Секреты кошачьей привязанности

      Октябрь в этом году был на редкость щедрым. Воздух в Сеуле, пропитанный пряным запахом опавшей листвы, оставался теплым и ласковым, температура стабильно держалась в районе +20 градусов, а легкий ветер лишь лениво шевелил ветви деревьев. Глядя через распахнутое окно на пронзительно-голубое, безоблачное небо, Хосок не мог сдержать счастливую улыбку. Он уже во всех красках представлял, как они с Юнги пойдут гулять в парк, будут шуршать ногами по золотому ковру, фотографировать багряные листья на фоне закатного солнца и пить сладкий тыквенный латте, как только старший вернется после пар.       Прикрыв створку, Хосок с нежностью провел пальцем по рисункам на стекле. С тех пор, как они с Юнги впервые разрисовали мелками окна год назад, это стало маленькой традицией. На той неделе они обновили композицию: в преддверии Хэллоуина на окне красовались оранжевые тыковки, шаловливые летучие мышки, а также неизменные коты с радужными хвостами и большой воздушный шар.       Отойдя от окна, Чон снова устроился на постели, где царил творческий беспорядок, и вернулся к своим конспектам. Казалось, семестр только начался, но профессора уже завалили заданиями, не говоря о том, что уйму времени и сил отнимали репетиции и тренировки. Погрузившись в записи, Хосок не сразу заметил, что за окном резко потемнело, будто кто-то выключил лампочку. Небо в одно мгновение затянуло свинцовыми тучами. Хосок поднял голову и удивленно моргнул, когда по стеклу забарабанили первые тяжелые капли, усиливаясь с каждой секундой. Спустя пару мгновений это был уже не дождь, а настоящий вселенский потоп.       Хосок подскочил, глядя на стену воды, и сердце его тревожно екнуло.       Парень схватил мобильный — время показывало, что Юнги уже должен быть на подходе к общежитию. Взгляд метнулся к крючкам у выхода: два их зонта, черный и прозрачный с желтыми уточками, висели там, словно молчаливый укор. Мин был в их паре тем, кто всегда проверял прогноз погоды, и, конечно, он не взял свой зонт-трость, ведь синоптики клялись, что осадков не будет еще пару недель.       «Черт, Юнги…» — пронеслось в голове. Не раздумывая ни секунды, Хосок сорвал с вешалки свою куртку, схватил зонт и выскочил из комнаты.       Юнги он увидел на другом конце тускло освещенного коридора, когда тот медленно поднимался по последнему лестничному пролету. Он не выглядел разозленным, скорее глубоко задетым и лично оскорбленным. Будто сама вселенная заключила с ним пари и подло, исподтишка, его обманула.       Из-под насквозь промокшего капюшона черного худи, прилипшего к голове, виднелась иссиня-черная челка, жалкими прядями облепившая бледный лоб. С кончика подбородка срывались тяжелые капли, разбиваясь о пол. Любимая кофта Юнги, обычно такая уютная, облепила худые плечи и выглядела бесконечно жалко. Он стоял там, ссутулившись, — маленький, промокший до нитки кот, которого предал весь мир. И у Хосока внутри что-то болезненно сжалось от сильнейшего желания обнять и согреть этот комок страданий.       — Юнги! — голос Хосока был полон тревоги. Он в два шага оказался рядом и схватил парня за руку. Мокрые и холодные пальцы чуть подрагивали, также как и нижняя губа Мина. — Ты же ледяной! Пойдем скорее в комнату.       Он мягко, но настойчиво потянул не сопротивляющегося парня за собой. Юнги подчинился без единого слова, и эта молчаливая покорность говорила о его состоянии лучше любых жалоб. Промокшие кроссовки противно хлюпали с каждым шагом, оставляя на линолеуме коридора темные, расползающиеся следы.       — Как только я понял, что пошел дождь, а ты без зонта, то поспешил тебя встретить, но не успел, прости…       — Не извиняйся, — негромко отозвался Юнги. Его голос был хриплым и дрожал от холода, слова выходили с трудом, будто он экономил последние остатки тепла. — В прогнозе же дождя не было. Никто не виноват.       Хосок лишь сильнее сжал ледяные пальцы, пытаясь согреть их своим теплом. Юнги нужно было срочно отогреть, пока он не заболел.       — Иди в душ, а я заварю чай с имбирем, — сказал Чон, как только они переступили порог комнаты.       При слове «душ» Юнги вздрогнул так, словно его ударило током. Он отшатнулся на полшага, и в его глазах промелькнул почти животный ужас.       — Нет, — отрезал он, и его голос был напряженным и низким. — Никакого душа. Хватит с меня воды.       — Ладно, поступим по-другому, — Чон даже не стал спорить. Он давно научился считывать ту степень раздражения своего парня, когда нужно было скорее действовать. Оставив на крючке куртку и зонт, он направился в ванную, по дороге быстро чмокнув Юнги в холодный мокрый нос. — Я сейчас, снимай пока худи.       Схватив два больших пушистых полотенца, Хосок вернулся в комнату, где Юнги, сцепив зубы от холода, стягивал с себя потяжелевшую от воды кофту. Его рюкзак валялся у ног, и Чон обратил внимание, что джинсы ниже колена тоже все вымокли и, наверняка, неприятно липли к коже.       — Давай помогу, — вслед за худи на пол отправилась и мокрая футболка. Юнги не сопротивлялся, лишь поднял руки, позволяя полностью себя раздеть. Оставшись по пояс голым, он снова задрожал, обхватив себя руками.       Хосок сначала накинул ему на волосы одно полотенце, а потом начал энергично, но бережно растирать бледную спину и руки вторым побольше, пытаясь разогнать кровь. Под настойчивыми движениями кожа стала теплеть и приобретать здоровый розоватый оттенок, и тогда Чон переключился на волосы, мягко, но настойчиво вытирая их.       — Ты похож на самого очаровательного котенка в мире, — прошептал он, и в голосе смешались нежность и искреннее умиление. Он не мог оторвать взгляд от этой картины: покрасневший нос-пуговка, влажные, растрепанные волосы, выглядывающие из-под полотенца, и блестящие, все еще немного недовольные глаза.       Мин на это только фыркнул, но тело говорило за него. Он подался вперед, сокращая последнее расстояние между ними, и положил ладони Хосоку на талию. Хосок невольно вздрогнул, не столько от холода, сколько от внезапного электрического разряда, когда ледяные пальцы скользнули под край его футболки и уверенно легли на горячую кожу. От этого прикосновения по позвоночнику устремилась волна мурашек, и воздух в комнате мгновенно стал гуще.       — Все еще холодно? — негромко спросил Хосок, глядя в глаза напротив, где обида на весь мир сменилась хищным огоньком и предвкушением.       — Да, согрей меня, — ответ прозвучал у самых губ Чона, так, что он кожей почувствовал каждое слово. И прежде чем Хосок успел ответить, Юнги подался вперед, втягивая его в глубокий, собственнический поцелуй. Под настойчивыми губами Хосок чувствовал, как его дыхание сбивается. Он приоткрыл рот, впуская влажный язык Юнги, который привычно требовательно прошелся по зубам, а потом сплелся с языком Чона.       Именно в этот момент он услышал это. Вибрацию, зародившуюся глубоко в груди Юнги. Низкий, горловой рокот, который был не просто звуком, а физическим ощущением.       Мурчание.       Звук абсолютного, безоговорочного комфорта и удовольствия. Знак того, что промокший и недовольный кот не просто начал согреваться. Он вернулся на свою территорию, и теперь был готов показать, кто здесь хозяин.       Поцелуй разорвался с тихим, влажным звуком. Хосок едва успел перевести дух, как встретился с взглядом Юнги, от которого у Чона все внутри сладко сжалось.       — Сними это, — прохрипел Юнги, и его холодные пальцы подцепили край футболки Хосока.       У того затряслись руки, но он подчинился, срывая с себя ткань. Дальше все смешалось в один лихорадочный, отчаянный порыв. Неловкие, дрожащие пальцы боролись с пуговицами и молниями, сбрасывая на пол одежду, свою и чужую, сухую и все еще влажную, пока они не остались лишь в белье, тяжело дыша в недопоцелуи у самых губ.       Не давая опомниться, Юнги схватил Чона за запястье и потянул к кровати. Резкий взмах руки — и конспекты с шелестом разлетелись по полу, освобождая место для чего-то куда более важного. В следующую секунду Хосок почувствовал толчок в грудь и спиной упал на смятые простыни. Весь мир сузился до нависшего над ним силуэта.       