бьёт — значит любит

Илье было двадцать, когда отец усадил его на разговор. — Илья, нельзя так, — тихо начал он. Будто кто-то умер. Илья фыркнул. Он осмотрел родительский дом, уже чужое ему место. Он уехал из него в девятнадцать лет. Ведь если есть деньги, то почему бы и не жить одному? Сейчас у него было их достаточно. И даже того, что не купить ни за какие деньги — статус и достижения. Но это место…все равно действовало ему на нервы, что-то ковыряло. — Как? — простодушно смотря ему в глаза, спросил Илья. — Жить так, как ты, — глухим низким голосом ответил отец, словно застывший во времени. Они сидели за столом, друг напротив друга. Был день, дома пусто — мама на катке, Лиза в школе, а отец позвал его поговорить. Такое никогда не заканчивалось хорошо. Дом — сухой, без жизни, похожий на клетку, куда ему не хотелось возвращаться. Он любил это место, но любовь делала его рабом. Иначе как объяснить то, что изнутри поднялось что-то похоже на…согласие? — Я прекрасно живу, пап, — откинулся на стуле Илья и усмехнулся в своей колкой манере, — У меня есть все. — Сынок, — ласково позвал его отец, смотря ему в глаза, — Ты многого достиг в спорте. Ты хороший сын, замечательный старший брат. Но со своими девушками… — У меня нет девушек, — оборвал его Илья, — Это…так, подружки. — Как скажешь, — сдался мужчина, отвел глаза в стол, на маленькие крошки, — Но я не могу понять, почему ты…ни за одну не держишься. Ты ни разу не поставил..метку. Последнее слово с трудом, со скрежетом вышло у отца, так словно оно чужое в этом доме. Эта тема до сих пор была для него далека. Он лишь знал, что так должно быть, альфа ставит метку омеге, омега ему. Как по учебнику, которые они с матерью читали, перешептываясь за его спиной на соревнованиях. Словно он…экспонат. Смотреть со стороны, руками — не трогать. — Зачем мне ставить метку, если они меняются? — посмеялся Илья, чуть запрокинув голову. Эти слова тяжелым камнем упали между ними. Пока отец хотел открыть дверь, Илья захлопывал ее. Илья смотрел на отца, тикали часы, гудел холодильник, солнце пробивалось сквозь жалюзи и резало полосами комнату. Как в старые добрые детские годы. Когда все было куда проще. Ему не хотелось сидеть здесь, на стуле перед человеком, который снимал с него кожу, которую он так старался натянуть, чтобы из нее ничего не торчало. Отец не продолжил тот разговор — лишь напряг плечи и постучал пальцами по лакированному столу. Он просто не знал, как подобрать слова — его сын совершенно не поддавался. Упрямый на льду, упрямый в жизни. Мужчина не понимал его запах, очень смутно чувствовал его, как и свойственно бетам. А словами получалось общаться ещё хуже. Илья знал, он видел как его родителям трудно с ним совладать с тех пор, как его вторичный пол стал известен. В семье не было альф, никто не знал ни того, как их воспитывать, ни того как общаться. Он помнил, что мама сидела в гостиной и при свете абажура читала книги в прямоугольных очках, закусывая губу. Взгляд её был тяжелым, глубоко в книге, не замечая как время укатилось давно заполночь. Когда она видела Илью, тут же откладывала книгу под подушку, улыбалась чересчур спокойно и говорила «Илья, иди спать». Она не плакала с той ночи больше никогда, не обвиняла его ни в чем, но Илья прекрасно видел, что она не понимает его, боится. Она уже не видела в нем того Илью, которого могла называть ласково «сыночек», когда обнимала словно держала на расстоянии. Ничего с этим было не поделать. У его отца было лицо, словно маска — знакомое ему очень хорошо. Застывшее, статичное. Он смотрел в окно, на то как ветер колыхал листья, а в лице была растерянность, уход в пустоту. Его догадка внутри подтвердилась и он еле кивнул самому себе, сжимая губы. Нет, точно траур. Надо привыкать и дальше делать вид, что все хорошо. — Пап, — вздохнув, по-простому, даже детски, позвал его Илья, — со мной все хорошо. Отец улыбнулся сам себе, уводя взгляд в пол, на маленькое пятнышко от соуса, которое не отмылось от их паркета. Он покачал головой в стороны, провел по волосам рукой, словно взъерошил мысли. — Мы хотим, чтобы ты был счастлив, Илья. Не чтобы у тебя все было хорошо. Илья не смог посмотреть отцу в глаза. Он увел взгляд в сторону двери. Тихой, статичной, будто декоративной. За нее хотелось уйти. Эти слова отца врезались поперек шестеренок. О чем была речь? Слова отца противоречили его жизни, в которой все было на местах. Какое такое счастье он упустил?

