирая всё его внимание и всё его дыхание. Никита, со связанными руками, был полностью во власти брата, и это осознание приносило ему почти болезненное наслаждение. В этой комнате, залитой ярким утренним светом, больше не было места недосказанности. Они признали свою страсть такой, какая она есть — без прикрас, без нежных слов, через пот и доминирование. Когда всё закончилось, Артем развязал руки Никиты и помог ему подняться. Они стояли друг напротив друга, измотанные, помеченные следами этой ночи, но впервые за долгие годы — абсолютно свободные. — Идем вниз, — сказал Артем, поправляя футболку. — Папа и Костя заждались. Никита кивнул, потирая затекшие запястья. — Идем. Кажется, теперь я готов встретить этот день. Утро в доме окончательно перестало быть томным. Пока в комнате Артема утихали страсти, в спальне родителей вовсю бурлило продолжение их собственной, многолетней истории. Марк, мощный и обычно непоколебимый, сейчас стоял на коленях у изножья кровати. Его огромные руки были туго стянуты за спиной старым буксировочным тросом, который Костя в шутку (или нет) притащил из гаража еще в прошлом месяце. Костя, с тем самым спокойным и властным выражением лица, которое появлялось у него только за закрытыми дверями, полностью доминировал над своим «медведем». Он действовал грубо, глубоко и по-хозяйски, заставляя Марка глухо рычать, не в силах сопротивляться напору своего механика. В этот самый момент дверь спальни, которая по чистой случайности не была заперта на замок, медленно отворилась. Артем и Никита, шедшие вниз на завтрак, замерли на пороге. Артем, увидев отца в таком положении, мгновенно превратился в каменное изваяние. Его мозг, привыкший к логике и порядку, на долю секунды выдал «ошибку 404». Он застыл с открытым ртом, не зная, то ли бежать, то ли извиняться, то ли просто ослепнуть на месте. Но реакция Никиты была совсем другой. Никита, всё еще находясь на адреналине после собственного утра с Артемом, секунду смотрел на эту картину — на связанного «грозного» Марка и властвующего над ним Костю — а потом его просто прорвало. Он согнулся пополам, схватившись за живот, и по дому раскатился его первый за два года по-настоящему живой, звонкий и безудержный смех. — А я-то думал... — выдавил Никита сквозь слезы, буквально задыхаясь от хохота. — Я думал, это у нас с Артемом проблемы с тормозами! Пап... ну ты даешь! Трос? Серьезно?! Марк, чье лицо мгновенно сравнялось по цвету с красным гоночным болидом, попытался что-то промычать, не меняя положения, а Костя даже не шелохнулся. Он лишь бросил через плечо на сыновей ледяной, но ироничный взгляд. — Дверь закройте с той стороны, — спокойно бросил Костя, не прерывая процесса. — И завтрак приготовьте сами. У нас тут... техническое обслуживание. Никита, всё еще содрогаясь в приступах смеха, схватил окончательно впавшего в ступор Артема за локоть и потащил его прочь от двери. — Пойдем, «ученый», — сквозь смех проговорил Никита, захлопывая дверь. — Теперь я точно знаю, в кого мы такие удались. Гены — штука сильная! Когда они спустились на кухню, Никита всё еще подхихикивал, вытирая слезы. Артем, наконец придя в себя, прислонился к столешнице и прикрыл глаза рукой. — Это было лишним, Ник. Совсем лишним для моей психики. — Да ладно тебе, Тёма! — Никита подошел к нему и весело толкнул в плечо. — Зато теперь я точно знаю: в этой семье «системная ошибка» — это норма. Спустя полчаса на кухне воцарилась та самая атмосфера, которую в этой семье называли «затишьем после бури». Артем, всё еще немного пунцовый, сосредоточенно жарил яичницу, стараясь не смотреть на дверь. Никита сидел за столом, то и дело прыская в кулак, когда вспоминал выражение лица отца. Наконец на лестнице послышались тяжелые шаги. Марк вошел первым — демонстративно невозмутимый, в наглухо застегнутой толстовке, хотя багровые пятна на шее предательски выдавали недавний «технический осмотр». Следом шел Костя, выглядевший так, будто он только что выиграл джекпот и при этом даже не вспотел. — Ну