бьёт — значит любит

Пете было двадцать три, когда понял — за все в этом мире есть цена. Тогда, когда он встретился на соревнованиях с альфой, чуть старше него, сильнее, тот шепнул ему секрет. — Если на тебе метка, то тебе легче жить. Потому что омеги — зависимы от гормонов, чувствительны к ним, в мире запахов они — как рыбы в воде. А так уж вышло, что у Пети была такая лошадиная доза блокаторов, что он перестал чувствовать феромоны людей. Он оказался совершенно один. Это сдавливало его в тиски, в клетку. Впервые за свою жизнь он начал терять контроль над самим собой. Потому что он не чувствовал ничего вокруг себя. Ни единого запаха. Тогда, перед этим альфой, его потряхивало от мандража перед концом сезона. А ведь на кону была олимпийская квота — одна единственная на всю их страну, где полно талантливых фигуристов, альф, которые не мучались, как он. Он взглянул в его глаза, полные жажды, наверное власти. Да, он хотел им обладать, пусть даже на секунду. Но Петя согласился, потому что ставка была слишком высока. Потому что не было таблетки, выпив которую ты перестанешь боятся остаться один. Было больно. Без приукрас. Эта была темная, пыльная подсобка. Острые зубы въелись в его кожу, он закусил свою губу и зажмурился, пальцами сжимая крепкие напряжённые волокна мышц плеч альфы, который прижимал его к стене. Петя слышал, что в этот момент омеги отвлекаются на запахи, которые смешиваются в воздухе. Но ему не на что было отвлечься — он чувствовал эту боль сполна. От начала и до конца. В глазах стояли слезы, но потом он почувствовал облегчение. Да, именно его. Словно он задышал по-новой, груз спал с натянутых плеч и голова очистилась от страхов. Он не сдержался и простонал на выдохе рвано, прикрывая мокрыми ресницами глаза и обмякая в руках незнакомца, упираясь лбом в его жесткое плечо. На тех соревнованиях он катал чисто, без помарок. Он нежно улыбался в объектив камеры и чувствовал, что под костюмом, корочка от укуса присыхает к пластырю. Потом будет больно отдирать. Но как же было правильно — он был не один, на одно мгновение. И этого было достаточно, чтобы он перестал изводить себя мыслями, что с ним что-то не так — метаться из стороны в сторону. Его выбрали один раз. Он получил золото. Вторая метка — ещё одно золото. Метка — золото. Метка — золото. Такая была закономерность. Такая была цена. Его жизнь превратилась в механизм. Он ставит метку и выигрывает. Чтобы все работало. И все было проще простого.

***

Петя входит в раздевалку. Только что прошел еще один этап Гран-при по России и он снова, как и он предположил, выиграл. Он улыбался в металлический шкафчик, одним уголком губ и массировал, разминал шею. Сейчас нужно переодеться и идти на пресс-конференцию, разговаривать с журналистами. Внутри у него бурлило удовлетворение, тихо, почти незаметно переходило в радость. Снова первый. Он тянется руками за спину и цепляет костюм, стаскивая с себя. Нечаянно задевает пластырь и он отклеивается, с едва слышным треском обнажая алеющую свежую рану на шее. Петя поморщился. Придется клеить заново. — Новая что ль? — удивляется Влад, подбородком кивая на его метку. У Пети ни один мускул не двинулся на лице. Но в груди что-то треснуло. — Да, — отвечает он, вешая костюм на вешалку и застегивая молнию. — И кто поставил? Тот хоккеист, с которым тебя на камерах застукали? — глотая воду из бутылки, уточняет буднично парень. Петя вспомнил эту фотографию равнодушно — сняли, как всегда, исподтишка. Удачно, что на фотке они только разговаривали, хотя если у человека есть глаза, он поймет, что там происходит. Все же, даже через фотку видно, если между людьми что-то происходит. Особенно если это вечер, темная улица и никого вокруг. В сети тогда поднялся шум, потому что, конечно, альфа мог хоть каждый день менять себе пару, но если омегу просто заметили рядом с альфой — это уже удар по имиджу. Петя, как всегда, выбрал стратегию молчать. Но не с Владом, конечно. — Нет, другой, — отвечает Петя и натягивает на себя простую тренировочную кофту. — Ого. Вы ведь долго… были с друг другом, — задумчиво вспомнил Влад, — А кто сейчас? — Ты его не знаешь. Влад фыркает и хлопает шкафчиком. Наверное, он обижается, потому что думает, что у Пети там бурная личная жизнь. Как бы не так. Влад идет за его спину и падает на скамейку, пристально следя за Петей с каким-то ехидством. Руки он сует в карманы и прячет подбородок под воротом белой олимпийки, зубами цепляя металлическую собачку. — Не знаю? Откуда он? — Не помню, — пожимает плечами Петя, просовывая в рукава олимпийки руки. — И тебе все равно? — не веря ему допытывается парень. — Когда как. Петя разворачивается к нему лицом, спокойно смотрит ему в ответ. Карие, живые глаза Влада пытливо разглядывали его, словно пытаясь пробрать под кожу, разыскивая там что-то живое, настоящее. Всегда он был таким — любопытным, нежным даже для беты. У него было всегда множество вопросов, как это все работало. И выбрал он максимально невозмутимого человека для комментариев. И моменты для таких разговоров тоже подходящие. — А ты со всеми…эм, — он запнулся и продолжил: — Продолжаешь? Петя разворачивается лицом к шкафчику, перевязывает хвостик, отстраненно думая — что имел ввиду Влад? Секс? Отношение? Пораскинув мозгами, вспомнив все, что было понял — ответ, в целом, один. Ничем не отличается. Петя берет с полки новый, широкий плотный белый пластырь. — Нет, — отвечает Петя, захлопывая шкафчик. Звук холодный, резкий и отдает эхом в пустой раздевалке. Влад ежится и смотрит на Петю, его показушно расслабленную спину. В тишине Петя отклеивает защитный слой от липкой стороны пластыря и умелым точным движением наклеивает на метку. У Влада просыпается это еле заметное в воздухе сострадание, которое Петя чувствует лопатками. Сейчас будет еще один вопрос. — А это больно? Петя разворачивается медленно с легкой улыбкой, он застегивает олимпийку до горла, и встречается с искренним, добрым взглядом друга. Влад поджимает губы, ожидая, что Петя ему скажет. В его больших темных глазах было неспокойно. — Да. Но это того стоит, — отвечает Петя прикрывая глаза. Влад кивает и нервно постукивает ногой по полу. Что-то его тревожит. — Почему ты спрашиваешь? — интересуется Петя, перевязывая свой хвостик во второй раз, зачем-то. — Просто, знаешь… Эта тема с метками снова поднялась. А я все еще не понимаю её. Вот мне и стало интересно, — отвечает Влад вскакивая со скамейки. Он отмахивается, улыбаясь: — Ладно, пошли к прессе. А-то нас там, наверное, заждались уже.

***

Петя сел на кресло посередине стола, учтиво чуть поклонившись прессе. Он устроился на стуле и терпеливо ждал, когда все медалисты — Влад и Коля — усядутся на места. Петя потыкал в микрофон, проверяя работает он или нет, глотнул воды и когда шебуршание по сторонам окончилось, сел ровно, расправил плечи и улыбнулся. В теле чувствовалась легкость, приятная расслабленность. В воздухе — лишь запах пластика. Первым микрофон взяла женщина в очках и короткой стрижкой. Она тут же обозначила: — У меня вопрос к Петру. И продолжила: — Петя, у тебя сегодня был шикарный прокат. Поздравляем в первым местом. И как ощущается выступать здесь, в России после того, как вышел на международную арену? Отстает ли наш стиль катания? — Спасибо. Да, это было очень празднично, много людей приходило, — оглядываясь по сторонам и избегая прямого зрительного контакта, отвечал Петя, смотря в потолок, — Люди на трибунах меня очень поддержали, за что им всем большое спасибо. Насчет отставания, не сказал бы, что почувствовал его. Даже удалось бронзу в Канаде получить, чему я очень рад. Думаю, что уровень нашего фигурного катания более чем достойный. Женщина поблагодарила его уже мимо микрофона, улыбнулась и села обратно. К микрофону подошел мужчина, которого Петя не помнил. Может это был… — У меня есть серия вопросов к Петур Гуменнику, — тон у него был напористый, уверенный, резкий. Петя кивнул, собрался и слушал. Расслабленность после той женщины тут же прошла. — Хочу поднять тему вторичного пола в спорте. Весь зал напрягся, где-то в углу с грохотом упал телефон, а Влад, кажется, замер с бутылкой в руках и покосился на него, но Петя не двинулся, даже не моргнул. Давно СМИ не обращали внимания на то, что он — омега. Примерно целый день. Долго держались. Он прикинул в голове: наверное его снова спросят о той несчастной фотографии, которую уже вторую неделю обгладывают. И ждали, когда появиться новый скандал. — Недавно Илья Малинин выступил с заявлением по поводу меток. Вы ведь знакомы с ним? Воздух застрял у него в груди, словно там была пробка. Сердце кольнуло. Метка зачесалась. Фантомный запах — древесный, травяной — пробился через пластик. Настолько четко, что казалось он витает прямо здесь, в воздухе, а не его галлюцинация. Взгляд от мужчины он не увел, но и на риторический вопрос ответа не дал. В горле не было слов. Он сглотнул вязкую слюну. Воспоминания о запахе не уходили. — Я его процитирую: «Метка — это серьезное дело. Я думаю, что это глупо ставить её, хорошо не подумав». Петр, что вы думаете по этому поводу? Считаете ли вы эту практику актом цинизма? Особенно интересно твоё мнение на этот счет. Совсем недавно вы общались с Ильей, а вчера он высказался таким образом. Что скажешь? Кажется, что вы с Ильей совершенно противоположных взглядов. Зал замер. Он чувствовал, как Влад жжет его левое ухо сожалеющим взглядом. Вот о чем он ему говорил в раздевалке. Наверное жалел, что не сказал ничего. Петя выдержал паузу, чувствуя, как внимание всех в комнате сходиться в одной точке, улыбнулся сдержанно и наклонился корпусом к меленькому микрофону перед собой. Он взглянул прямо в объектив камеры, чего обычно не делал. Во всем зале было слышно только его дыхание, волны которого ловил микрофон. — Это дело каждого. В конце концов, спортсмены — люди и ничто человеческое нам не чуждо. Всем нужно сострадание, тепло, насколько я знаю, хотя, возможно, я чего-то в этом не понимаю. Он отклонился назад, на спинку стула и повернул головой в сторону Коли, смотря как он чешет затылок и смотрит по сторонам, растерянный. Для него такие страсти на взрослых соревнованиях были все еще в новинку. Но этот прыткий, низкий мужичок не отошел от микрофона после скользящего мимо скандала ответа, он вцепился в него своей пухлой ладошкой с обручальным кольцом и не убавил своего напора. — На международной арене сейчас идет волна скандалов. Ставиться вопрос: результативнее ли спортсмены с метками? Кто-то даже говорит о запрете меток для атлетов на соревнованиях. Сейчас ты — ведущий мужской одиночки в России. Какого выше мнение? Раздражение. Оно защекотало его нос, он шмыгнул легонько и не позволил, чтоб хотя бы одна душа увидела, что ему есть до этого дело. Снова наклонился к микрофону и, уже задумчиво глядя в потолок, начал свою медленную, размеренную речь: — С меткой или без, я делаю свой максимум, как и любой добросовестный спортсмен. Она не влияет на результат, потому что это часть нашей природы. Вы же не станете запрещать спортсменам есть? Потому что это естественная потребность. Как и метки. Петя улыбнулся криво и отклонился от микрофона. Он даже не заметил, как колкость вырвалась из его рта. Репортер, кажется, довольный его ответом, отпускает микрофон и уходит, ухмыляясь в телефон. Снова эта пустота — Петя не понимал, что этот мужчина от него хотел, но он что-то у него точно забрал. Влад смотрит на него. В его глазах читались извинения, но еще… Там было что-то горькое, маленькое. Пока не понятное Пете. Влад это быстро сморгнул и потянулся к микрофону, отвечая на вопрос о своей прошлогодней травме. Внутри Пети кусался стыд. Метка под одеждой горела. Словно она — чужая на его теле. Ошибка. Грязь. Глупость.