***

Это было утро сентября. Илья встал, как обычно, в шесть утра, чтобы поехать на каток, на первую тренировку. Встал лениво, медленно, тело ломило от вчерашних выкрутасов. Лопатки чесались от еще не заживших царапин. Он натянул на себя серую, большую толстовку, выпавшую из шкафа и тренировочные штаны. В его квартире, на самом верху высотного здания, было пусто, чисто и солнечно, но холодно. Сейчас он посидит немного в телефоне, на кухне и поедет на каток. Он уселся за столом, медленно, как замороженный, еле разлепляя глаза и открыл свой телефон. Поджал босые ноги и шмыгнул носом. Сообщения, звонки, уведомления — весь его телефон кишил ими — шум. Он пролистывал, дальше и дальше, пока не наткнулся на русские буквы в окошке. Это всегда его стопорило — потому что на английском он читал мгновенно, а вот русский с такой скоростью не поддавался. Но слово «Олимпиада» он, кажется, прочитает на любом языке. Он нахмурился, рукой подцепил карамельку, которая лежала одиноко на столе и зашуршал ей, тыкая на плашку. Во рту появился кисловатый яблочный вкус. Илья поморщился и дальше пролистал страницу. Олимпийский квалификационный турнир. Пекин, Китай. Пройдет через неделю. Понятно, к нему не относится. В это время, в Китае будет шоу, в котором он пообещал выступить. Мог бы, конечно, заскочить на трибуны, но зачем? Можно и в записи посмотреть, если будет что-то интересное. Если. Что вряд ли. Он машинально дернул пальцем, вниз и закрыл страницу, но в самый последний момент на экране мелькнуло что-то знакомое. На русском, знакомое? В голову вшиблась одна фамилия, вся вялость испарилась в миг. Илья прикусил конфету, расколол ее своим клыком на пополам и сел ровно на стуле, не в развалочку и навалился на стеклянный стол телом. Он полез в в браузер, затыкал пальцами по клавиатуре так, словно от скорости набора что-то поменялось бы, глазами впился в экран. Ему нужен официальный сайт, он сам лично должен увидеть списки. Открылся сайт, текст, текст, куча ненужного текста. Закрыть. Открыть другой сайт, бегать по нему глазами, искать. Он снова раскалывает зубами конфету. Ищет фамилию и имя, длинные списки. Снова хочет расколоть конфету клыком, но замирает. Нашел.

Петр Гуменник. Нейтральный атлет.

Конфета жалобно скрипнула и разбилась у него во рту. Илья схватился за телефон, сжал его. Кислый вкус яблока во рту взбесил, захотелось выплюнуть конфету изо рта. Этот вкус напомнил ему соленный вкус пота, который он слизал с шеи. Картинки в его голове сами посыпались. Илья глубоко раздраженно вдохнул и выдохнул. Он слышал, что русских атлетов пустят на олимпиаду с оговорками, но почему именно его? Неужели во всей огромной и необъятной России никого, кроме него не нашлось? Он заблокировал телефон, засунул в карман штанов и вышел из квартиры, поскрипывая зубами. Друг об друга.

***

— Слушай, а что мы здесь делаем? Это у Ильи спрашивает его друг, Джунхван, которого он позвал посмотреть мужскую квалификацию. Илья, в кепке, широкой черной толстовке и в очках смотрел на разминку на льду, почти с самых верхних рядов трибун. Слышал как скрипит лед, переписывался с девчонкой с ледового шоу, которая ему понравилась. Может, чего интересного придумают сегодня, прямо перед отлетом можно было успеть. И не раз. — Хотел посмотреть на кое-кого в живую. — Кое-кого? Тебе это зачем? — не поверил ему Джун и покосился на него. После ледового шоу, на котором они оба отплясали, они разговорились в раздевалке. И Илья ему предложил прогуляться сегодня, перед вылетом, но он точно не думал, что этот потащит его в смотреть, как люди из низов рейтинга грызутся за олимпийскую квоту — мероприятие, мягко говоря, не для них. Казалось бы, огромный город, а что делать на этом квалификационном турнире? Просто время тратить. — Интересно, — с улыбкой закусывая губу, все еще смотря в телефон, ответил Илья. — Ты головой об лёд ударился? — выгнув бровь и манерно скрестив руки спросил Джунхван, откидываясь на сидушку. Илья шмыгнул носом. В воздухе не было ничего лишнего — запах хлорки, мороза и пластика. Главное, что свой запах он не чувствовал. Второй рукой он накручивал на палец шнурок от худи снова и снова, представляя себе, как поедет по уже известному адресу к этой красотке и… — Это из-за того русского? — строго, проницательно и в цель. Илья замер. Шнурок соскользнул с его указательного пальца. — Петр Гуменник. Омега. Двадцать три года, — со скепсисом, но холодным прагматизмом в голосе перечислил Джунхван, — Говорят, неплох. Но тебе переживать из-за него? Я бы не стал, если честно, Илья. Сам Джунхван был омегой. Высоким, красивым, острым на язык, его другом уже как пять лет. Они подружились с ним до того, как оказалось, что Илья — альфа, а Джунхван — омега. Никак иначе, как братьев, они друг друга не воспринимали, хотя в сети гуляли слухи, что они встречаются. И это на фоне беспорядочных связей Ильи и того, что Джунхван носит на пальце помолвочное кольцо, а на шее у него