что, повара, — басом пророкотал Марк, усаживаясь на свое привычное место и стараясь не встречаться взглядом с сыновьями. — Где мой кофе? Никита не выдержал. Он пододвинул к отцу кружку и, наклонившись, шепнул так, чтобы слышали все: — Пап, а трос-то выдержал? Или нам в гараже новый заказать, усиленный? Марк подавился первым же глотком кофе и зашелся в кашле. Костя спокойно сел рядом, невозмутимо намазывая масло на тост. — Выдержал, — ответил Костя за мужа, бросив на Марка насмешливый взгляд. — Но на будущее, Никита, стучать всё-таки полезно. Мало ли, какие еще запчасти мы решим протестировать. Артем поставил перед ними тарелки, наконец-то решившись поднять глаза. — Кажется, в этом доме пора вводить графики не только на посещение гаража, но и на личное пространство. — Да ладно тебе, Артем, — Никита приобнял брата за плечи, и в этом жесте уже не было ни капли прежней отчужденности. — По-моему, мы все сегодня утром пришли к полному взаимопониманию. Без лишних слов и теорий. Марк обвел взглядом свою семью. Он видел, что Артем и Никита стоят рядом, что между ними больше нет той пропасти, которая едва не погубила их всех. Он увидел метку на шее Артема и характерный блеск в глазах Никиты. — Ладно, — выдохнул Марк, и на его лице наконец появилась его фирменная медвежья ухмылка. — Считайте, что инцидент исчерпан. Главное, что мотор снова ревет как надо. У всех четверых. Завтрак прошел под звон вилок и бесконечные подколы. Они говорили о планах на сезон, о новых байках и о том, что жизнь, несмотря на все заносы и аварии, чертовски хорошая штука, если рядом есть те, кто готов связать тебя по рукам и ногам — в прямом и переносном смысле. Вечер в гараже пах прохладой, отработанным маслом и разогретой резиной. Артем возился с проводкой нового байка, полностью сосредоточившись на схемах, когда сзади подошел Никита. В полумраке гаража его шаги были почти неслышными, но Артем почувствовал его присутствие кожей — тяжелое, давящее и полное намерения. Никита не стал тратить время на прелюдии. Он рывком развернул Артема, прижимая его спиной к холодному металлу байка, стоявшего на центральной подножке. — Ник, подожди, я еще не закончил с... — начал было Артем, но осекся под жестким взглядом брата. — Забудь, — отрезал Никита. — Сейчас мы будем тестировать совсем другое. Он грубо перевернул Артема, заставляя его нагнуться над сиденьем байка. Руки Артема инстинктивно вцепились в руль, пальцы сжались на резиновых рукоятках. Хром под ладонями был ледяным, а кожаное сиденье — жестким. Никита действовал без капли вчерашней нежности. Он задрал футболку брата, обнажая спину, и с силой прижал его грудью к бензобаку. В этом гараже, среди инструментов и запаха бензина, вся их «цивилизованность» окончательно испарилась. — Помнишь, как ты читал мне лекции о контроле? — прохрипел Никита, входя в него одним мощным, беспощадным толчком, от которого байк жалобно скрипнул под их общим весом. — Смотри, Артем. Вот твой контроль. Артем выгнулся, его стон утонул в шуме ветра за воротами гаража. Он чувствовал, как его тело содрогается от каждого удара. Ритм был рваным, агрессивным, в такт бешеному пульсу. Никита не давал ему передышки, вплетая пальцы в его волосы и пригибая голову Артема ниже, к приборной панели. — Трахай меня... — сорвалось с губ Артема, когда разум окончательно отключился, оставляя только голые инстинкты. — Ник, еще... — Ты мой, слышишь? — Никита ускорил темп, превращая близость в изнурительную гонку. — Ты принадлежишь этому месту, этому байку и мне. И никакой твой мозг тебя от этого не спасет. Металл байка вибрировал под ними, словно они действительно летели по трассе на запредельной скорости. В этом акте не было места сомнениям — только чистая, грубая сила, которая заставляла их обоих чувствовать себя по-настоящему живыми. Когда финальный всплеск накрыл их, Артем до боли сжал рукоятки руля, а Никита замер, вжимаясь в него всем телом, чувствуя, как под ладонями бьется сердце брата — так же часто и неистово, как