***

Начало декабря, Япония. Петя приехал на международный этап Гран-при. Один — его тренер, Вероника Анатольевна, по семейным обстоятельствам не смогла быть с ним. Было непривычно тепло и влажно для зимы. И странно: на улице ни одного сугроба. Тело перед короткой ломило. Петя разминался перед льдом, а мышцы были каким-то вялыми, не гибкими. Он раздраженно подвигал плечом, прикрывая глаза и ощупал пластырь на шее, надавливая. Метка почти сошла, он не успел по срокам её обновить. Раньше проблем с тем, чтобы освежить укус не было, но прямо перед отлетом в Японию он поругался с альфой, который помогал ему. Поэтому и метки на нем, можно считать, не было. Он уже начинал замечать симптомы, которые появлялись из-за таблеток — повышалась температура, постоянно хотелось пить и как-то…тоскливо становилось. С этими мыслями он подошел к автомату с напитками. Долго щурился, пытаясь понять как он работает. Все на японском. Но должна же тут быть какая-то система… Пока все, что он понял так это то, что в Японии разговаривает вся техника, как в киберпанке. Этот светящийся, как диско-шар, автомат повторял одну и ту же наигранную фразу, которая значила одно — воды ты не получишь. Сфокусироваться он никак не мог, глаза сушились от света, болели, хотелось их прикрыть, а не смотреть на яркие мерцающие баночки соды за стеклом. — Тут вот так вот, — услышал он хрипловатый, женский, а главное русский голос со стороны и его чуть откинуло от автомата. То ли ветром, то ли энергетикой этой женщины. Петя просмотрел её невзначай, боковым зрением. Она была невысокой, стройной, одетой в серое плотное пальто, со светлыми волосами, скрепленными в крабик. Женщина тыкнула в автомат один раз и бутылка с грохотом упала в кармашек. Одним движением. Позор какой-то. — Спасибо, — хрипло ответил Петя и повернул голову, встречаясь с… Знакомые глаза. Сердце быстро-быстро забилось, как птичка в клетке. Это же мама Ильи Малинина. Что она здесь делала? На соревнования ведь всегда ездит отец… Петя напрягся, но вежливо улыбнулся. Было не по себе, хотя она и была бетой. Хотелось выпрямиться ходить по струнке. Он судорожно вдохнул и не поверил себе же — он учуял слабый, еле-еле слышный запах трав, который исходил от мамы Ильи. И, против здравого смысла, вдохнул его сильнее. Это могло ему показаться запросто, это мог быть запах чистящего средства или порошка, но он позволил себе зацепиться за него. — Здравствуй. Как у тебя дела? — сказала она так, будто они только вчера виделись. — Удовлетворительно. Женщина улыбнулась. Холодный ветерок задел его голую, влажную шею и по телу поскакали противные мурашки. Какое-то нехорошее предчувствие у него было. — Надеюсь, — слегка прищурилась Татьяна, — что вы с Ильей дружите. Сказала она это намеренно легко, но давяще, как умели делать все мамы. Петя улыбнулся плоско и посмотрел себе под ноги, пряча глаза за пушистыми ресницами. Ну, как сказать…смотря что считать за дружбу. Публичную перепалку она считает за дружескую драку? Или другие сцены? — Конечно. И как бы подтверждая, добавил: — Передайте ему привет, — и Петя развернулся вполоборота назад, откуда и вышел. Он уже хотел попрощаться, но Татьяна опередила его, не отпуская пока что. — Он будет рад, — улыбка и её мягкая ладонь похлопала его по плечу. Петя вздрогнул от мурашек, которые прошлись по его телу и лишь кивнул. Теперь он был уверен — это был запах Татьяны, шалфей. Странно, что он чувствовал через блокаторы запах беты, но… наверное ему было пора пить свои таблетки. Ему хотелось уйти. Не только потому что Татьяна напоминала Илью, а потому что она будто видела его насквозь. Нет, всего видеть она не могла, но что-то уже разглядела. И не говорила об этом. И в этом коротком обрывке запаха тоже было мало чего о ней сказано. — Вы с ним встретитесь скоро, — она пару раз похлопала его по плечу и с улыбкой ушла по коридору назад, отбивая торопливый ритм своим толстым каблуком казаков. В голове у Пети повисла громкая и тяжелая тишина. Он смотрел, как эта женщина уходила вдаль, как её волосы в крабике чуть подпрыгивали, а пальто развевалось. На его плече все еще осталось её нежное материнское касание. Скоро, значит. Петя это итак знал, но… теперь угроза стала реальнее некуда. По крайней мере, не на тренировках — они в разных списках. Уже неплохо для его концентрации. Петя покосился на автомат. Его мерцающие огни были такими же резкими и яркими, как и пять минут назад. Ну, теперь он хотя бы молчит. Он глубоко вздохнул, почесал пластырь с затягивающейся меткой и пошел обратно, в зал. Он старался не думать о том, что будет делать, если вот так увидит Илью. У него было еще много работы.