метка. Люди — дураки полные. — Отец сказал мне, чтобы я не упускал его из виду, — сказал Илья ровно, словно так оно и было. Илья убрал телефон в карман, заблокировал и смотрел на лед внизу. Одно дело — слышать имя в голове. Другое — в реальности. Сердце кольнуло так, словно Джунхван знал, что Илью и Петра что-то связывало. Он закинул ноги на переднее пустое сиденье, пытаясь расслабиться. — Смотрим Гуменника и уходим, — поставил условие Джунхван. Они уставились на разминку первой группы — ничего не поделаешь. Произвольная программа шла вяло, глаза болели смотреть на программы, которые ставили только чтобы там были элементы, без особого смысла, драматизма. На это Джунхван жаловался Илье весь прокат, качая головой, а Илья добавлял, что и по технике у них полный бардак. А потом на лед вышел он. Даже по тому, как он от бортика откатился в центр катка и встал, ожидая своей музыки, можно было сказать — коньками владел, а на фоне предыдущих участниках, можно сказать — летал. Музыка не заиграла, а Илья уже захотел спрыгнуть вниз, к нему на лед и… — Надеюсь ты принес игрушку, чтобы кинуть ему на лёд, преданный фанат, — подколол его Джунхван, смотря на Илью, который сжал плотно зубы и серьезный уставился на лёд. Он изменился. Не похож на себя. Теперь у него длинные волосы, которые завязаны в пучок, у затылка, лицо заострилось, стало мужским, но не потеряло своей инфернальности — таких линий, изгибов, словно созданных, чтобы получать..удовольствие. Глаза чуть усталые, томные, зеленые, серьезные, губы полные, сухие, по середине небольшая трещинка. Шея длинная, на ней все еще был этот чертов золотой крестик на тонкой цепочке. Тот же самый. Плечи широченные, тело вытянутое, высокое, худое, жилистое. Талия…узкая. Ноги длинные, сильные, стройные. Умелые. Выносливые. Илья знал, в прыжках такие широкие плечи не помогают, а только мешают. Лучше, если соотношение между плечами и бедрами небольшое, как у него самого. Но почему это бесило? Почему так задевало? Ему уже не пятнадцать лет, он давно переплюнул его — да он переплюнул почти всех фигуристов — но почему, снова смотря на него с трибун он чувствовал…трепет? Восхищение? И это зудело в голове. Будто он и не уезжал никогда из Таллина, с того момента, когда увидел его с трибун и тянул шею, чтобы получше рассмотреть, как он катается. Как восхищался тем, что омега был таким серьезным спортсменом, противником. Он прикусил губу вначале проката, а в конце понял — прокусил. Не вытерпел. К концу выступления, Илья не знал, что творилось внутри него, кого он ненавидел сильнее — себя или Петра Гуменника? Что за странное, противное ощущение он поймал, когда смотрел на чужую улыбку после проката? Почему? Джунхван только вздохнул, покачал головой. Он не понимал, что так задевало Илью с этом заурядном прокате, на его вкус. Прозвучала последняя нота, Петр Гуменник застыл льду в финальной позе. Илья спокойно встал с кресла, облизал раненную губу и улыбнулся Джуну. Больше им тут делать нечего — его точно скрутит, если он останется смотреть церемонию награждения. На какой-то квалификации, медалями с которой можно было подпирать шатающуюся мебель. — Пойдём. Голос был обманчиво веселым. И это теперь переживать каждый раз заново, когда будут соревнования, на которые допустят…его? Дерьмо.

***

В октябре, во Франции начался первый этап Гран-при этого соревновательного сезона. Погода была дождливой, сырой и противной. Он, как обычно, стал первым. На прокаты других Илья не смотрел. Шёл по своим делам, не смотря по сторонам. Кажется, его плечи ни разу не расслабились за эту неделю. С отцом у них отношения, кажется, только улучшились, потому что они перестали спорить, но и ближе они не стали. Илья не мог смотреть в его глаза, вспоминая какие-то куски из своей жизни. На афтерпати он вышел в простой для себя одежде — черной блузе без рукавов и серых широких брюках, которые висели низко на его бедрах. Музыку было еле слышно, алкоголь осел в голове, полумрак помогал ему с его минусом в глазах не видеть того, что он не хотел. Тут было скучно. Пусто. Одно и то же. Одни и те же люди. Лезут к нему, липнут. Обычно ему это нравится — внимание — но сегодня оно было как грязь, преследователь за его спиной. Они отвлекали. Он крутил мысли так же, как и бокал шампанского в руке — врачи вчера сказали ему, что если он в том же духе будет прыгать, кости пятки не выдержат. Кто бы мог подумать, что «Quard God» такой низкой прочности? Ведь если он Бог, то его не сломить, да? Если он не прыгнет четверной, значит он не Бог. Замкнутый круг. Петля. А пузырьки из бокала почти исчезли. Испарились. Но он улыбался. Потому что несмотря на травмы, на сложности, он делал то, что любил. С детства он смотрел на каток, на взрослых фигуристов и думал «хочу», а сейчас он был на их месте. И как уйти с этого места по состоянию здоровья? Немыслимо. — Глянь, — кивнул Джунхван, куда-то в темноту, ехидничая. Шелковая рубашка съехала с его плеча