его собственное. Они еще долго стояли так в тишине гаража, тяжело дыша и приходя в себя. — Кажется... — прошептал Артем, едва шевеля губами. — Подвеску всё-таки надо усилить. Никита тихо рассмеялся, целуя его в плечо, и в этом смехе больше не было ярости — только полное, абсолютное удовлетворение. Никита, тяжело дыша, отстранился лишь на секунду, но по его бешеному взгляду Артем понял — это было только начало. Жажда обладания, дремавшая два года, теперь требовала всего и сразу. Не говоря ни слова, Никита подхватил брата под бедра и одним резким движением перекинул его через плечо, как добычу. — Эй! — только и успел выдохнуть Артем, ударившись животом о крепкое плечо Никиты. — Молчи, Тёма. В гараже слишком холодно для того, что я собираюсь с тобой делать дальше, — отрезал Никита, направляясь к выходу. Он понес его в дом, на ходу шлепая ладонью по заднице брата, задавая ритм их будущей ночи в спальне. Едва дверь за ними захлопнулась, в гараж с другой стороны — из мастерской — вошли Марк и Костя. Марк потирал затылок, оглядывая стойку с инструментами. — Слушай, Кость, ты не видел мой ключ на девятнадцать? Артем тут ковырялся и, по-моему... — Марк осекся, заметив, что байк немного смещен с подставки, а в воздухе всё еще висит густой, тяжелый запах недавней страсти. Костя медленно подошел к тому самому байку, на котором еще не остыли следы тел его сыновей. Он провел ладонью по кожаному сиденью и перевел взгляд на Марка. В его глазах зажегся тот самый знакомый, опасный огонек, который Марк узнавал из тысячи. — Забудь про ключ, Марк, — негромко сказал Костя, расстегивая верхнюю пуговицу своей рабочей рубашки. — Кажется, этот байк сегодня заряжен на что-то другое. Марк хотел было что-то возразить, но Костя уже сократил дистанцию. Он резко развернул своего «медведя» спиной к себе и с силой впечатал его грудью в тот же бензобак, на котором только что лежал Артем. — Костя, чёрт возьми... — прорычал Марк, чувствуя, как его руки привычно заламывают за спину. — Не ворчи, — Костя прикусил его за мочку уха, одновременно расправляясь с ремнем на брюках Марка. — Тебе же нравится, когда я беру на себя управление. Костя вошел в него грубо, без лишних слов, вбивая Марка в металл байка. Хром снова заскрипел под напором, а тяжелая машина качнулась. Марк, упершись лбом в приборную панель, только хрипло выл, принимая каждый удар своего механика. Это была их стихия — жесткая, пахнущая бензином и многолетней, нерушимой связью. — Ты мой старый, надежный зверь, — шептал Костя, наращивая темп. — И ты будешь делать всё, что я прикажу. В ту ночь гараж и дом у леса окончательно перестали быть просто местом для жизни. Они стали территорией, где правила диктовала только страсть, а гены — те самые, дикие и необузданные — подтвердили свое право на власть в обоих поколениях. В комнате Артема воздух стал настолько густым, что его, казалось, можно было резать ножом. Никита окончательно сорвался. Та пустота, в которой он жил два года, теперь требовала заполнения — черного, горячего и бесконечного. Он не мог остановиться, его движения стали рваными, одержимыми. Он швырнул Артема на кровать, не давая тому даже вздохнуть, и в одно мгновение перевернул его, вминая лицом в подушку. — Ты думал, мы закончили в гараже? — прорычал Никита, наваливаясь сверху всей тяжестью. — Я хочу еще. Я хочу тебя так, чтобы ты забыл свое гребаное имя, ученый. Он вошел в него без предупреждения, наотмашь, заставляя Артема вскрикнуть и вцепиться зубами в ткань подушки. Это было глубоко, до самого предела, горячо так, что пот заливал глаза. Никита двигался беспощадно, с каждым толчком выплескивая всю свою ярость, всю боль забвения и весь тот дикий голод, который больше не знал тормозов. — Ты моя подстилка, Артем, — хрипел Никита, не стесняясь в выражениях, пачкая тишину комнаты грязными словами, которые заставляли кожу Артема покрываться мурашками. — Принимай всё. Глубже... сука... еще глубже. Смотри, как ты дрожишь подо мной. Ты же этого хотел? Чтобы я