***

— Мда, — говорит Джунхван, отбивая белый мячик рукой в сторону Миши, — Ну и сезон вышел. Они тусовались на улице — Джунхван, Петя и Миша. Вчера они откатали короткую программу, сегодня был перерыв. Фигуристы, после утренней тренировки, торчали на диванах, ожидая заливки, когда Миша нашел в зале белый волейбольный мяч. Честно, Петя не знал почему Джунхван согласился — он выглядел очень важно, ходил чуть задирая подбородок и казалось, что в мяч на парковке играть точно не согласиться, но похоже, его что-то заинтриговало в Мише. Может, его простота? Петя был предварительно на шестом месте, что неплохо, учитывая помарку на лутце — он его не докрутил, почему-то. Миша — четвертый, а вот Джунхван — седьмой. И он, похоже, этому не сильно-то и рад. — Чего это ты? — легко, без задней мысли спрашивает Миша, отбивая со звоном мяч в сторону Пети. Петя тянется левым запястьем и отбивает мяч Джунхвану. Он, хмуриться, кажется недоволен, что мяч снова к нему прилетел. А может он поражался тому, что Миша так фамильярно с ним общался. Сильный ветер трепал петины волосы из стороны в сторону и хвост уже совсем распушился. Тут он чувствовал только свежий, влажный воздух, который холодил его голову. От укуса на его шее остался еле видимый след, лишь корочка, на которой еще держался его гормональный фон. Он то и дело поправлял волосы в районе шеи, словно проверяя на месте ли была она. Может, если придержит рукой, она не испариться? — Потому что Малинин зверствует, как всегда, — закатывая глаза и особо сильно, с хлопком бьет рукой по мячу в сторону Миши. — Как всегда, — отбивая грудью, с игривым весельем отвечает Миша, без особых проблем, — Чего тогда хмуриться? Мяч летит куда-то совсем мимо Пети. Он еле успевает отбить его Джуну, спотыкаясь. — Да, но от этого не легче, — отбивая мягкую летящую подачу Пете отвечает Джун, — Он точно поставит новый рекорд послезавтра. — С чего ты так уверен? — шутливо сверкая своими брекетами ответил он Джуну, — Лед скользкий. Петя отбивает предплечьями мяч, как волейболист почти, но подача кривая, мяч съехал по коже. Мяч укатился вдаль, но никто за ним не пошел. Повисла тишина — Миша задумчиво глядел на Джунхвана, покосившись единожды на Петю. Он много времени соревновался с Малининым, но совсем не понимал, что ему говорит омега. О чем была речь? — Все равно не понимаю. Объясни, — без единого подвоха в чистых от злых помыслов глазах просит Миша. — Он же рвёт и мечет, не заметил? Еще и мама приехала, — с тоном взрослого, знающего родителя отвечает Джун, щурясь из-за солнца. В голове у Пети вспыхивает образ — мама Ильи. Похожая на него, даже слишком. И правда — ведь почти всегда с Ильей был отец. Почему приехала она? — Я ничего не заметил, — вмешивается Петя впервые. Миша, все же, решил сходить за мячом, отходя от них поодаль. Джунхван смотрит на Петю и щуриться. — Петр, и ты туда-же? — укоризненно, с ухмылкой отвечает он и с темной искрой в своих зрачках, — Ты-то должен знать. Сердце пропускает один мучительный болезненный удар. Но внешне Петя не меняется — смотрит в ответ, робко улыбается одним уголком губ, пожимает плечом. Откуда ему знать? Он ничего не чувствует. — Тебя никто не понял, переведи, — говорит Миша, кидая мяч Джуну. — Серьезно? — покачивает Джунхван головой, вздыхает и с раскатом бьет по мечу обратно Мише, — Мама Ильи всегда с ним, когда он ставит рекорды. — На что ты намекаешь? — полутоном спрашивает Миша, и мяч рикошетит, закручиваясь в сторону Пети. Что-то колючее добралось до Пети, в затылок. Зудящее предчувствие скреблось, но он надеялся, что оно не оправдается. Мяч соскользнул с руки и улетел на землю, покатившись к ногам Джунхвана, но тот не наклонился за ним. Он стоял, словно наэлектризованный, оглянулся по сторонам, улыбнулся довольно, сверкнул глазами в сторону Пети и произнес свой вердикт. — У Ильи скоро гон. И все свои рекорды он ставит именно так. Петя так и знал, что услышит что-то нехорошее. Какая-то часть, очень маленькая, древняя, внутри него подскочила в горлу. Он сглотнул, чувствуя ужасный зуд под пластырем, словно рана начала быстрее заживать, как услышала это слово. Гон. У него что, тело настроилось на…это? — Она как секретное оружие — только по особым случаям, — щелкая пальцами в воздухе добивает Джун свою историю. Щелчок Джуна — словно пощечина. Петя пару мгновений не слышит ничего, кроме бушующего мимо них ветра, который колыхал их одежду и волосы. Миша, почесав голову, смотрит на Джунхвана, который все-таки, поднимает мяч с пола в руки, но не кидает. Повисла тишина, было слышно как вестер гоняет по улице частички песка. — Абсурд, — говорит Петя, приглаживая волосы назад, которые тут же подхватывает ветер и лохматит их на прежнее место. — Я согласен, Джун, — соглашается Миша, недоверчиво хмуря брови и перекрещивая руки на груди, — Как можно в таком состоянии соревноваться? — Ты как с такими-то достижениями остался дурачком? — покачивая головой и щипая переносицу, ставит вердикт Джун. Но Миша, кажется, услышал только то, что Джунхван считает его уровневым спортсменом и скалиться в ответ на колкость. Петя не глупый ни разу, но и он не совсем понимал, о чем хочет сказать кореец. — В теле собирается энергия. И, кто-то умный, мог приручить эту силу. Петя замирает. Его глаза опускаются по фигуре Джуна вниз, к его длинной тени, которая лежит на асфальте размеченной парковки. Ветер пробрался к нему под кофту, посылая мелкие, неприятные мурашки. Неужели эта женщина, которая вчера помогла ему без слов достать воду из автомата могла быть такой расчетливой? Та самая, что плакала в медицинском пункте много лет назад, переживая за своего сына? Он не верил, что мать могла так поступить с сыном. — Ладно — тело, но если у тебя нет порядка в голове, то порядка нет и в теле, — не соглашался Миша, чуть наклоняя голову и хмурясь. — Миша, — низко и разочарованно вздохнув, начал поучать Джун, — Это ты. А Илья — совсем другой. Когда у него близится гон, он становиться совсем другим. Не как другие альфы. Петя шмыгнул, посмотрел в пол. Альфа в гон. Он никогда не проводил чей-либо гон вместе, это казалось ему слишком…интимно. Так что он понятия не имел, как ведет себя организм в это время. Теорию он хорошо знал, а вот на практике…всегда отказывал. В чем состоит норма и как именно Илья от неё отличался, Петя четко не понимал. Но он…просто представлял его, с горящими глазами и желанием, которое накатывает жаром все тело, а потом влага, пот и слюна и в конце… Может, это привлекает его по биологическому признаку. Может быть. — Я слышал кое-что, — начал Джунхван тихо, оглядываясь и наклоняясь вперед, — С прошлого сезона ребята рассказывали. Была история, что он разнес раздевалку. Все разбил, везде кровь, а федерация прикрыла все деньгами, чтобы все молчали. Главная звезда фигурного катания и псих? Такого они не допустят. У него же на куртке флаг Америки. Это было сплетней, которую ничем не подтвердить. Но Петя, почему-то знал, что такое могло произойти. Но правда ли он вне биологической нормы? А если так, то значит он…ведет себя в гон еще более открыто, откровенно? Как он проводит его? В паху заныло и он осекся — надо прекращать думать в эту сторону. — Я все равно не верю, — отвечает Миша, смотря прямо в глаза Джунхвана. Петя лишь хлопает глазами и мысленно присоединяется к Мише. — Просто смотрите, что будет дальше, — ужасно довольный собой и с улыбкой на губах сказал Джунхван, бросая мяч Мише в руки. Джунхван больше ничего не сказал, лишь сверкнул своими белыми ровными зубами и развернулся обратно, на арену. Времени дурачиться у них уже не было — нужно было возвращаться. Лед уже был давно готов. Петя не верил всему, что говорил корейский фигурист, но…было в его словах что-то. Однозначно было.

***

Вечерняя тренировка шла своим чередом. Джунхван катался с Мишей — он жаловался на него, что он простак, а Миша улыбался, почесывая затылок. Но Джунхван сам к нему первым подходил и делился сплетнями с альфой, который не верил ничему, что сам лично не увидит. И зачем он это делал? Не ясно. Петя был в себе, чуть поодаль. Ему нужно было сосредоточиться, контролировать себя… В раздевалке он отодрал корочку ранки укуса — там была ровная кожа. Метка зажила. Он то и дело проводил рукой по пластырю, гладкому, пустому и не мог собраться кататься, как обычно. Он прикрывал глаза и пустота заполняла его. Был ли это инстинкт или больная привычка принадлежать кому-то, Петя еще не понимал. Ему нужна была земля под ногами. Другой крючок, якорь, чтобы не сбиться, не улететь. Вчера это был — лутц, а завтра что? Флип? Аксель? Или все сразу? В нос ударил шалфей. Петя споткнулся о зубцы и почти упал на лед носом, его зрачки расширились. Откуда? Почему он чувствует здесь этот запах? Он пил блокаторы утром, как обычно. Его сердце забилось в панике, он глядел по сторонам — все шло своим чередом, никто не заметил никаких изменений. Значит, дело в нём. Его мозг молниеносно сложил все факты — сейчас придет Илья. Может, все же, Татьяна? Если проблемы в таблетках, то он выпьет еще. Но если в нем…он ничего не сделает. Запах отдавал перчинкой, обжигая крылья носа и шея снова зачесалась. Нет, это точно не Татьяна. Это Илья. Петина голова начала нагреваться от переизбытка эмоций. Этот запах он не чувствовал уже целую вечность и уже забыл, каким…явным он был. Для Пети это…слишком. Без метки стоять на одном катке с Ильей занятие опасное. И он решил выйти со льда, присесть на трибуны. Посидеть там, вдали, чтобы не делить с Ильей лед, не мучать себя, пока он не привыкнет к его запаху. Размять лодыжку, поухаживать за старой травмой. Дверь открылась с грохотом, ударилась о стену. Петя вздрогнул и задержал дыхание. Это было сравни хлопку воздушного шарика. Илья вошел неспеша, прежде чем переступить порог, оглядел все помещение, словно полицейский, сжимая в руке бутылку с водой и коротко втянул воздух в нос. Челюсть его была плотно сжата, кожа бледной, сухой, без розового румянца, а под глазами лежали глубокие тени. Он бросил вещи на скамью и вылетел на каток. За ним зашла Татьяна. Она аккуратно открыла дверь, говорила по телефону, оглядываясь по сторонам. Её запаха Петя даже не почувствовал — настолько огромная арена была забита назойливым запахом Ильи. Она взглянула на сына, приоткрыла рот, словно хотела что-то сказать, но осеклась и отвернулась. И попала взглядом в Петю, держащего в руке свою ступню. Это было короткое узнавание, она улыбнулась ему уголками губ и неторопливо подошла к бортику, смотря на разминку спортсменов, вертя пропуском другой рукой. Петя сидел на трибуне. Он взял телефон в руки, пытаясь отстраниться от сильного запаха Ильи, который терзал его, заставляя постоянно поднимать взгляд с телефона не него, творящего какой-то неописуемый ужас на льду. Не в том смысле, что это была ужасная техника или катание через боль травмы, нет. То была картина, где человек совершенно не думал. Тут Пете вспомнились слова Миши — и правда, как ясно мыслить в таком-то состоянии? Илья не размялся, как-то стоило сделать, он почти сразу начал вколачивать в глянцевый лед четверные прыжки, делая их без особого раздумья, просто с ходу, без скорости, на своих силах. Петя покосился на его маму, которая смотрела на это без какой-либо ясной эмоции. Она хмурилась, чем-то недовольная. Но чем? Тем, что её сын себя калечит или…тем, что делает недостаточно? Петя не мог предположить, какое настроение у неё было, так как её запах ему было не учуять. Зато каждый раз, когда мимо пролетал Илья, Петю словно обливало ведром холодной воды и бросало в жар, шея под пластырем горела, щипала. Петя поднял руку, огладил мышцы под наклейкой — железа припухла. Почему она…опухла? Его ведь никто не кусал, наоборот — метка сошла. Он уткнулся в телефон, начиная поиски. Но буквы перед глазами плыли, в носу стоял запах Ильи, не отпуская. Петя вынюхивал воздух, словно пес, он следил за тем, как предмет опасности перемещался в пространстве. Как оказывается приятно чувствовать другого человека, даже пусть и злого, опасного. Заострившимся слухом он искал его голос, вслушивался, о чем он говорил. «Боже», — подумал Петя про себя, прикрывая глаза и глубоко, сжимаясь вздыхал с тоской. Он слышал, как голос Ильи грубел с каждым разом, на букве «р» слова вибрировали, словно ржавел язык. В интернете про железу ничего не было. Может, то просто раздражение кожи? Петя решил сходить в медицинский кабинет, на всякий случай. Может, они ему что-то скажут. Он встал со скамьи. Его голова сделалась тяжелой, словно перевешивала его в стороны. Ноги остыли, стали тяжелыми и тянули болью — она возвращала его на землю. Но когда он пошел, что-то в нем заныло, запротестовало. Кто-то вцепился ногтями и ревел, бесконечно умолял его остаться, понюхать еще немного. Петя надевал кроссовки очень долго — так тщательно он еще шнурки не завязывал. Он осторожно положил коньки в сумку, протер лезвия тряпкой и уложил там все по линеечке. Потом взял её в руки. Положил. Посмотрел галерею в телефоне. Снова взял сумку в руки. Огляделся. Ладно, надо уходить, раз он собрался. Аромат Ильи окатил его, когда альфа пронесся на дикой скорости мимо с ветерком, колыхая выбившиеся из хвоста волосы Пети. Теперь он отдавал металлом, горечью, словно гарью. У него зазвенело в ушах от давления запаха. Почему вокруг этого никто не чувствует? Петя прошел мимо Татьяны, которая смотрела на лед, словно сканер. Когда он минул её, он вздрогнул по пути от звука тормозящих коньков, лямка сумки почти съехала с плеча. Этот запах не спутаешь. — Илья, — строгий шепот Татьяны долетел до уха Пети, — остановись. Немедленно. А в ответ — молчание. Петя услышал, как лезвия коньков поелозило по льду, готовясь оттолкнуться прочь. — Стой, — шикнула она и двинулась вперед, беря Илью за предплечье. Резко все затихло, а запах…взорвался, хлопнул в воздухе как бомба. В глазах у него аж потемнело от таких феромонов, колени ослабели. Петя, задержал дыхание, обернулся и увидел, что Илья сжимает запястье матери своей рукой хладнокровно, со скривленным ртом и отрешенным взглядом. А Татьяна стояла, морщась, пыталась вырвать свою руку из хватки. И, кажется, она совсем не понимала и не слышала, что запах Ильи нарастал по-новой, а его грудь вздымалась тяжело, часто. Тогда Петя понял — не было тут никакого контроля, никакой теории заговора, о которой толковал Джун. Тут семья трескалась на его глазах. Илья стряхнул её ладонь, его верхняя губа дернулась вверх, нос поморщился. Он шмыгнул, замер, потому что учуял что-то в воздухе и повернул голову четко к Пете, встречая его фигуру, опасливо за ним наблюдающую. Они смотрели на друг друга дольше положенного. Илья выпустил смешок и укатился прочь, к выходу. Он сбросил коньки, перевязал шнурки между собой и закинул на плечо, как делали часто хоккеисты и, босиком, только лишь в носках, топая по холодному бетону, ушел прочь, хлопнув дверью. Стало тихо, после себя Илья, словно ураган, не оставил ни звука, ни писка. Петя подошел к женщине, которая потирала большим пальцем место, за которое её схватил сын. С глазах у ней была растерянность, сбитость, но когда он убрала ладонь и взглянула на руку, на красные вмятины на костлявом запястье, Петя понял, что рука все это время дрожала. Она быстро спрятала её в карман пальто. — Нужно поговорить с ним, — в бреду, самой себе сказала она. Женщина пригладила свои волосы, шмыгая. Она закрыла глаза. А на ней все еще висел тяжелый запах Ильи, который она, кажется, вовсе не замечала — ее трагедия была внутри, в этой сцене. Она огладила лицо ладонью, вдыхая и выдыхая пропитанный ядом воздух, не чувствуя ничего, кроме боли на сердце. Его толкнуло внутри. Может, совесть, может это была вина, но он не мог смотреть, как человек теряет самообладание, как он боится, Пете было невыносимо. Поэтому, он решился заговорить, а не быть безмолвным свидетелем. Он вспомнил свою маму — тоже хрупкую, от её вида сердце сжималось в клубок и как представить её в беде и не помочь даже пускай мысленно? Татьяна уже почти двинулась с места, за сыном, сделав глубокий вдох-выдох через рот, но Петя остановил её, положив руку на её хрупкое плечо. — Я поговорю с ним, — мягким и тоже тихим голос сказал он. Она посмотрела на него. Её глаза чуть блестели в свете прожекторов, тушь отпечаталась на верхнем веке, но…почему-то она выдохнула, немного расслабилась и от того глаза её заблестели. В них появился тонкий слой слез. — Ты не боишься его? — спросила она, еле разлепляя липшие в друг другу сухие губы, словно не веря. — Не боюсь, — быстро, честно ответил Петя. То было правдой. Илью он не боялся — только самого себя.