совсем на миллиметр и Илья зацепился взглядом за кусочек укуса на его шее. Он вздохнул вымученно, и посмотрел в темный угол, где ни черта не было видно. Илья глянул на Джунхвана, приподнимая брови, как бы ожидая конца предложения. Он не взял свои очки, линзы не надел из вредности — что там было вдали, он представлял слабо. — Ну, смотри внимательно, Илья, — хитро улыбаясь прошептал ему на ухо Джунхван, улыбаясь ему в шею. Близко. Он чего-то ждал. Ждал, когда Илья найдет… Петра Гуменника. Даже сквозь мутную темную пелену перед глазами, он узнал его. Поза, язык тела были его. Лицо слабо подсвечивалось телефоном, который он держал в руках. Волосы обрамляли лицо, пушились. Одежда на нем была до смешного простой — точно не разглядишь, что-то светлое наверху и темное внизу, но ничего вычурного. — Скучает, правда? Такой высокомерный, — отодвинулся от него Джунхван, ловко выхватывая с подноса пирожное, — Приехал в первый раз, занял седьмое место. И то, ему просто повезло. — Ты как обычно — собираешь сплетни, — ответил ему Илья. Илья закатил глаза, отпил выдохшегося шампанского. Кислое, противное. Он стал глубже дышать, его ноздри чуть раздувались, незаметно для других, ища в воздухе эти…еле заметные следы присутствия. Но между ними была стена — среди моря ароматов, он чувствовал только свой, тяжелый и вычурный. Сквозь темноту, его глаза встретились с ним, спустя три года. Петр моргнул словно в глаз попала соринка. Его взгляд был серьезным, отчасти даже пустым. Не таким, каким привык видеть у омег. Он не трепетал, скорее прожигал холодным безразличием. Долго они не смотрели друг на друга — Петя отвел взгляд в телефон, продолжая сидеть вдали от общего веселья. Но для Ильи это тоже не было весельем — максимум шутовством. — Кстати о сплетнях, мне Юн рассказал, — аккуратно, смотря в глаза шепнул ему Джунхван со злым весельем в глазах, — что у него на шее свежая метка, представляешь? В раздевалке увидел. А он не промах — мы тут неделю, а он уже успел найти себе кого-то. По голове Ильи словно прилетела наковальня с самого высокого этажа. Он снова посмотрел на него, знал, что нельзя, что слишком очевидно, что сейчас его взгляд голый и ничем не прикрыто раненный, но посмотрел на высокий белый ворот и представил, что там метка. Чужая. Как же так? Меньше чем за неделю и…метка. От этой мысли его затошнило, захотелось подойти и дернуть ворот вниз, увидеть это своими глазами. К горлу подступил комок, его пережало и скрутило. Он потянулся к своей шее, рукой ощутил как сильно бьется артерия под ухом, прошелся по гладкой коже. У него никогда не было меток и он никогда их сам не ставил. Это ему казалось…неправильным. И видеть, как его омега сидел с чужой меткой на шее — оказалось непосильной мукой. Подойди. Верни. Это он слышал в своей голове, его голос, один из многих. Злой, печальный и изнывающий в боли голос того, кто не имеет уже никакого права, власти делать, то что хочет. Но Илья бы не был собой, если бы не упрямился даже против самого себя. Потому что когда он увидел, что Петр Гуменник встает с дивана, чтобы обнять подошедшего к нему человека, у него к этому моменту внутри уже все остатки святого умерли, если были. А если это тот самый, что поставил ему метку? Если он сделает это снова? Илья ставит стакан с грохотом на стол, ничего не говорит Джуну, который уже с кем-то другим у бока успел разговориться и идет. На его удачу, он знал того, кто подошел в Пете. Это был хорошо знакомый ему запах, смесь древесины и бергамота, который он привык с юниорского возраста ощущать в горле — Миша Шайдоров. Ничего особенного, просто лаконичные объятия, но Илье хотелось оторвать Мише руки за этот жест. — Привет, Миша, — здоровается с ним Илья и улыбается слишком уж вальяжно для себя. — Илья! — он восклицает, и руками прямо стискивает его в объятиях, вдыхая знакомый аромат. В крепких объятиях Миши было тепло, уютно — наверное, именно такую защиту ощущает омега, когда обнимает альфа. Эта мысль пустила в нем новую волну уже какого-то бешенства, не вышедшую никуда агрессию. Когда Миша отстраняется, Илья ужасается самому себе — что за он монстр такой? Вот перед ним лицо Миши — доброе, открытое и веселое, улыбка, брекеты. За всю жизнь Миша и мухи не обидел, Илье никогда плохого слова не сказал, а он стоял, и смотря прямо ему в глаза, хотел…сделать ему что-то не хорошее. — А вы знакомы с…? — оглядываясь сначала на одного, потом на другого спрашивает Миша. Илья приоткрывает рот, берет воздух но Гуменник прерывает его. — Виделись пару раз, — ровно, спокойно чуть кивая Илье отвечает Петр. Илья коротко вдохнул, незаметно и почувствовал только слабый-слабый запах смородиновых листков, который было легко потерять в аромате кожи. Почти ничего. И это расстроило его сильнее, чем он предполагал. — Вы тут надолго? — спросил Миша. Илья лишь пожал неопределенно плечами, смотря прямо на Мишу, но стоял он так, чтобы своим боковым зрением охватить Петю полностью. Может, все