вернулся и поимел тебя так, как ты боялся даже представить? Запах в комнате смешался в один дурманящий коктейль: едкий пот, тяжелый мускус кожи, металлический привкус крови от прикушенной губы и тонкий, едва уловимый аромат сандала, который теперь казался оскверненным этой первобытной страстью. Артем чувствовал на языке вкус соленой кожи Никиты, когда тот впивался в его губы короткими, жесткими поцелуями между толчками. — Ты пахнешь мной, — рычал Никита, сжимая горло брата одной рукой, контролируя каждый хрип. — Каждая твоя клетка пропитана моим запахом. Я выжгу на тебе свое клеймо, чтобы ты никогда больше не посмел называть меня братом. Ты — мой. Ритм стал невыносимым, Никита вбивался в него снова и снова, не давая Артему ни секунды на передышку, пока тот не начал молить о пощаде, захлебываясь собственными стонами. Это была настоящая бойня чувств, где не было места нежности — только чистый, концентрированный инстинкт выживания и обладания. Когда развязка накрыла их, Никита с силой вжал Артема в матрас, содрогаясь всем телом, выплескивая в него всё то безумие, которое копилось в нем годами. Он остался лежать сверху, тяжелый и горячий, слушая, как Артем судорожно хватает ртом воздух. — Еще... — прошептал Никита через минуту, и в его голосе снова послышалась та пугающая, голодная нота. — Я никогда тобой не насыщусь. Никита не дал ему даже секундной паузы. Его тело, накачанное адреналином и застарелой жаждой, работало как отлаженный поршень, не знающий усталости. Он рывком перевернул Артема на спину, закидывая его ноги себе на плечи, чтобы видеть каждую эмоцию на лице брата, каждый всполох боли и удовольствия в его глазах. — Смотри на меня, — приказал Никита, и его голос сорвался на хрип. — Ты хотел быть моим спасителем? Так спасай. Принимай всё, что я в себе носил всё это время. Он снова вошел в него — глубоко, до самого упора, заставляя Артема выгнуться дугой. Это был новый виток безумия. Никита двигался жестко, вколачивая каждое движение, словно забивал сваи в фундамент их новой, извращенной реальности. Воздух в комнате стал обжигающим, пропитанным запахом секса, пота и того самого «грязного» драйва, который они оба теперь признали своей истиной. — Ты такой тесный... такой горячий... — выдыхал Никита, впиваясь пальцами в бедра Артема, оставляя на бледной коже темные отпечатки. — Скажи это вслух, Артем. Скажи, что ты хочешь, чтобы я никогда не останавливался. Скажи, что тебе нравится, как я тебя ломаю. Артем уже не мог членораздельно говорить. Он только мотал головой, вцепляясь пальцами в простыни, и его горло выдавало лишь рваные, высокие стоны. Он чувствовал, как внутри него всё плавится от этого напора. Каждое слово Никиты, каждое его грубое ругательство ввинчивалось в мозг глубже, чем сам физический акт. — Да... — наконец выдавил Артем, когда Никита на секунду замедлился, чтобы сжать его горло, заставляя глаза брата закатиться. — Еще... трахай меня... Ник... не смей... останавливаться... Никита сорвался в финальный галоп. Это была настоящая гонка на выживание, где финишная черта горела алым пламенем. Он вбивался в Артема с какой-то яростной, почти религиозной самоотдачей, пока мир вокруг них не схлопнулся до размеров этой кровати. Грязные слова, пот, вкус соли на губах и запах раскаленных тел — всё смешалось в одну бесконечную ночь. Никита не просто брал его тело, он выжигал в Артеме саму возможность существовать без этой боли и этой страсти. Когда вторая волна разрядки накрыла их, Никита закричал, впиваясь зубами в ключицу Артема, а тот содрогнулся в мощнейшем спазме, окончательно теряя связь с реальностью. Они лежали в темноте, переплетенные, мокрые и полностью опустошенные. Тишину нарушало только их тяжелое, свистящее дыхание. — Теперь... всё? — едва слышно прошептал Артем через вечность. Никита медленно перевернулся на бок, притягивая брата к себе и накрывая их обоих одеялом, но его рука всё еще собственнически лежала на шее Артема. — На сегодня — да, — выдохнул Никита, закрывая глаза. — Но