Хосок ждал поцелуя, но его не последовало. Вместо этого он почувствовал, как Юнги медленно, дразняще, провел носом по его шее, вдыхая запах. Парень замер, ощущая себя добычей, которую изучает хищник.       — Теплый, — промурлыкал Юнги ему в кожу, и от вибрации этого слова по телу Хосока пробежали мурашки. Он почувствовал влажный след от губ у своей ключицы. Потом еще один, чуть выше. Легкий, почти невесомый укус за чувствительную кожу у кадыка заставил судорожно выдохнуть и выгнуться навстречу ласке.       — Юнги… — вырвалось у Хосока сдавленным шепотом. Имя прозвучало как мольба.       Он замер, ощущая горячее дыхание Мина, что коснулось груди, а затем влажное, чуть шершавое прикосновение кончика языка, лениво обводящего левый сосок. Чон тихо застонал, это было слишком хорошо.       Прежде чем Хосок успел поднять руки, чтобы запустить их в волосы Юнги или вцепиться в его плечи, тот перехватил их. Сильные, все еще прохладные пальцы сцепили оба запястья и уверенно завели их над головой, прижав к подушке. Движение было не грубым, но абсолютно не допускающим неповиновения. Хосок оказался в ловушке, беззащитный и полностью открытый, наслаждающийся каждым мгновением.       Юнги широко провел влажным языком по длинной шее, чуть прикусил острый подбородок, в то время как Хосок чувствовал нетерпение. Правый сосок был проигнорирован и отчаянно требовал внимания, не говоря уже о затвердевшем члене, головка которого уже показалась из-под резинки белья.       — Юнги, пожалуйста, — Чон почти заскулил, его тело было натянуто как струна, а все его существо кричало, жаждая больше трения, давления, чего угодно, лишь бы погасить разгорающийся пожар.       Когда Хосок уже почти отчаялся, он почувствовал, как Юнги снова опустил голову. На этот раз его движения были увереннее, горячее. Широкие, вылизывающие мазки языка покрывали чувствительную кожу, и Хосок плавился, тонул в волнах чистого удовольствия, разливающегося от груди по всему телу.       И в тот самый момент, когда он полностью расслабился, отдавшись ласке, острые зубы сомкнулись на затвердевшем правом соске. Не больно, но ошеломляюще. Из горла Хосока вырвался громкий стон, а бедра сами дернулись вверх, навстречу своему мучителю.       — Тише, солнце, — Юнги разжал пальцы, освобождая запястья Хосока, и медленно отстранился. Ровно настолько, чтобы тот мог во всех деталях рассмотреть, как туго обрисовывается возбуждение Мина под тканью белья. Чон непроизвольно облизнулся, что не осталось незамеченным Юнги, его глаза потемнели. — Ты же не хочешь, чтобы нас услышала вся общага?       Он успокаивающе погладил Хосока по бедру, но когда тот инстинктивно подался навстречу ласке, требуя продолжения, ногти Юнги несильно, но ощутимо впились в кожу. От этого острого прикосновения Хосок коротко, судорожно выдохнул, его разум на мгновение опустел, оставив лишь чистое желание.       Увидев такую реакцию, Юнги хищно усмехнулся. Он убрал руку с бедра Чона, и на смену ей пришло другое касание: прохладные пальцы зацепились за резинку боксеров. Мучительно медленно Юнги стягивал последнюю преграду вниз. Хосок приподнял бедра, помогая, и ощутил, как по обнаженной коже скользнул прохладный воздух комнаты, заставляя дрожать от нетерпения. Он жадно следил глазами за тем, как Юнги, не отрывая от него взгляда, избавился и от своего белья. Зрелище напряженного члена Мина было почти невыносимым.       — Перевернись, — прозвучал низкий, бархатный приказ, не терпящий возражений.       Сердце Хосока заколотилось где-то в горле. Он послушно перевернулся на живот, утыкаясь горящим лицом в подушку и приглушая рваный выдох. Кровать скрипнула от переместившегося веса. Тихий щелчок и внезапный холод между ягодиц. Смазка. Чон почувствовал, как скользкие, уверенные пальцы начали медленно, дразняще размазывать прохладную влагу вокруг его ануса.       — Давай, солнце, — Юнги нежно чмокнул Хосока в поясницу, — расслабься для меня.       