же, неправда? Может, показалось? Растяжение, травма, ведь не обязательно именно метка… Они что-то обсуждали с Мишей под внимательное молчание омеги. По Пете с юниорского возраста было заметно, что он нелюдимый. Иногда его поведение на людях можно было рассчитать, как неловкого заучку, который молчит и улыбается. Но за эти годы кое в чем Петя преуспел — он улыбался томно — мягкая, скромная улыбка на сочных губах, изящные движения длинных пальцев, осанка благородная. И, кажется, суетливый и активный Миша совершенно не смущал Петю, даже его громкие возгласы — он наблюдал все с тотальным принятием происходящего, наслаждаясь этим. Даже то, что Миша вцепился в его плечи и тряс его, поздравляя с тем, что он наконец-то, на международных, не развеяло его спокойствия. И тогда Илья заметил, как коротко дрогнул мускул на лице омеги. Ему больно. Значит, все-таки… Что если это Миша поставил метку? Он не чувствовал от Пети никакого запаха, не то что метку. Он прикусил язык, потому что не мог ни опровергнуть, ни подтвердить свои догадки. Но если там нет метки, значило ли это, что Илья… Нет. Если бы он лучше понимал, как работает вся эта непонятная система их мира, может он понял бы это без слов, по своим инстинктам или еще как-то. Что от него надо было на льду? Побеждать. А в жизни? Не ясно. — Мне нужно уже уходить, — жалобным голосом сказал Миша, смотря то на Илью, то на Петю, — Хочу сфоткаться со своими ребятами, из Казахстана. Они столько ждали меня. Так что я пойду. Миша помахал им рукой, и сквозь плотно стоящих в друг другу людей пошел протискиваться, на последок махнув Пете отдельно и крикнув: — Еще увидимся, Петь. Ласковое сокращение имени. Что это значило? Когда они еще увидятся? Сегодня вечером? Теперь у Ильи были все права смотреть только на него, перед собой и искать ответ на свои панические вопросы. Так, стоп. Они что, остались тут только вдвоем? Илья начал бегать глазами по залу, не зная куда деть руки и как начать диалог. Ведь его надо было начать, так? Петя чуть прикрыл глаза и выпил остатки шампанского. — Так себе, — говорит Илья, зависая над видом дрогнувшего кадыка и удлиняя итак неприличную паузу, — шампанское. Гуменник улыбается мечтательно в бокал и осматривается, ища куда можно поставить его. На фоне с суетливым и активным Мишей, Петя казался красивой застывшей статуей, вдумчивым — лишний раз не двигался, словно тек по течению. Он не стеснялся своего высокого роста, как делали многие высокие омеги, а стоял во весь рост, прямо. А люди рядом с ним, роскошно одетые, в блестках все равно проигрывали ему. Было в нем что-то такое, утонченное. — Давай я, — Илья протянул ему свою руку, взглядом указывая на бокал. Петя смотрит ему в глаза, отдает ему бокал и он касается его мягких пальцев на короткий миг. Сердце словно в узел завязывается. Щеки Ильи порозовели, поэтому он быстро отворачивается и ищет официанта. Петя тихо бархатно хихикнул за его спиной, пока альфа подловил бегающего между людьми официанта и поставил на его поднос пустой бокал, закусывая губу. Он разворачивается и видит, что Петя поправляет выбившуюся прядь, заправляя за ухо и откидывает назад волосы. Он открывает шею, которая все еще закрыта высоким воротником рубашки, но это так соблазнительно и невинно выглядело, что Илья не смог сразу взять себя в руки и продолжить разговор, как подобает. Меж таких сладких дум в его голову, словно грузовик на скорости, влетает воспоминание, как он чуть было не… — У тебя был хороший прокат, — говорит Илья, борясь со своим желанием уткнуться взглядом в почти открытую шею омеги взглядом, но вместо этого прикусывает щеку изнутри, чтобы оставаться напряженным, начеку. Что это он только что сказал? Илья коротко зажмурился и неловко улыбнулся, прикусывая кончик языка, цыкая к конце этого мимического переполоха. Не хватало только по плечу похлопать и сказать «молодец», словно ему было лет сорок с лишним. Петю сзади толкает какая-то незадачливая женщина, идущая куда-то напролом под руку с мужчиной в костюме и он делает шаг вперед, оказываясь чуть ближе к Илье. Но он не меняет своей позы, не прячет шею, чуть наклоняет голову и улыбается ему. — Спасибо, — мягко принял комплимент Гуменник, чуть наклоняясь вперед на жалкие миллиметры, — Как твоя нога? Илья моргает, чуть приоткрывает рот и его брови быстро и коротко напрягаются. Сейчас между ними где-то метр, сто сантиметров идеального расстояния, чтобы Илья мог видеть его от макушки и вниз. Прямо по его длинным ногам. Господь. — Откуда ты…узнал? — Заметил, что ты поменял заход на флипе. Предположил, что травма, — просто, как технический специалист ответил Гуменник, приподнимая острое плечо и смотря в окно, по которому барабанил дождь. Боже. Что было бы, если бы Илья чувствовал его запах? Он бы сошел с ума прямо тут. Петя был олицетворением тихой, мягкой силы в полный рост. Внимательный к деталям, не давит, взгляд флегматичный, чуть с прищуром, а тело…такое