***

Петя не искал Илью — он четко знал его расположение. Запах был тяжелым, очень плотным и чем ближе он подходил, тем очевиднее были горючие нотки по краям. Шалфей Ильи пах так, словно его неправильно засушили и теперь он отдавал кислым, а кедр был будто копченым, но без четкого ощущения гари, а запах металла почти исчез. Это Петю успокаивало, обнадеживало — ведь теперь можно было хотя бы дышать. Он стоял перед дверью в раздевалку. Он же хотел пойти в медпункт, спросить про железу… Ладно, это подождет. Возможно, Илье сейчас намного хуже. Петя не слышал никакого дживения, но он был уверен что за дверью Илья. Он сглотнул вязкую слюну, и потянулся к ручки двери. Рука не дрогнула. Какой у него был план? Будь он адекватным, он бы был. Но он не адекватный, потому что к Илье бы никакой омега не пошел бы, если учуял такой запах. Обычно, после таких шлейфов люди не идут к их источнику. Альфы часто бывали агрессивными, но такое Петя встречал, пожалуй, только сейчас. Ну, еще в пятнадцать было. И в двадцать. Кейсы разные — персонажи не меняются. Петя открыл дверь. Запах хлынул на него новой волной и он даже прикрыл глаза, лишая себя одного раздражителя, чтобы собраться своим разумом в одной точке. Его нутро говорило ему бежать отсюда, но он не слушал его. Как убежать от единственного живого запаха? Немыслимо. Открыв глаза, он увидел валяющиеся черные коньки с желтыми хоккейными шнурками прямо перед собой, брошенные. На одной стороне ботинков белым маркером была нарисована мордочка кошечки. Он перешагнул их, проходя дальше. Из глубины раздевалки слышались звуки воды — одиноко включенной лейки, которая лилась на кафель, ровно и однотонно. Он шел аккуратно, неспеша заворачивая без лишних движений. Положил свою сумку на скамейку, стараясь не шуметь, и пошел на звуки воды. Он перевел дух секунду, приглаживая волосы рукой и зашел в душевую. В белом свете люминисцентных ламп, он увидел Илью. Он стоял и не шевелился, повернутый спиной, а вода промочила всю его одежду и волосы насквозь. Выдало его только одно — он сжал кулаки, когда его нашел Петя, напрягся, словно ожижая удара. Петя потянулся к кольнувшей на миг метке, почесал ее сквозь пластырь. Помешкался, подумал. Что если отклеить немного? Запахи омег имели успокаивающий эффект при правильном использовании, но…какая реакция у Ильи будет, он не знал. Но что он мог? Говорить? Не так они близки с ним, чтобы Петя мог подобрать к нему ключики в таком-то состоянии. Обнять? Вряд ли, Петя не тактильный человек, это выйдет криво. Позвать кого? Маловероятно, что и мама Ильи, и сам Илья оценят такую подлянку, такой сочнейший корм для журналистов под конец-то сезона, перед решающей произвольно программой. Получалось, что запах был самым безопасным решением на этот момент. И раз на них блокаторы не работают, можно было попробовать. Петя отклеил уголок пластыря и услышал, шумный раздраженный выдох на всю душевую. Илья выключил воду резко, дергая смеситель. — Зачем ты это сделал? — сухо, грубо и с претензией спросил Илья, не оборачиваясь. — Чтобы помочь, — ровно, четко и без колебаний ответил Петя. — Ты сделал хуже. — Потому что ты сопротивляешься, — отстраненно ответил Петя. — О, — Илья развернулся, притворно удивившись, — Правда? Мне просто расслабиться и все будет хорошо? Как все легко. Где же ты раньше был, а? Петя сжал губы и отвел взгляд в сторону, смотря в белый, ровный кафель. Да, Петя мало знал о его жизни. А он знал, что словами у него не получиться его успокоить. Издевательский тон Ильи резал ухо, его запах сгущался, снова мутил ему голову. Нужно было попытаться. Может, получиться? — Ты же знаешь что бывает, когда я себя слушаю. Илья сделал к нему шаг. Настроение поменялось — Илья стал серьезнее некуда. Петя напрягся, смотря на противоположный душевик, с которого капала вода. Ну, он слышал сплетни, сам был участником некоторым событий… Но, почему-то, Петя ощущал давление на, хотя технически, знал много чего. С Ильи падали капли воды на кафель. Он остановился прямо напротив, на приличном расстоянии. Петя замер и не шевелился, сглотнул. Аромат, конечно, был тот еще — не тот запах, которым захотелось бы дышать. Но Петя не двигался — этот запах делал его живым, пусть и травил. Он хотел знать, что чувствует Ильи и по запаху…ему словно становилось хуже — гарь становилась очень явной. Но он так просто не сдастся. — Ничего страшного, Илья, — Петя ковырял сухую кожу вокруг большого пальца указательным. — Да? Не шутишь? — ровно и зловеще спросил Илья, ища ускользающий взгляд омеги, — В пятнадцать я на тебя напал. В восемнадцать — почти изнасиловал. И ты все еще не боишься меня? Ты психованный. Илья резко ткнул пальцем в сторону обнаженной шеи, словно пристыдив. Петя даже не шелохнулся, только глаза прикрыл. — Открываешь шею? Успокаиваешь меня? Меня? — и указал на себя, вскидывая брови, голос был напористым, давящим, — Разве обо мне ты должен сейчас думать? У тебя завтра прокат. Тебе прыгать пять четверных, а твой противник — я. На последней фразе он ударил себя в грудь и это зацепило внимание Пети. Неужели он…переживал за него? Петя посмотрел в глаза Ильи. Он о нем думал. Знал, сколько четверных он прыгает. Дыхание перехватило. Получается, Илья за ним смотрит. Петя хлопнул ресницами, заправил выбившуюся из хвоста прядь и почти улыбнулся. Но сдержался, закусив губу. Петя посмотрел на Илью. Илья выглядел сердитым. Мокрая одежда облепляла кго рельфное тело. Его глаза были холодными, но злыми, ноздри раздувались, а запах…в нем снова появились металлические оттенки. Похоже, природа не одарила его верным омежьим чутьем, потому что он не знал, что ему сказать. Он был, почему-то, доволен. Эти слова он будет крутить в своей голове до дыр, это станет его любимой пластинкой. Даже если он помнил об этом, как его противник — это было достойно знать, с кем сражаешься. Может, кто-то другой на его месте даже имен своих соперников не знал. — Илья, я тебя никогда не боялся и не буду, — сказал Петя, потянув шею, открывая её инстинктивно, быстрее мыслей. Конечно, Илья не смог удержаться. Он смотрел то на шею, то в глаза Пети. Его зрачки расширялись медленно, закономерно. Петя наклонился чуть навречу, но Илья отвернул голову в сторону. Запах уже менялся. — А стоило бы, — с тяжестью говорит Илья, покачивая головой. Там не было бравады. Не было угрозы. Не было хвастовства. Была боль, которую Петя ощутил на себе, как свою собственную. — Почему? Илья глубоко вздохнул, взял в грудь больше воздуха, прикрыл глаза и убрал падающие на глаза волосы. Кожа на его шее покрылась мурашками. Светлая. Чистая. — Потому что я смотрю на твою шею. Там же укус, под пластырем? — задает он риторический вопрос, кивая на пластырь Пети подбородком, — Я, как альфа, должен перестать на тебя смотреть. А я все еще смотрю. Петя замер, задерживая дыхание. Да, если на омеге метка — он же стновится сразу отталкивающим для другиэ альф. С места он не сдвинулся, лишь покосился на дверь, а потом снова на Илью, поразительно спокойного, собранного для того, кто источал такой ужасный аромат. Тяжелый, подавляющий и словно…метящий территорию. Там не было никакого укуса. Только ужасный зуд. Илья этого не знал. Сказать ему? Или не стоит? — Илья, ты не понимаешь…- мягко начинает Петя, но осекается. Илья его перебивает, шагая на него. Но Петя не двигается, просто не может, потому что не хочет. Потому что он должен бежать, как разумный человек, но как отчаянный человек, который чувствует другого человека, не может. К этому ощущению единения быстро привыкаешь. — Нет, — с каким-то безумством, улыбаясь не к месту перебил Илья, — Это ты не понимаешь. Знаешь, о чем я сейчас думаю? Пауза. Петя молчит. Его дыхание перехватывает, запах Ильи меняется — там появляется вязкая сладость, тягучая словно мёд. Ему тяжело дышать и думать. Нет, думать не хочется. Хочется вытянуть шею. — Сначала возьму за волосы, — Илья приближается медленно, как нечто неизбежное, — Сильно, я не буду спрашивать больно тебе или нет. Потом повалю на пол. Прижму. Может даже за шею, увижу как ты задыхаешься. Укушу до крови, до такого шрама, чтобы не сошел никогда. Как в тот раз. В конце Илья перешел на шепот, остановившись вплотную к нему. Петя сглотнул, внизу начала собираться кровь, жар. Илья так близко, в ароматах смешалась приторность и соль металла. Живот свело, что-то влажное, внутри собралось, готовое, щекотало внутренности. Петя чувствовал его дыхание на шее. — Ты знаешь, что я никогда не сожалел об этом? Даже когда просил прощения вместе со своими родителями, — Илья подушечками пальцев провел по месту на предплечье, где он оставил Пете шрам. Живот у Пети свело сладкой судорогой, в груди что-то оборвалось. Петя кивнул и сглотнул. Он помнил этот день. Это было спустя месяц, как все случилось, он еще носил на руке повязку. Это была весна, в Питере было сыро и холодно. Вероника Анатольевна позвонила ему в выходной, сказала срочно ехать на каток. Без коньков. Он ехал в метро со смутным настроением, хмурясь самому себе и думал о книге, которую пришлось дома бросить и ехать. Зашел на каток и сразу увидел Илью, который теребил в руках края толстовки. Петя посмотрел на взрослых с вопросом в глазах, но ему никто не ответил. Кажется и на него смотрели странно — видимо ждали, что он будет бояться Илью. Илья извинился: по простому, наивно даже. Объяснил, что не обманывал его, просто в их семье не было альф и такого никто не ждал. Но Петя видел его глаза — там не было сожаления. И Петя всегда об этом знал. Но кое-что никогда не сходилось — если Илья не сожалел, почему его лицо было таким…печальным? — Почему? — вылетает изо рта Пети. Он чувствует усмешку своей беззащитной шеей. — Потому что у всего есть причина, — Илья потянул за краешек защитного пластыря стягивая его миллиметр за миллиметром. Петя напрягся, но не шевельнулся. Он ни одному альфе не позволял такого — снимать этот дурацкий пластырь с шеи. Да, это условность, его видели без одежды, но этого он никогда не позволял. У него спрашивали всегда, он отказывал. Илья даже не заикнулся и он ничего не сказал, словно так и должно быть. — Не просто так, когда я подыхал на кровати в том задрипанном отеле единственный, кто пришел мне на ум был Петр Гуменник. И не просто так Илья Малинин представился именно тогда. Треск липучего пластыря в пустой душевой был фатальным. Петя остолбенел, сжимая рукой ткань спортивных штанов до белеющих костяшек пальцев. Его будто…раздели до гола, а он и не пискнул. — Значит, это была судьба? — Значит, что мы связаны. Илья стискивал его в кокон из феромонов, словно пряча от мира. Петя не знал, делал ли он это осознано или просто по наитию, но колени у него слабели. Он не прикасался к нему, но ощущение было полной стесненности…он словно был связан, привинчен к полу. И это было так приятно, что он чуть не рухнул на пол в беспамятстве. Хотелось упасть в объятия Ильи, и по самые ноздри дышать им. Не выпускать, не отходить. Илья смотрел на его шею. На еле видные следы старой метки жгучими глазами. Петя все быстро понял. А его тело — еще раньше. Оно всадило в его разум такую слабость, что сопротивляться было трудно даже ему. Он закусил губу, грубо, не контролируя силы. Вся сила воли оказалась поломана одним человеком. Раньше, ему было все равно, как получить метку, где это произойдет — это было как принять таблетку, поставить укол. Это происходило в худших условиях, чем сейчас. С парнями, которые обещали ему горы, но Петя всегда знал — это все пустой треп. Они считали, что эти слова его разденут, но на деле сквозь его бронированное сердце ничего не шло. Но с Ильей было не так. Он не говорил ему, что он красивый, что он классный и что он хочет его взять в мужья. Он сказал ему совершенно другое. Может, намного более ценное — настоящее. Без этого дурацкого фасада, без этих напыщенно расправленных плеч и придерживания дверей на выходе. Это было реальнее некуда, таким ярким и острым чувством, что Петя и не знал, что он может так. Что он может так хотеть этого. Что чей-то запах может оседать на нем, словно покрывало. Но для Ильи-то это не исключение. Он чувствует это из раза в раз. Это для него не что-то особенное, как для него. От этого стало страшно. В груди треснуло, разбилось и впилось в нутро. Если его отвергнет этот человек, он может и не найдет силы кататься завтра. Ведь там произвольная. Пять четверных. Второй прыжок — лутц, который он чуть не сорвал в короткой. В глазах у Пети стало тяжело — влага собралась тонким слоем. Еще немного этих мыслей и он…не сдержится. Почему все не могло быть проще? Почему ему нужно отказываться от единственного живого, что у него было, потому что так было лучше для них обоих? Кто-то зашел в раздевалку. Петя отшатнулся от Ильи, спотыкаясь, не смотяр ему в глаза и ушел прочь, подхватывая свою сумку. Нужно было уходить, их вместе видеть никто не должен. А на пороге был Миша. Он осмотрел Петю, прищурился и поискал что-то примечательно в раздевалке, но не нашел. В нем даже привычного озорства не было, он был серьёзен, как никогда. И тогда он вдохнул воздух внутрь себя и тут же все понял — его лицо отразило глубокое сожаление. Он взглянул на Петю и уже хотел сказать что-то, но осекся, закрывая рот и хмуря брови. Петя вышел, не слыша ни слова, ни звука. Холодный, стерильный воздух арены шлепнул по его голой шее и он тут же прикрыл её рукой. Нужно заклеить её, срочно.