завтра... завтра я проснусь и захочу тебя еще сильнее. Привыкай к этому. Час тишины лишь дал Никите возможность восстановить силы, но не унял тот пожар, что полыхал у него внутри. Он лежал в темноте, слушая, как выравнивается дыхание Артема, и чувствовал, как внизу живота снова сворачивается тугой, раскаленный узел. Голод вернулся с новой силой — на этот раз более холодный, осознанный и властный. Никита резко сел, рывком сбрасывая одеяло, и заставил Артема подняться. — На колени. Живо, — голос Никиты прозвучал как удар хлыста, не терпящий возражений. Артем, еще сонный, дезориентированный, попытался что-то сказать, но Никита не дал ему вставить ни слова. Он перехватил брата за волосы, наматывая их на кулак, и силой потянул вниз, заставляя встать на пол у края кровати. — Ты думал, я дам тебе уснуть? — Никита навис над ним, его глаза в полумраке казались абсолютно черными. — Я еще не закончил с тобой. Он начал брать его рот — жадно, с той самой особой грубостью, которая не оставляла места для нежности. Никита не давал Артему ни секунды передышки, не позволяя даже сглотнуть. Он вбивался глубоко, до самого предела, игнорируя то, как Артем задыхается и как пальцы брата судорожно вцепляются в его бедра, пытаясь найти хоть какую-то опору. — Глотай всё, что я тебе даю, — хрипел Никита, пачкая тишину комнаты грязными, резкими словами. — Смотри на меня, ученый. Вот твоя истинная природа. Ты просто моя вещь, мой инструмент. Скажи, какой вкус у твоего поражения? Нравится, как я тебя заполняю? Артем захлебывался, из его глаз текли непроизвольные слезы, но он не пытался отстраниться. Эта жесткая, животная связь была тем единственным, что давало ему чувствовать себя по-настоящему нужным. Никита двигался напористо, ускоряя темп, превращая каждое движение в акт абсолютного доминирования. — Ты будешь помнить этот вкус каждое утро, — продолжал Никита, наращивая ярость. — Каждый раз, когда будешь смотреть на меня за столом, ты будешь чувствовать это здесь, в горле. Ты — моя сучка, Артем. До самого конца. Когда финал стал неизбежен, Никита сжал пальцы на затылке брата до белых костяшек, фиксируя его голову в мертвом захвате, и излился — мощно, горячо, не давая Артему ни малейшего шанса отстраниться, пока не выплеснул всё до последней капли. Никита тяжело дышал, всё еще не выпуская волосы Артема. В комнате пахло потом, солью и той самой первобытной страстью, которая окончательно выжгла в них обоих всё человеческое, оставив только эту темную, неразрывную связь. — Вот теперь... — выдохнул Никита, медленно разжимая кулак и позволяя Артему обессиленно привалиться к кровати. — Теперь, может быть, я дам тебе поспать. Часа два. Артем не собирался оставаться в долгу. Его терпение, вышколенное годами учебы и самоконтроля, окончательно сгорело, оставив после себя лишь холодную, расчетливую жажду доминирования. Он дождался, пока Никита немного расслабится, а затем молча поднялся и подошел к сейфу в углу комнаты. Щелчок металла в тишине прозвучал как смертный приговор прежним отношениям. Артем вернулся к кровати, в его руках тускло блеснули настоящие стальные наручники. — Теперь моя очередь устанавливать правила, Ник, — голос Артема был ровным, но в нем вибрировала такая сила, что Никита невольно замер. Артем рывком завел руки брата за спину и защелкнул браслеты. Металл холодил кожу, стягивая запястья до боли. Никита попытался дернуться, но Артем жестко прижал его коленями к матрасу, фиксируя в максимально беспомощной позе. — Ты хотел грубости? Ты хотел, чтобы я перестал быть «ученым»? — Артем наклонился к самому уху Никиты, обжигая его горячим дыханием. — Получай. Но теперь ты не сможешь даже коснуться меня. Ты будешь только чувствовать. Артем вошел в него без предупреждения — мощно, наотмашь, так, что у Никиты перед глазами действительно посыпались искры. Это был удар тока, прошедший через всё тело. Артем двигался беспощадно, вбивая в каждое движение всю ту ярость и страсть, которую он подавлял годами. Это была