сильное, высокое. И ведет себя как настоящий принц. Илья почувствовал себя снова мальчишкой рядом с таким статным омегой. У него было много омег, но это первый, и, наверно, единственный случай когда смущается он, а не его…оппонент? Партнер? — Угадал, — улыбнулся ему в ответ Илья, уже чувствуя, что его щеки болят от того, что он не может перестать ему улыбаться, — Только не рассказывай никому об этом. — Конечно, — ответил ему омега, чуть округляя глаза, — Просто…беспокоился за тебя. Простейшая методика соблазнения, на которую Илья ведется. В груди разлилось что-то теплое, густое и уютное — он о нем думал, беспокоился. Илья не мог увести свои пронырливые глаза от него, все проскальзывая чуть вниз и смотря голодным взглядом на длинную смуглую шею, на которой была очень дразнящая родинка. А Петя и не скрывал её. — Спасибо, — сиплым голосом благодарит его Илья и неловко улыбается от такой подставы от своих же связок, которые слишком сильно сжались, — А как ты себя чувствуешь? Вопрос слегка откровенный. Илья замер на мгновение, не веря, что ему хватило наглости такое спросить. Не нарушил ли он своим вопросом какой-то кодекс, который он не читал? Илья скрестил руки на груди и втянул губу в рот на короткий миг, чтобы увлажнить высохшую кожу. А вот у Пети губы были мягкими, напитанные чем-то, такие прямо…идеальные просто. Так, нельзя было долго глазеть. — Душно немного, — чуть удрученно ответил Петя. Вообще, Илья спрашивал не об этом, а о спортивном здоровье: как кости, мышцы, связки и сухожилия и так далее… Но в такую ловушку попасть легко, даже если ты понял, что она тут стоит. Петя ничего не делал, а управлял им настолько умело, что Илья искренне считал, что это все он. — Я могу тебя увести отсюда. Куда-нибудь, — выпалил Илья, не подумав, — Если ты захочешь. Или может, не знаю, на улице дождь. А у меня нет зонта, но есть пиджак где-то, который я снял. Могу принести. И перекусить можно. Где-нибудь. Если хочешь, конечно. Петя улыбнулся в свое приподнятое плечо, и смущенно поднял не него свои зеленые глаза, которые, кажется, заблестели. Или это так свет прожекторов упал? Омега медленно, словно застывший, поднял свою руку и погладил себя по шее мило, неловко, заманчиво. — Знаешь, почему-то захотелось, — тихо-тихо, на границе слышимости согласился он. Он согласился. Илья вдохнул больше воздуха в себя, чем должно и грудь заболела от лишнего, но он широко улыбнулся ему, даже не пряча свои клыки, которые старался не показывать омегам. В этом, вроде как, не было ничего такого, но он не хотел, чтобы это видели как жест какого-то…подчинения. И сейчас это был просто искренний жест, который он хотел сам подарить. Илья просит подождать его, уходит обратно в угол, от которого пришел и видит, что Джун уже много выпил шампанского и шумел вместе с японскими фигуристами, явно перемывая всем до кого дотягивался его взгляд косточки. Илья забирает свой серый пиджак, висящий на спинке стула, стараясь сдержать свою мечтательную улыбку чуть прикусывая губу. Да, Джун что-то сильнее обычного шумел сегодня. — Я пойду, — говорит он смеющемуся корейцу, который допивал уже, наверное, десятый бокал шампанского. — Ну нет, Илья, веселье ведь только начинается, — тянет он, улыбаясь широко-широко, что даже глаза превратились в щелочки. — У меня другие планы. — И где эти твои «планы» стоят? — вытягивая шею, и подходя ближе к Илье на шатких ногах, спросил Джун прищуриваясь. От него пахло шампанским и розами — его натуральным запахом омеги, совершенно обычным, ничем не примечательным. Илья посмотрел сквозь снующих людей на Петю — благодаря своему росту он возвышался чуть над другими головами и было легче заметить его. Но Джун, конечно, как всегда все понимает сразу же, быстрее чем Илья успевает заметить, что стоял и пялился на Петю с улыбкой, трепетно сжимая гладкий тяжелый пиджак в своих влажных руках. — Серьезно? Этот русский? — искренне удивился Джун, толкая его в бок и закидывая руку ему на шею, чтобы не отшатнуться на ногах в сторону. После чего он шепчет ему, серьезно, не как пять секунд назад, даже угрожая: — Только не трусь. Он же нравится тебе по-настоящему. Уши Ильи чуть порозовели, когда он понял как оно выглядело со стороны: он уводит омегу с вечера, вдвоем, словно желая остаться наедине. Они что…сейчас останутся один на один? Он пролетал мимо других людей, пружиня ногами, не выпуская из поля зрения Петю, желая еще быстрее к нему подойти, словно все его тело было наэлектризовано от предвкушения, от желания: остаться наедине. Просто так, чтобы можно было быть искренними. На улице и правда идет дождь: мелкий, холодный и немного неприятный. Они стоят бок о бок, под козырьком. Асфальт, брусчатка блестела в темноте, в ней отражались огни ночного города. Было тихо, на улице никого, кроме машин не было. Петя облокотился чуть об стену, прикрывая глаза и улыбаясь одним уголком губ. — Так лучше? — поинтересовался Илья, смотря как летают волосы Пети от