***

Илья сходил с ума. Его номер, маленькая клетка. Стены выдавливали его. Сил хватило снять только футболку. Он плохо помнил, как попал сюда — просто ушел, даже матери ничего не сказал. Хотя вряд ли она хотела слышать его голос. Перед его глазами было лицо Пети. Глаза, стеклянные, туманные. То как он постоянно облизывал губу. Это было заперто в его голове. Как на его шее почти сошел чужой укус. Почти. Эта тонкая кожа, теплая. Хотелось увидеть на ней кровь. Слизать её со своих зубов. Пробраться к нему под кожу глубоко. Навсегда. Тело Ильи горело лишь от мысли об этом. Холодная вода в душе обожгла его. Он лежал на полу, распластавшись звездочкой и медленно, почти не слышно дышал. В голове одна муть, ни одной связной мысли. В воздухе ничего не осталось, одна пустота. Хотелось наконец подышать чем-нибудь, главное не своим противным запахом, от которого у него болела голова. Состояние перед гоном было, как обычно, нестабильным. Врачи сказали ему, что не у всех так проходит цикл, что обычно интенсивность гормонов нарастает постепенно, а не всплесками, как у него. Естественно, это не лечиться, потому что это особенность организма. Но добрые врачи его успокоили — если он найдет свою пару, станет гораздо легче. Ха, смешно. Легче? В его жизни? Вряд ли. Иногда, как сейчас, он валялся на одном месте, не шевелился и смотрел в точку на потолке, как псих. В голове не было ничего по существу. Только голые инстинкты. Это, как объясняли врачи, когда гормоны почти сводятся к нулю. Весь организм замораживается, спит на ходу. А потом хватало мелочи, крошечной мысли или события, чтобы сердце начало выпрыгивать из груди. Кости вибрировали, мышцы выталкивали его вверх, вперед, а мысли в голове кружили, словно смерч. Он слышал, как стучит его сердце в висках. В сознании — не просто похоть, а грязь, которая не иссякала, пока он не найдет ей выход. Но и этого становилось мало — через пять минут ему нужно было снова, еще раз. Словно у него было обострение СДВГ в терминальной стадии приправленное сексуальной озабоченностью. Телефон завибрировал на полу. Может, это мама пишет? Ему еще нужно было обсудить с ней завтрашний прокат. И извиниться…за то, что он схватил её. Может сразу за то, какой он дерьмовый сын? Ладно, спокойно. Она так не думает. Конечно нет. Родители его любят. Любят… Илья кончиками пальцев дотянулся до телефона, включил и поморщился от яркого света. Какой-то новый поток уведомлений — его отметили под каким-то интервью, опять на русском языке. Что за хрень? Какое ему дело вообще… Хотя, стоп. Там был… Гуменник. Он кликнул. Сжал телефон в руке. Знакомое жжение на лбу — похоже, опять начинается. Ладно, а что могло его успокоить, придержать? А может… Илья засунул руку в карман мокрых насквозь штанов и достал свой трофей — смятый пастырь. Зачем он его забрал? Нужно было его выкинуть, но…вдруг кто-то заберет его, да? Эти инстинкты альфы что-то с чем-то. Они с ним даже не торгуются — просто управляют. Илья сначала принюхался, скромно, а потом, осмелев втянул со свистом воздух из сжатой ладони. Веки сами собой прикрылись, перед глазами был знакомый силуэт, и голос…словно мурчание, бархатный. Петин запах…он задумался, не купить ему что-то с чёрной смородиной. В Америке никто не знал об этой ягоде. Она пахла как далёкая Россия, забытая им ещё при жизни. Такая же холодная и строгая, как и нейтральный фигурист. Интересно, что он сейчас делает в своей комнате? Может, он лежит на кровати и листает ленту в телефоне. Или читает свои конспекты, учиться, как эталонный студент с прямой спиной за партой. Послушный. Примерный ученик. Может, он не такой чистый, как кажется. Может, прямо сейчас, он стоял в душе, под горячей водой, уже почти теряя сознание в душной влажной кабинке, и засовывал внутрь себя пальцы быстрыми размашистыми движениями, отчаянно, кусая губы. Телом навалившись о кафель, думая только о том, что пальцев ему мало, слишком слабо, слишком тонко. По ним течет смазка, густыми каплями собираясь между пальцев. Он будет скулить неестественно для себя высоко, пытаться заглушить себя, кусая кулак. И желать, чтобы внутри него оказался толстый член, чтобы он был глубоко внутри него, доставая до шейки матки. Может, он даже заплачет от того, как сильно этого хочет. Началось. Его сознание плывет снова. Хотя чего он ожидал? Это же Петр Гуменник, самый, блять, привлекательный омега на Земле. Не из-за красоты, которая у него была, нет, по какой-то другой мистической причине, равных ему не было. Казалось, что принадлежал ему, а на деле был дальше всех на свете. Все время ускользал из его рук, как песок. Как и сегодня. У Ильи в голове хлопнуло. Его кровь закипела, сердце забилось — такая сильная злоба поднялась в нем, что он не знал, кого хотел убить сильнее — себя, его или автора метки. Илья вцепился руками в корни блондинистых волос и зажмурился, разрываясь изнутри. У Пети кто-то был. Зачем тогда подходить к нему, дразнить, помогать? Зачем он к нему лезет? Он что, все еще видит его, как пятнадцатилетнего молокососа, которого надо спасать? Это что, жалость? Нет, ему уже давно не пятнадцать. Илья это ему докажет. Петя его увидит, и что он скажет ему, как запоет, когда поймет что все серьезно, что это не шутка, не прикол, что Илья не собачка на улице, которую можно жалеть и гладить по прихоти. И на его лице отразиться хоть какая-то, блять, эмоция, это спокойствие треснет и покажет что-то настоящее. И у Ильи будет хотя бы одно доказательство, что Петя тоже…чувствует это. Зазвенел будильник. Встреча с мамой. Илья встал рывком, выкинул на пол телефон, стащил с себя мокрые штаны и нижнее одним движением. Он надел первое, что вывалилось из шкафа, не раздумывая. Это было просторное худи и серые, широкие теплые штаны, собирающиеся складками на полу, которые он носил на улице. Какой-то бренд ему прислал, как подарок. Илья моментально вспотел, но ему было абсолютно безразлично его тело. Его интересовало другое. По коридору он летел, чуть ли не прыгая на пролетах. Тело было неестественно легким, сильным и сосредоточенным. Двери хлопали, люди шли в сторону, кто-то стукался об него, а потом сразу же извинялись. Он старался думать только о маме, о прокате и не отвлекаться. Мама встретила его на ресепшене. Она лишь улыбнувшись, делая вид что ничего не было, обняла его. Илья наклонился и аккуратно, почти не касаясь обнял её. На её руках были перчатки. — Мам, прости, что схватил, — сказал Илья тугим голосом в ее волосы, которые пахли улицей. — Не переживай об этом. Я тоже виновата, — похлопав по его лопаткам, отвечала она. Но в чем? В том, что так сложилась судьба? Или в том, что она берет на себя это бремя и едет с ним на соревнования, вместо отца? Она не могла смотреть его прокаты в трансляции, но ехала без слов, когда видела, что её сын словно зверь в клетке — ранит сам себя. Илья уткнулся на мгновение в её плечо лбом и вдохнул её спокойный, чистый запах трав. Мама отстранилась, погладила по плечам и осмотрела его, улыбаясь. — Ты кофту наизнанку надел, — он прищурилась, потянулась за чем-то, к его рукаву. Замечание пролетело мимо ушей. Илья услышал липучку, которая отошла от ткани. Она сняла оттуда сморщенный пластырь. Блять. — Ты поранился? — спросила она, крутя чистый пластырь в руке, похоже не замечая, что на нем еще остались легкие намеки на чужой запах. Илья выхватил пластырь и засунул его в карман, нервно улыбнувшись и покачал головой. — Это знаешь…для железы. Нужно, чтобы запах блокировать, — отмазался он. Мама промолчала, оглядев его сверху вниз. Может и подумала чего, но не сказала. Они сели в ресторане при отеле. Мама, в своей привычной манере, отчитала его по всем фронтам и начала с основ, конечно же. Илья тряс ногой, кусал ноготь большого пальца и осматривал зал — все следил за тем, кто и куда шел. Он не мог расслабиться, казалось, что где-то здесь — угроза. Что-то не так. Все внешне как обычно, но Илья чувствовал — тут есть подлянка. Принюхавшись, среди легких фужерных ароматах омег и терпких феромонов альф, он учуял странный, еле слышный запах. Похожий на кислое варенье. Оно звало, похоже, не совсем осознанно. Отдавало солью, болью. В последний раз такое было, когда на тренировке девушка сломала ногу. Это было вечером и никого на катке не осталось и, похоже, так запахом она звала на помощь. Илья вовремя нашел её и все обошлось, но…почему сейчас такой же кричащий запах? Неужели кто-то поранился? Он оглядел помещение — ничего, этот аромат никому не подходил. Он не шел из служебных помещений, не из вентиляции, он тянулся от входа. Дверь открылась, как раз тогда, когда Илья понял это. Зашел мужчина в костюме, с портфелем. Он впустил внутрь новый поток запахов, и там… Илья понял, что это за запах. Это смородина. Она так пахла. Его сердце прихватило, застучало в ушах. Этот аромат словно крючок зацепился за его внутренности и потянул за собой. Он просил помощи. И Илья не мог отказать. Эти дурацкие инстинкты. Илье надо было проверить. Он не мог оставить это так. Похоже, никто не замечает этот тревожный, влекущий беду аромат. Ведь они чувствуют запахи сквозь блокаторы обоюдно. Илья сжал зубы вместе. Идти к нему, после того, как Петя сам убежал — это неуважать себя. И идти против норм морали — Петя же занят. У него же был кто-то, так почему…его нет здесь, почему он не помогает ему, когда он так в этом нуждается? Илья захотел врезать по лицу тому хоккеисту с фотографии и кинуть за шкирку, как щенка в комнату Пети. Но его здесь нет, конечно. Пете никто не поможет, кроме него. Он мог пережить свое влечение в угоду гордости один, но не…запах человека, которому нужна помощь. Особенно если этот запах ему родной. Первый аромат, который он почувствовал. Илья встал изо стола, как только услышал материнское, строгое «Все», что значило, что четвертование Ильи на сегодня закончилось. Стул отъехал от стола с грохотом, Илья вытер испарину со своего лба и смотрел на дверь. На выход, куда ему нужно было срочно идти. Он развернулся к двери, может будь он более двинутым, побежал бы через столы. Он услышал как мама сказала ему в спину: — Илья, — он замер прямо на выходе, слушая, — думай головой, пожалуйста. Илья повернулся и коротко кивнул, выходя из ресторана. Ни одной думы в его глазах не было.