Чон резко втянул воздух, когда сразу два пальца оказались в его заднем проходе. Немного тянущая боль быстро сменилась удовольствием. Каждое движение было выверенным, неторопливым, доводящим до исступления. Вскоре пальцев стало уже три, а Хосок сам нетерпеливо насаживался на них, отчаянно ища заполненности, которой все еще не хватало.       — Юнги… — Чон нервно сглотнул. — Прекрати играть и трахни меня уже.       — Такой нетерпеливый, — хмыкнул Мин, но пальцы вытащил.       Раздался звук разрываемой упаковки презерватива, от которого у Хосока все внутри сжалось в тугой узел предвкушения. Он затаил дыхание, когда почувствовал давление горячего члена у входа, а затем — медленное, неотвратимое вторжение. Он вцепился пальцами в простыни, чувствуя, как его растягивают, заполняют, присваивают. Из горла вырвался шипящий вздох, когда Юнги вошел в него до самого основания.       Движение началось плавно, почти лениво, как потягивание сытого зверя. Юнги не торопился, погружаясь глубоко и медленно отстраняясь, словно прислушивался к каждому стону парня, отвечая на них новым медленным толчком. Его ладони легли на поясницу Чона, ногти снова чуть впились в кожу, удерживая, направляя. Хосок был пойман, и, боже, он не просто не хотел, чтобы его отпускали, — он жаждал, чтобы его отымели.       — Юнги, пожалуйста, сильнее, — выдохнул Хосок, до предела выгибаясь в пояснице и отчаянно подаваясь задницей назад.       — Все для тебя, — ответом ему было низкое, гортанное рычание, и мир Хосока взорвался. Темп сменился с тягучего на рваный, сокрушительный. Как он и хотел, толчки стали яростными, глубокими, Юнги буквально вбивал его в матрас. Его собственный член, зажатый между животом и кроватью, отзывался на каждый толчок сладкой болью. Хосок чувствовал, как у самого основания живота собирается тугой узел предвкушения — он был на грани, но все равно отзывчиво подмахивал бедрами, вслепую ловя ритм и еще теснее насаживаясь на член.       Оргазм приближался неумолимо. Низ живота свело тугой, болезненно-сладкой судорогой. Хосок выгнул спину, пальцами впиваясь в простыни, словно пытался удержаться за ускользающую реальность. Его стоны превратились в один сплошной, умоляющий скулеж. В этот самый момент, на пике, когда мир уже начал растворяться в белом шуме, он почувствовал, как горячие губы Юнги прижались к основанию его шеи. А затем — резкий, собственнический укус.       Мир взорвался. Хосок ничего не видел, утонув в ослепительной вспышке, и с громким криком излился на смятые простыни. Почти сразу же он почувствовал несколько быстрых финальных толчков внутри себя. Юнги кончил с низким «Хоо…» на выдохе и повалился на спину Чона.       Несколько долгих мгновений они так и лежали, слишком обессиленные, чтобы пошевелиться, прислушиваясь к мерному шуму дождя за окном, Хосок чувствовал спиной горячее тело Мина и удовлетворенно думал о том, что смог согреть своего парня.       Юнги осторожно вышел из него, и Чон ощутил внезапную пустоту. Он остался лежать, слишком разморенный, чтобы двигаться, лишь повернул голову, наблюдая сквозь ресницы. Мин бесшумно, как и все, что он делал, поднялся с кровати, быстро и аккуратно избавился от презерватива и вернулся в постель.       Когда Юнги снова лег рядом и притянул его к себе, Хосок почти с облегчением выдохнул. Он прижался всем телом, жадно впитывая тепло, чувствуя себя победителем, отвоевавшим своего парня у холода. Привычно переплетясь ногами и руками, они устроились в объятиях друг друга.       — Люблю тебя, — куда-то в макушку Хосока прошептал Мин.       Чон улыбнулся в теплую кожу между ключиц парня, чувствуя, как его собственное сердце переполняется нежностью, такой же сильной, как и только что пережитая страсть.       — И я тебя люблю.       Они лежали так еще какое-то время, пока дыхание не выровнялось окончательно. Юнги лениво перебирал пальцами влажные от пота волосы Хосока. Холодные капли барабанили по стеклу, но здесь, в объятиях друг друга, им до дождя не было никакого дела.       — А вот теперь я готов принять душ, — голос Мина прозвучал донельзя довольно. — Пойдешь со мной?