ветерка, который доносит до них проезжающая по дороге машина. — Да, — низко, тихо и ровно ответил Петя, — Намного. Улыбка стала шире на секунду, а потом он открыл глаза и оттолкнулся от стены. — Прогуляемся? Ответа Петя не ждал и вышел из укрытия, будто совершенно не замечал как дождь, мелкими капельками мочил его одежду. Капельки застревали в его чуть пушистых волосах и тоже ловили искусственный свет с улиц. Илья тут же дернулся и осторожно накинул на широкие, чуть съежившиеся от холода плечи омеги пиджак, стараясь не касаться шеи поправлял воротник сзади. Петя не дернулся, не замер и не отшатнулся — повернул к нему голову, его нижняя губа чуть отлипла от верхней. — Спасибо, Илья, — прошептал он, руками натягивая пиджак на себя. Илья судорожно выдохнул, сглотнул и убрал руки от пиджака, слушая, как его сердце забилось сильнее, резче. Он провел своей шершавой, горячей ладонью по шее, ощущая что она горит и прикусил губу. Кажется, в этот момент запах Ильи усилился, загустел вокруг. Петя хмыкнул, никак это не прокомментировав. Похоже, что сам Петя принимал сейчас очень сильные блокаторы, потому что Илья очень скудно чувствовал его запах. Может, он стал так делать из-за него? Из-за того, что произошло в прошлом, чтобы не повторять тех многочисленных ошибок? Илья замешкался, вспоминая, что они натворили, когда они подростками, которые не могли контролировать свою природу. Ну, он особенно. Как этот второй, на тот момент, в его жизни секс стал, наверное, самой развратной картиной на всю его жизнь. Даже сейчас, вспоминая как у него отлетела крыша в тот день, что он делал и как, жар подступал к лицу и щеки начинало щипать. Сожалел ли он? Нет. Повторил бы? Однозначно. Но сейчас все было иначе: голова у него была ясной, желание — оно никуда не делось. Оно просто залегло на дно, стало контролируемым. И Илья бы не хотел делать ничего такого, что…выглядело, как насилие, если прищуриться. Тем более что, у Пети возможно, под рубашкой свежая метка. Возможно, да. — Куда мы идем? — спросил его Петя, осматривая крыши зданий. — А ты куда хочешь? — Не принципиально, — пожал плечами Петя. — Тогда можно в стейк-хаус. Тут недалеко, — кивнул Илья вперед, — Ты мясо как — любишь? Петя повернул к нему голову, улыбнулся глазами и кивнул. Немногословный, мягкий и такой правильный. Подходящий. Еще и расслабленный — в такой-то момент? Точно ли он соглашается, потому что хочет или это просто…вежливость? Манеры, как никак. Они молча дошли до небольшого заведения, уже с улицы вкусно пахло мясом. Внутри было совсем немного людей, пахло перцем и разными специями. Желтые лампочки освещали зал, наделяя это место каким-то теплом. Присели они в углу, чуть подальше от людей, которые расселись посередине. Петя аккуратно снял пиджак и повесил его на спинку стула, смотря на Илью. Кожа Пети была мокрой, на его нижней губе скопилась вода и уже становилось капелькой, которая еще немного и упала, но он вовремя убрал её своим большим пальцем. Илья подвис. И Петя это заметил, предусмотрительно ничего не говоря и смотря на него в ответ. Волосы мокрые, уже начинали чуть сильнее пушиться из-за влаги. Да, и после этого Илье нужно было отвлекаться и смотреть на меню? Просто ужас. Они делают заказ, Илья берет просто кусок мяса, а Петя долго мучает своим английским бедного француза, который подбирал ему что-то на его вкус. По итогу он выбрал стейк с кровью и отпустил парня, который заметно нервничал перед ним. Да, Илья понимал — он и сам немного волновался рядом с таким-то парнем. — Стейк с кровью? — спрашивает Илья и довольный, сам не зная чему, улыбнулся. — Да. Мне нравится, — чуть откинувшись на стуле сказал Петя, — А тебе? Дыхание Ильи чуть украла это простая, вежливая фраза, которой поддерживают диалог. Но именно сейчас, он был взволнован мыслью, что Пете интересно, что он любит. Даже если это просто…из вежливости, ему приятно. Его открытые плечи покрылись мурашками. — Я люблю где побольше соли, специй, чтобы долго жевать, — ответил Илья, закидывая ногу на ногу. — Точно, — прищуриваясь в потолок и скрещивая на груди руки говорит Гуменник, словно поймал озарение, — С клыками удобнее наверное. Илья пожал плечами, беря секунду на размышление. — Может быть. Но суть в том, что это сложно, а мне нравиться упрямиться. — Звучит логично для спортсмена, — кивает Петя. Ему приносят стейк на большой вытянутой тарелке, с простеньким салатом сбоку. Но он не касается своей еды, смотря на Илью, ожидая, когда и ему принесут его заказ. Хотелось было сказать, что его ждать необязательно, но так было…приятно. Есть вместе. Сидеть вместе. — Как у тебя прошел сезон? — спрашивает Илья, постукивая пальцем по деревянному столу. — Неплохо. Я еще набираю форму, но я доволен своим выступлением, — улыбнулся в стол Петя. Щеки омеги порозовели уже от тепла внутри, кожа высохла, а длинные ресницы все еще прятали глаза под собой. — Да, — простодушно ответил Илья, подпирая подбородок ладонью, — Ты пока