***

Петя лежал на кровати. Мокрый. Он простоял под водой полчаса, не шевелясь. Он пытался отмыть от себя запах Ильи, но, кажется он въелся в его нос намертво. Отек на шее только сильнее вздулся после…встречи с ним. Словно напоминающий о серии невыгодных решении. Поругаться с альфой, который ставил ему метки было нецелесообразно. Он мог и промолчать, как всегда делал, но в тот момент острота с языка слетела так естественно, что он и не заметил. Петя не вытерся — надел одежду на мокрое тело и упал в кровать животом, не включая нигде свет. Он завис на электронных часах, в которых мигало двоеточие между цифрами и считал: один, два, три… Он лежал на подушке с мокрыми, липнувшими к губам, носу волосами и не двигался, и видел, как медленно течет время. Буквально — цифры плыли в уставших глазах. Он мог бы и согласиться на эту метку. Ему это ничего не стоило, будь там не Илья, а даже полузнакомый человек. Это было бы целесообразно. Привел бы себя в порядок к произвольной программе, хорошо бы выспался, не просыпаясь. Но…он испугался. Убежал. А что сейчас? Он даже встать не мог. Ему надо почитать конспекты, скоро зимняя сессия… Но оно не шло. Его голова болела из-за кипятка, в котором он мылся, а кожа стала сухой, чесалась. Глаза покалывало. В номере было мрачно, гудел кондиционер, забирая тепло тела Пети. Ветерок дунул по шее — он зашипел от противных мурашек. Поддрагивающими пальцами, он ощупал покалывающую железу, вздрогнув — ткани вздулись еще сильнее, воспалилась горкой. А если бы здесь, с ним был Илья… Петя вдавил ноготь в кожу на воспаление и зажмурился от боли, поджимая губы. Из глубины горла вышел еле слышный всхлип. Может хоть так он обманет свой организм? Словно он не один. Если он не будет открывать глаза, то легко представить… Он закрыл глаза и по щеке прокатилась одна маленькая слезинка. Его запах стал таким противным — словно бражка. Петя вдавил ноготь сильнее и зашипел от боли. Он не плакал с восемнадцати лет, когда сломал ногу перед чемпионатом России. А сейчас…все было таким тяжелым, холодным и отстраненным. И он был никому не нужен. Совсем один. Никому не принадлежал. В чем был смысл платить эту цену, если он остался один? Зачем? Стук в дверь. Петя переворачивается лицом в подушку, вытирает об нее слезу и тихо мычит. Он шмыгает и по стенкам носа режет гарь, кедр и шалфей. Это Илья пришел? И он, судя по запаху, злой. Но он пришел к нему, да? К нему. Как же не впустить? Петя огладил раздраженную жгучую железу. И вздохнул, почти с облегчением. Нужно открыть ему. Впустить. Но нужна какая-то стратегия защиты. Может, если он нацепит пластырь, то его гнусный запах будет бледнее? Он встал с кровати вяло, тело было тяжелым и непослушным, не двигая лишний раз шеей. Настойчивый стук не стихал. Петя поплелся к комоду и достал оттуда новый пластырь. Руки не слушались его. Кожа была еще влажной, припухшей, но он все равно наклеил на себя этот кусок марли дрожащими пальцами, хоть и криво, хоть и со складками. Ему верилось в то, что это его хоть как-то защитит. Может, от самого себя, хотя бы. Перед Ильей со скрипом приоткрывается дверь, на какие-то жалкие сантиметров двадцать, чтобы было видно лишь голову. Гуменник выглядывает, но не смотрит на него прямо, куда-то снова мимо, словно назад, за его спину. Это взбесило его еще сильнее, чем аккуратно и боязливо открытая дверь. Куда он там смотрит? Илья перед ним, он здесь один. И почему он должен делить внимание Пети с абажуром за спиной? С какой это стати? — Что случилось? — спросил Илья, уже с претензией в голосе. А что с Петей? А что с ним могло…быть. Вроде ничего. Просто устал и…все. — Ничего, — смиренно пробормотал Петя. Илья надавил рукой на деревянную дверь. Не поддалась, Петя сопротивлялся. Он фыркнул, языком огладив свой клык во рту, осматривая лицо омеги. Бледное, глаза красные — вид был болезненный. Глаза Ильи сверкнули по новому пластырю, наклеенному чуть мимо. Значит, клеил в впопыхах? Что он пытается от него скрыть? С таким запахом ему и океан преградой не будет. Илья посмотрел вниз, на…его губы. Полные. Сухие. Наверняка мягкие. Внутри — влага. Язык. Илья хотел увидеть его. Может достать его самому, пальцами? Или высосать из его рта самостоятельно, умело, как он знал нужно. Он бы нашел ему дело. Петя бы сам захотел. Медленно, а потом быстро, со слезинками в уголках и румянцем на щека. Нет. Нужно остановиться. Петя, похоже, ничего не понимал. Как он дошел до такого? Ему завтра выступать. Гнев Ильи с этой мыслью накатил с новой силой, а Петя перед ним провернул голову в сторону, словно от щипка и перестал дышать, прикрывая рукой нос. Ах да, настолько плохо он пах? Илья не выдержал — навалился на дверь, пнув ногой. Гнев плавил его мозги. Кроме своего стучащего сердца он ничего уже не слышал. Петя отшатнулся, пятясь назад, покашливая. Глаза он уронил в пол, избегая колючих глаз Ильи. Все время только мимо. Что такого в нем плохого, что даже посмотреть ему в глаза нельзя? Илья подавил очередной приступ злобы, сжимая зубы и желая что-нибудь сломать или ударить. Петя развернулся к Илье спиной. Да, может не совсем разумное решение, но он не хотел смотреть на него. Ему хотелось спрятаться, улизнуть куда-нибудь. Но чтобы Илья…не отпустил его просто так, чтобы хотя бы расстроился, что он убежал, а не смирился с этим. В этом постыдном желании он смог себе признаться. Эта опухоль стала просто…невыносимой. Она мешала ему двигаться. Слезы застыли в его глазах — почему Илья его так легко отпустил? Почему не пошел за ним, не вернул его обратно? Петя бы не отказался, нет. Он не смог. Он бы сдался тут же, сделал бы все, что он скажет. Но Илья не пошел за ним. Он злился на него. Злился, что он такой непутевый, дотошный и серый омега, без принципов и совести. Илья затих, лишь его тяжелый, тучный запах наполнял его мир, комнату, вытесняя все, выбрасывая и вычеркивая. Так хотя бы стало легче дышать — свой запах он не мог терпеть. Наконец-то в его пустом мире появилась краска, жизнь. И он уже становился зависимым от чувства, что он — живой. — Ты думаешь я дурак? Петя притих. Его глаза распахнулись в пустоту, а губы приоткрылись, выпуская судорожный выдох. Он вытер пальцами не выпавшие из глаз слезы, думая о том, как выпроводить Илью из комнаты. Испод кожи. — Да даже если бы был, — вздохнул Илья, сдерживая внутри себя все плохие слова, — Я бы все равно учуял. Кому ты врешь, а? Мне? Может, самому себе? Илья ногой захлопнул дверь наотмашь так, что стены задрожали. Петя стоял, не шевелясь, словно его приморозило. Что ему делать? Что отвечать? Он даже придумать ничего не успел, как Илья одним резким рывком содрал с него пластырь. Петя захлебнулся воздухом от неожиданности, чуть подпрыгнул на месте, прижимая ладони к пульсирующей обнаженной железе.Но если в раздевалке то было нечто интимное, то тут это было больше родительским, строгим. Двумя руками он словно душил себя. Хотя ему казалось, что он защищался. — Убери руки, живо, — пригрозил Илья и стал наступать. Петя осматривал комнату в полутьме, освещенной лишь светом фонарей из окна и искал — пока не знал что. Где нибудь местечко, где можно спрятаться? Но такого тут не было. Илья видел его насквозь, словно рентген. И этого Петя боялся — не того, что Илья сорвется, побьет его — нет. Он боялся, что Илья узнает все, что было у него в душе. Илья схватил его за запястья руками. Цепко, надежно. Его руки были такими горячими, что Петя осознал, насколько он сам холодный. Илья стоял за его спиной, почти прижавшись грудью к лопатками. Илья был теплым, пылающим словно раскаленное железо. Холодному, продрогшему Пете он казался слишком горячим. — Если ты не уберешь их, я сделаю это сам. Петя сглотнул. Ароматы в комнате, конечно, были те еще. Илья был ходячей гремучей смесью — там было все, что только можно себе придумать. А его собственный запах с каждой минуто кис и бродил сильнее… Наверное, Илье не очень приятно это нюхать. Зачем же он снял пластырь? И зачем руки убирать? Тогда запах будет ужасный… Пальцы Ильи сильнее вжались в его запястье, царапая ногтями кожу. Похоже, у него не было выбора. Илья увидел, как Петя сдается. Как хмуриться, как он медленно убирает руки от шеи и отворачивается, пряча лицо в мокрых волосах. И Илья видит это — опухшую, розовую, налитую влагой железу. Она выглядела горячей, пульсирующий. Он вдохнул полную грудь воздуха — запах был уже тухлым. Что с ним? Почему организм в таком…состоянии? А главное — почему он не пошел за помощью, а вместо этого помогал Илье? Здоровому, как быку, альфе? От злости Илье хотелось ударить Петю по его бестолковой голове. Потом по своей голове. И что теперь делать? Он не знал, как это…лечить? — И что это? — указывая на шею, вскинул брови Илья, — Скажи? Ты же спасатель высшей категории. Что это за хрень на твоей шее? Петя молчал. Он уже и забыл, какого это когда