настоящая гонка на выживание, где не было места жалости. — Ты — мой, — рычал Артем, впиваясь пальцами в плечи Никиты, заставляя того выгибаться дугой. — Слышишь, Ник? Эти наручники на тебе — это напоминание. Ты больше не сбежишь на своем байке. Ты прикован ко мне. Навсегда. Ритм был таким бешеным, что кровать ходила ходуном, а хлипкий металл наручников звенел в такт их движениям. Никита стонал, кусая губы до крови, его голова моталась из стороны в сторону, а заблокированные за спиной руки судорожно сжимались в кулаки. Он был полностью во власти Артема, и эта потеря контроля доводила его до безумия. — Еще... — хрипел Никита, захлебываясь от удовольствия и боли. — Трахай меня... Артем... не останавливайся! Артем не останавливался. Он выжимал из этого момента всё, до последней капли, пока мир не взорвался ослепительной вспышкой. Когда финал накрыл их обоих, Артем с силой прижал Никиту к себе, не давая тому пошевелиться, чувствуя, как их сердца бьются в один бешеный такт. Он не стал снимать наручники. Оставил Никиту лежать так — связанным, помеченным и полностью сломленным этой страстью. — Спи так, — бросил Артем, тяжело дыша и ложась рядом, накрывая их обоих одеялом. — Чтобы даже во сне ты чувствовал, кто здесь держит ключи. Никита очнулся от тяжелого, вязкого сна, но не от резкого звука, а от тягучего, заполняющего чувства внутри. Он всё еще лежал лицом в подушку, а его запястья за спиной по-прежнему стягивал холодный металл наручников. Артем не ушел. Он даже не прекращал. Это не было похоже на ту яростную сшибку, что была часом ранее. Теперь Артем двигался медленно, почти лениво, но с какой-то пугающей, гипнотической неотвратимостью. Каждый толчок был глубоким и весомым, словно Артем хотел прочувствовать каждое волокно мышц брата. — Проснулся? — низкий, вибрирующий голос Артема раздался над самым ухом, и Никита почувствовал, как горячее дыхание обжигает влажную от пота кожу шеи. — Я же сказал, что ты никуда не денешься. Никита попытался шевельнуть руками, но наручники лишь звякнули, напоминая о его беспомощности. Эта медлительность была пыткой. Артем намеренно растягивал каждое движение, заставляя Никиту плавиться от томительного ожидания следующего толчка. — Ты пахнешь как мой личный наркотик, Ник, — прошептал Артем, ведя носом по позвоночнику брата, вдыхая запах пота, мускуса и того самого «грязного» секса, который пропитал всю комнату. — Самое сладкое в тебе — это то, как ты затихаешь, когда я полностью внутри. Артем перехватил цепь наручников, слегка потянув связанные руки Никиты вверх, отчего тот невольно выгнулся в пояснице, подставляясь еще глубже. — Смотри, как медленно я тебя ломаю, — продолжал Артем, пачкая тишину очередным грязным признанием. — Ты теперь как двигатель на холостых оборотах. Весь мой. До последней гайки. Глотай это чувство, Ник. Тебе больше не нужно никуда гнать. Твоя трасса теперь здесь, под моими руками. Никита только хрипло дышал в подушку, не в силах вымолвить ни слова. Эта медленная, властная ласка-пытка выжигала из него остатки воли. Он чувствовал вкус соли на своих губах и слышал, как ритмично поскрипывает кровать в такт движениям Артема. В этой тягучей, горячей тишине предрассветного часа они окончательно срослись в одно целое. Артем не спешил. Он наслаждался своей властью, смакуя каждый момент их общей агонии, пока за окном небо медленно начинало светлеть, обещая утро, которое они уже никогда не забудут. Артем не дал Никите даже шанса прийти в себя после медленной пытки. Он рывком потянул за цепь наручников, заставляя брата сесть на колени на краю кровати. Металл звякнул, впиваясь в запястья, и Никита, лишенный возможности балансировать руками, оказался полностью во власти Артема. — Тебе мало, я знаю, — прохрипел Артем. Его взгляд был затуманенным, но в нем горела холодная решимость довести этот рассвет до абсолютного финала. Он взял его рот — жадно, грубо, с тем самым напором, который не оставлял места для кислорода. Это было глубоко, наотмашь, без всяких