привыкаешь ко всему. Потом будет проще. Петя кивнул и сделал короткий глоток воды из стакана. Потом он потянулся рукой к верхней пуговице рубашки и расстегнул её — видимо, стало жарко от мяса, которое было перед ним. Недостаточно, чтобы Илья подтвердил или опроверг слухи про метку, но достаточно, чтобы у него перехватило дыхание. Боже Милостивый. И тогда перед тоже ставят его заказ, все как он любил — жесткое, маринованное мясо. Они ели почти в тишине и Илья лишь украдкой поглядывал на то, как умело Петя обращался со столовыми приборами. Не получалось отвлечься ни на что другое, кроме как на него — человека, который еще месяц назад вызывал в нем такие противоречия, что он ушел, не смотря как его награждают золотой медалью. А сейчас все поле зрение Ильи, все мысли были заняты им. Этим коротким, уже прошедшим сквозь его пальцы мгновением. Легко было злиться вдали, но вблизи, разговаривая с ним и храня в памяти каждый пойманный им взгляд в Илье просыпалась нежность, не оставляющая место ничему другому. Он тонул в этом вечере и не хотел, чтобы его кто-то спас. Когда наступило время уходить, Илья заплатил за них сам. Петя хотел было возразить, но Илья сказал ему, что это он его пригласил, значит и угощать тоже ему. На улице к тому моменту уже закончился дождь. Пиджак Илья держал уже в своих руках, не накидывая на плечи. Он бы, конечно, отдал бы его без вопросов, но вот это уже было бы перебором, слишком навязчиво. Они ждали, когда придет такси, уютно и молча. — Я, наверное, пройдусь еще немного перед сном, — сказал Илья, смотря на дорогу, — А ты поезжай. Смотрел он на дорогу и ждал, когда приедет машина. Но, на самом деле, в его голове была только одна мысль — чтобы такси не приехало. Чтобы они еще немножко побыли рядом, просто стояли вот так, разделяя что-то. Как раз к этому моменту показалась желтая машина и остановилась у фонаря. Илья открыл дверь заднего сиденья. — Спасибо за вечер, — сказал Илья, чуть заторможенно улыбаясь, придерживая дверь машины. — Тебе спасибо, Илья, — улыбнулся ему в ответ Петя, — Еще увидимся. Илья кивнул и взглядом следил за тем, как Петя садиться в машину. В свете фонаря, под белой рубашкой, на короткий миг, когда Петя садился он увидел пятно. Нет, это был не синяк, не краска — это был след от зубов. Это метка. Он отвернул голову, прикрыл глаза, глубоко вдыхая и выдыхая. Нет, не здесь, не сейчас. Илья улыбнулся Пете и помахал ему рукой на прощанье, смотря на него сквозь окно машины, в последний раз ловя его взгляд на себе. Это все не имело никакого смысла. Надежда разбилась у его ног. Ну, и кто в этом был виноват? Конечно он сам. Если бы тогда ему хватило смелости поставить метку, может они бы не пришли к этой точке — где у Пети на шее след от чужих зубов, а Илья только и ищет все более бессмысленные связи в другими людьми. Но вот Илья стоит один, на мокрых улицах Франции, а Петя далеко, до него не дотянуться. Он горько усмехнулся. Все же, если тебе нужен кто-то, его никем не заменишь.

***

Следующая их судьбоносная встреча случилась в Канаде, на следующем этапе Гран-при. На этот раз они стояли бок-о-бок на пьедестале: Илья, естественно, на первом, а Петр занял третье место. Они стояли рядом, вплотную в свете софитов и гула толпы. Илья стоял боком, но не мог оторвать глаз — с прошлой встречи он стал еще краше. Будто нарочно, он распустил свои в волосы на награждение, был очень гордым за медаль, не мог выпустить её из рук, и даже его привычная маска спокойствия треснула — на губах была довольная, но аккуратная улыбка. Вот он, Илья, самый главный человек сейчас на всем стадионе, снова первый — какой уже по счету раз? — но он не думал о себе, о том, сколько пота скатилось с его лба, сколько родители потратили нервов и сил и продолжают это делать каждый день. Нет, он смотрел на Петра Гуменника. Почему он казался ему такими далеким, недосягаемым, хотя стоял здесь, ниже него на пьедестале? Илья коротко вздохнул, выловив в общем котле его аромат: смородины и мяты. Запах был чистым, свежим и чуть сладким на конце. И тогда до него дошло. Так было потому что Петр Гуменник — это Петр Гуменник. Он родился, стал омегой и у него не было никаких к себе вопросов, и у других к нему — тоже. Он просто был собой. И в этом был секрет. Поэтому его лицо так светилось — вот оно, счастье. Теперь он понял о чем отец говорил — об этой легкости, блаженстве, которого он лишился однажды. И в нем, правда, этого уже давно не было — радости. Но рядом с Петей, смотря на то, как он рад, Илья и сам заулыбался. Его сердце словно заново запустилось, потому что он рядом с тем, кого, кажется, уважал, кто ему…нравился. По настоящему. У которого ему было чему поучиться, кем он не мог перестать восхищаться уже, наверное, никогда. В этот день была сделана интересная фотография: как Илья Малинин, с улыбкой до ушей и американским флагом за спиной, обнимал нейтрального атлета, который завоевал бронзу. Вот тогда он был счастлив.