тебя отчитывают. Что ему отвечать? Он сам не знал. С ним такого никогда ничего такого не происходило. Может, какая-то зараза попала, когда он сдирал корочки от старой метки? — Ради чего? — выпалил Илья, хватая его за плечи и прикрикивая на его затылок. Петя вздрогнул. Его волосы вместе с ним. Илья не видел его лица, только его свешенные плечи. Илья впервые видел его не с ровной спиной, а горбившегося, прячущегося от окружающего мира. От него. — Ради кого ты себя так бережешь, а? — потряхивая его в руках, спросил Илья. Повисла пауза. Петя снова нашел часы глазами и смотрел, как они мигают. Зрение замылилась. Все плыло перед глазами. Илья прикоснулся к его острому плечу. Нежно, невесомо и даже…целомудренно. Сначала просто потому что…потянуло, а потом он уже осознано держал руку, чувствуя пульс под пальцами — быстрый-быстрый. Он проскользил рукой вверх к припухшей области и медленно, следя за дыханием Пети, накрывал кожу своей ладонью. Он не врач, конечно, но мог ведь осмотреть. Просто так. Как же хотелось схватить его за волосы. За эти длинные волосы и намотать их на кулак. Вжаться в шею. Больше никуда не отпускать. Рычать на любое существо, которое посмеет подойти. Насколько Илье нравился его запах, даже в таком виде, даже нездоровый, по законам природы отталкивающий. Но было в этом какое-то тайное наслаждение, дышать до тошноты, не выпускать. Илья и не представить не мог, что ощутил Петя в этот момент. Какую волну облегчения, как боль из колюще-режущей перешла в тупую, такую, которую можно было игнорировать, не думать о ней все время. Петя вытянул шею, прикрывая глаза. Он выдохнул, отчаянно. И понял, что Илья это все видит. Он все еще стоит и нюхает этот ужасный запах, почему-то решает ему помочь. Петя облизывает губы. Внутри проклевывается опасная мысль. Илья заботиться о нем. — Иди сюда, — Илья берет его за затылок и нагибает к своей шее, утыкая в неё носом. На самом деле, Илья не знал, как пах сейчас. Может, все еще был тот жутковатый привкус, может что похуже, но… Запах альфы должен помочь, как он слышал. Он сосредоточился на том, чтобы успокоиться насколько мог, чтобы запах стал почище. Петя вцепляется в его худи и тянет на себя, впечатывая нос в кожу. Илья вздрагивает и приоткрывает рот, глаза закатываются куда-то вплоть до затылка. Из-за разницы в росте Илья встает на носочки, чтобы Пете было удобнее. Как же он близко, он дышит на него. Петя мокрый, холодный, просто невыносимо. Второй рукой Илья вцепляется в его влажную футболку и комкает её в руке. Петя вжимается в него всем телом, теряя абсолютно весь контроль. Носом он водит по шее Ильи, словно ищейка, ищет откуда запах идет сильнее. Илья задерживает дыхание, кровь течет по всему телу быстро и стекает вниз. Он не уверен, что у него получиться так же себя хорошо контролировать, если Петя продолжит. Илья чуть слышно рычит, еще в груди, звук не выходит через связки. А кровь уже бежит вниз. — Слушай, — растерянно, без прежней уверенности в себе горит Илья, — Если ты не остановишься, то все может пойти- Илья не договаривает. К его пахучей железе прикасается влажный, горячий язык и шершавые губы. Илья сжимает его волосы в кулаке и чувствует, как пот покрывает все его тело. Руки Пети холодные, это только сильнее подстегивает его болезненно быстро возбуждающийся мозг. Капли с его мокрых волос бегут Илье за шиворот худи, дразнят нервные окончания. Нет, нельзя, так было нельзя делать… Илья сжал волосы в кулаке. Секунду он метался: притянуть ближе или оттолкнуть? Но все же решил оторвать. Может, он хотел запрокинуть ему голову? Его губы блестели от слюны, щеки были красными, а зрачки широкими, словно кошачьи. Он тяжело дышал, его грудь вздымалась с каждым быстрым вдохом. Илья потянул за волосы сильнее. Петя зажмурился, закусывая губу, шумно выдыхая и вцепился пальцами, ногтями в плечи Ильи. Будто если Илья хоть на немного его подвинет, Петя оторвет от него кусок. Их запахи смешались в воздухе. Теперь, Илья не пах как только что подорвавшаяся бомба, его запах стал чистым до скрипа, лишь кедр и шалфей. Он, подсознательно, вычистил свой запах от примесей, чтобы помочь Пете. Илья даже и не знал, что способен на такое тонкое манипулирование гормонами. Петя видел по глазам Ильи, что он тоже хочет, слышал как тяжело, туго он дышал. И его запах тоже говорил об этом. Но он знал, что у него остались сомнения, какая-то тяжкая конструкция, которую ему не сдвинуть сейчас, не убедить его. Тогда он принял единственное верное решение — провокация. Ведь у Ильи скоро гон, так? Он не вытерпит такого, даже если Петя ему не слишком симпатичен. Ему нужен был Илья. Его метка. Илья понял это слишком поздно. — Чего ты хочешь? — говорит Илья, отпуская волосы Пети и делая шаг назад. Петя не отвечает, лишь следует за ним, молча. Илья врезается задом в стену. Петя напротив него, смотрит сверху вниз, поедая немного. Отек начинал спадать. Не быстро, но он ощущал, как близость Ильи идет ему на пользу. Как он лечит его собой. И его собственный запах уже принял совсем другой характер. Стал чище, слаще, словно вино, которое таяло на языке. Илья сглотнул и отвел взгляд в сторону. Петя взял его лицо в свои ладони. Он огладил его скулы большими пальцами, смотря в глаза Илье. Из него выливалась нежность волнами, приливами, которые смывали другое, прочее, иное. — Скажи, — прошептал низко Илья, — разве это не считается изменой? — Нет, — тут же ответил Петя, чуть резче, чем стоило. Петя закрыл глаза. Он прикоснулся губами ко рту Ильи, сжатому и напряженному. Но долго Илья не мог оставаться отрешенным, его инстинкты говорили ему совершенно другое. Поэтому он и очнулся. Альфа хотел одного, но человеческая часть, она ему говорила другое. Это было не изменой, но тогда чем? Он увернулся от поцелуя в сторону, зажевав губу. Илья взглянул на Петю. Он был уже намного живее, совсем не тот бледный трупный цвет лица как в начале. Ему стало легче. Он посмотрел на отек. Не сошел до конца, но стало намного лучше. Петя замурлыкал, носом зарываясь в его кудри. Словно спица в Илью ударил это чистый, абсолютно здоровый запах омеги. Сейчас, здесь Петя выбрал его, чтобы он помог ему. Но он вернется к себе в Россию и забудет обо всем. Илья станет ещё одним человеком в его длинном списке ухажеров. Какой-то функцией. А там может и найдётся кто-то круче, удобнее. Конечно найдётся. Что-то поменялось. Пока Петя не знал, что, но в Илье промелькнуло что-то совсем чужое и не знакомое. Его некогда чистый запах стал утихать, словно прятаться от него. Ускользать. Илья взял лицо Пети в свои широкие ладони. Впервые за этот вечер они не прятались дург от друга и смотрели в глаза. Но почему даже сейчас Илья не видит ничего в этих глазах? Там нет того блеска, который Петя отдал тому хоккеисту на фотографии. Илья видел людей, которые взыскивали с него много чего: славу, популярность или связи. Но это был первый человек, который позарился на его душу, который изогнул ее так, что она чуть не сломала себе шею. Он так ненавидел его за это, но сделать ничего не мог. Из него выходила только горькая нежность. Что он от него хочет? Он хочет, чтобы Илья сделал то, что делают все альфы — берут. Но…он не хотел этого «брать». Если бы он был здесь за этим, оно уже случилось бы давно. Теперь у него есть голова на плечах. Петя замер, ожидая, что Илья сделает. Илья прикоснулся к его шее губами. Один легкий, почти невесомый поцелуй и отстранился. Этот невинный жест поразил Петю — запах у Ильи был такой густой, терпкий, что он считал, что все закончится…не так. Ведь у него скоро гон. Ведь ему тоже плохо, как и ему. — Знаешь, чего я хочу? — спросил Илья мёртвым пустым голосом. Он перевернул их местами и отошел от Пети на шаг. А словно на километр. Илья потянулся дрожащими руками за затылок и скомкал свою кофту. Он потащил худи вверх, запутался в нем. Начал шипеть от злости, но все же снял с себя её и остался голым по пояс. Зачем? Петя занервничал, снова уронил глаза мимо, глубоко дыша и заглатывая с каждой секундой бледнеющий, хиреющий запах кедра и совсем исчезающий аромат шалфея. Илья протянул ему свою кофту. Петя, заторможенный, смотрел на неё и хлопал глазами. Он ничего не понимал. Почему он уходит? Почему снова бросает его одного? В горле у Пети встали слова, которые туда не помещались. Слишком их было много. Слишком они полны обиды, горечи и слез. Может вцепится в него? Не отпустить? Но что если он отбросит его опять? — Я хочу чтобы ты завтра откатался чисто. Петя зажмурился словно от удара и отвернулся к окну. Илья лишь повесил ему на плечо свою кофту, словно подарок на прощание. Слезы снова подкатили к горлу. Илья отвернулся и вышел за дверь. И он не увидел, как по лицу Пети бегут горячие, солёные слезы. Как он цепляется за эту серую тяжелую ткань, которая еще хранит тепло и запах Ильи. И тонет в ней, оседая на полу.