прелюдий. Артем вплел пальцы в волосы на затылке Никиты, фиксируя его голову так жестко, что у того не осталось иного выбора, кроме как подчиниться этому бешеному ритму. — Глотай каждое мгновение, Ник, — пачкал Артем тишину комнаты грязными, рваными словами. — Ты хотел чувствовать меня? Чувствуй. До самого предела. Я хочу видеть, как ты задыхаешься от моей любви, от моей власти над тобой. Никита захлебывался, из его глаз текли непроизвольные слезы, но в этом не было боли — только дикое, запредельное удовольствие от того, что Артем наконец-то стал таким же безумным, как и он сам. Звуки в комнате стали влажными и тяжелыми: сбитое дыхание, лязг наручников и глухие стоны, которые Никита не мог сдержать. — Смотри на меня, — приказал Артем, на секунду замедляясь, чтобы увидеть расширенные зрачки брата. — Ты — моя сучка, Ник. Ты мой младший, мой сломанный гонщик, которого я буду собирать и разбирать каждое утро. И тебе это нравится. Он снова вошел глубоко, до самой глотки, не давая ни секунды передышки. Запах в комнате стал невыносимо острым: мускус, соль, пот и тот самый аромат сандала, который теперь навсегда будет ассоциироваться у них с этим падением в бездну. Когда Артема накрыла финальная волна, он с силой сжал челюсти и пальцы на затылке Никиты, изливаясь мощно и жадно, заставляя брата принять всё до последней капли. Только тогда он разжал кулак, позволяя Никите обессиленно рухнуть головой на его колени. В комнате повисла звенящая тишина, прерываемая только свистящим дыханием обоих. Артем медленно потянулся к тумбочке и достал ключ. Щелчок — и руки Никиты наконец упали вдоль тела, свободные, но совершенно бессильные. — Теперь спи, — выдохнул Артем, целуя брата в макушку. — Через час нам спускаться к отцам. И постарайся, чтобы твой голос не дрожал, когда будешь просить соль. Артем окончательно перешел ту черту, за которой заканчивается человеческое и начинается чистая, первобытная потребность во владении. Он не просто брал его рот — он насаживал Никиту на себя, словно хотел выжечь свое присутствие глубоко внутри, подчиняя каждый его вдох. Его движения были рваными, жадными, лишенными всякой осторожности. Пока Никита захлебывался от этого напора, Артем, не прекращая движения, завел свободную руку назад. Его пальцы, привыкшие к точной работе со схемами, теперь действовали с грубой, уверенной силой. Он вошел в Никиту сзади — резко, глубоко, без подготовки, заставляя брата выгнуться дугой и хрипеть, не в силах даже вскрикнуть от этой двойной атаки. — Принимай всё, Ник... до конца, — рычал Артем, и его голос был пропитан грязной, темной страстью. — Я хочу, чтобы ты чувствовал меня везде. Чтобы в твоей голове не осталось ни одной мысли, кроме моего вкуса и того, как я тебя растягиваю. Он действовал беспощадно. Пальцы внутри двигались в такт его бедрам, создавая невыносимый резонанс. Артем намеренно пачкал тишину комнаты словами, от которых кожа Никиты пылала: — Глотай... сучка... глотай меня целиком. Я хочу чувствовать, как твои мышцы сжимаются вокруг моих пальцев. Ты мой проект, Ник. Я переберу тебя по винтику. Запах в комнате стал одурманивающим: едкий мускус пота, соленый вкус кожи и тяжелый аромат возбуждения. Никита был на грани обморока, его глаза закатывались, а из уголков губ стекала слюна, но Артем не давал ему сорваться, продолжая эту изнуряющую, жесткую пытку. — Ты пахнешь как победа, — выдохнул Артем, когда финал стал неизбежен. Он с силой надавил на затылок Никиты, одновременно вводя пальцы на максимум глубины, и излился — горячо, мощно, заполняя его рот и заставляя Никиту содрогаться в конвульсиях от этой запредельной перегрузки. Когда Артем наконец отпустил его, Никита рухнул на матрас, не в силах даже пошевелить пальцем. Его тело мелко дрожало, а в горле стоял ком из невыплаканных слез и удовольствия. Артем лег сверху, придавливая его своим весом, тяжелый и властный. — Теперь ты точно знаешь, — прошептал он в самое ухо брата, — что никакая скорость не сравнится с тем, как я тебя имею.