***

Чистого проката не было. Петя упал с лутца. Отек за ночь прошел, так что объективной причины срыва элемента не было. Когда он замахнулся на льду, его перевесило собственное тело. Он утратил ось. И он совершенно этому не удивился, лишь горько убедился, что был прав. Исход был предрешен, когда он вышел на лед без метки. Все рухнуло под коньками. В его расчете была ирония — он думал, что сможет просчитать живое сердце. Свое собственное. Его место — четвертое по общему результату. Это не кошмар, не трагедия — его тренер по телефону говорит ему, что это нормально, закономерно. Чтобы он не переживал, в следующий раз все получиться. Но для Петра это был крах — его идеальный механизм сломался. С треском. У него не было ни метки, ни золота. Абсолютно ничего. И абсолютного никого. Он поднял взгляд вверх, на экран. Илья — первый. У него — золото. С флагом Америки за спиной, он улыбается и машет миру. Открытый. Он сиял, словно солнце и казалось, освещает всех. Илья берет медаль и кусает её, смотря в камеру. Он — гордость. Чистота помысла. Рядом с ним Миша, не перестающий улыбаться в камеру, на втором месте. Но когда он смотрел, как клык Ильи впивается в металлическую поверхность медали ревность сокрушила его. И не к тому, что Илья выиграл золото. А к медали, которую кусали. Он хотел не быть с золотой медалью, он хотел быть на её месте. Его шрам на руке значил больше всех тех меток, которые у него были, потому что он был…настоящим. Ошибкой, но искренней. Тогда он понял, что просчитался. Если на тебе есть метка — это не значит, что ты не одинок. Это просто укус, если он ничего не значил. Петя хотел бы, чтобы значил. Чтобы его поставил один человек и навсегда. Пока «навсегда» не закончиться. Но он этому человеку был не нужен. Даже временно.