Весенние напевы

      «Я пришла сама. Я пришла сама».       Рейнира может сколько угодно повторять это — вслух, про себя, словами, записанными на бумаге, но мнение общества Вестероса от этого не изменится ни на чёртову йоту. Что ж, лорды никогда особо не отличались ни проницательностью, ни умом, не их это конёк. Понять и простить, казалось бы, да вот только Рейнире понятия о прощении так же чужды, как и желание оставаться навсегда и навечно закованной в золотой клетке, о чём так мечтает отец.       Он ей обещал и обещание не сдержал. Так что плевать на его негодование, быть женой Порочного принца куда приятнее. По крайней мере, здесь её не называют наследницей и не заставляют одновременно подавать гостям чай. Отчего-то всегда без сахара. Да у неё вся жизнь такая — одна сплошная горькая вода.       Тень. Рейнира не знает, как ещё описать это нечто, что однажды заметила скользящим в коридоре дворца, пока бежала сквозь него. Словно дракон махнул крылом прямо в помещении и отбросил тень, однако никакого дракона, конечно, и в помине не было: они все снаружи, да и кто их пропустит. Рейнира замирает на секунду, заворожённая узором, мелькнувшим на полу. Узором — будто перья, будто чешуя, будто что-то живое и тёмное решило ненадолго просочиться в мир, где слишком много света и слишком мало правды. Моргает секунду-две, и всё исчезает, будто не было.       «Показалось», — Рейнира трясёт волосами и спешит дальше, приподняв полы платья. И изо всех сил пытается игнорировать голос, на мгновение раздавшийся в голове:       «Какой забавный маленький дракон».       Кто? Дракон?       Рейнира оборачивается, но и голос, и тень исчезают, растворяются в воздухе. Как будто их и не было — как будто она сама их придумала, потому что проще выдумать что-то своё, чем жить чужим.       «Так, надо ещё раз прокатиться на Сиракс. От гомона во дворце и не то привидеться может».       Нет, не привиделось, не послышалось. Рейнира понимает это, когда встречает тень второй раз, третий, потом четвёртый. Она шныряет по дворцу, приходит к Рейнире тогда, когда ей кажется, — она самая-самая одинокая во всём Вестеросе. В часы, когда гаснут свечи в коридорах и придворные наконец расходятся по своим покоям, унося с собой шёпот и лицемерие, — вот тогда тень появляется. Тихо. Без предупреждения. Словно всегда была здесь, просто ждала, когда уйдут лишние.       Она больше не пугает. Она почти родная: скользит по стене, задерживается в тёмных углах, повторяет движения Рейниры с запозданием в долю секунды. От неё не веет холодом — наоборот, тёплое, сухое присутствие, как от драконьей чешуи, нагретой солнцем. Иногда Рейнире кажется, что тень дышит. Или так дышит её собственное одиночество, обретая наконец форму.       Отец выдаёт Рейниру замуж. Хотя уверял, что никогда не сделает этого против её воли, говорил, что любит её и видит наследницей… И что теперь? Да, она всё ещё наследница, муж будет только королём-консулом, но женитьба…       Рейнира не плачет. Она вообще редко плачет: принцесса, драконья кровь не позволяет. Но внутри что-то надламывается с тихим, почти неслышным хрустом. Как льдинка в бокале, пока никто не смотрит.       А странная тень с ней заговорила. Чуть хрипловатым, но бесконечно приятным голосом — таким, что хочется слушать долго, не перебивая, хотя Рейнира никогда никого не слушает молча. Они тайком встречались в самом секретном углу замка и говорили-говорили-говорили обо всём. О полётах на драконах, о политике, о путешествиях, о драгоценностях, о дрянных лордах и их лицемерных жёнах. Голос смеялся вместе с ней, не над ней, — и это разница, которую Рейнира чувствует кожей, потому что слишком хорошо знает, как звучит первое. Рейнира и понятия не имеет, кто её собеседник, знает лишь одно: он из другого мира. Того, который ниже, темнее и в чём-то честнее. Там можно не прятать маски, там можно не бояться, что тебя осудят. Там даже молчание другое — тёмное и тихое, как земля под снегом.       А тень из формы дракона с каждым днём всё больше становится похожей на человеческую. Сначала проступают плечи, потом — наклон головы, знакомый и одновременно чужой. Пластика хищника, который умеет ждать. Владыка подземного царства далеко не так ужасен, как кажется, наоборот, он понимает её, как никто другой.       — Я знаю, что с тобой случилось, маленький дракон. Ты жаждешь свободы, жаждешь так же, как и я когда-то. Что скажешь, если… Если мы попробуем найти нашу свободу вместе?       Рейнира сидит прямо на полу, придерживая платье, и просит у неизвестного ей владыки царства мёртвых поддержки, принятия, хоть чего-то, кроме жалкого сочувствия. Не в её стиле из-за чего-то переживать, но слова отца: «Я собрал лучших претендентов, выбирай, дочка» больно режут по сердцу, как кинжалом. Предал. Родной отец её предал. Она не выйдет за того, на кого ей наплевать, кого она всем сердцем презирает, кто… Кто просто даже не пытается её понять. Который смотрит на неё и видит корону, а не того, кто её носит.       Поэтому смысл последней фразы до Рейниры доходит не сразу.       — Свободу? Вместе? — она резко поднимает голову, непонимающе моргает.       И тень перед ней обретает форму. Мужчина с длинными белыми волосами в чёрном костюме, украшенном серебряными драконами, будто выходит из стены — неторопливо, будто делает одолжение самому пространству вокруг. От него за версту веет опасностью, дерзостью, чем-то неуловимо драконьим и жгучим. В линиях лица сквозит надменность, но взгляд из-под светлых ресниц не холодит, а греет, как тлеющий уголь. Красивый. До неправильности, до перебоя сердца. И Рейнире это нравится.       — Кто ты?       — Деймон. Знаешь, не ты одна пострадала от действий моего братца Визериса. Да, я твой дядя. Деймон. Приятно наконец познакомиться не в виде тени. — Он дёргает уголком губ, когда усмехается, и протягивает Рейнире руку совсем по-хозяйски, привычно, так, словно знает её уже тысячу лет, словно знает: она согласится и пожмёт. И оказался прав. — Не удивлён, что ты обо мне не слышала. Я оказался невыгодным претендентом на трон, мой брат меня… Сойдёмся на том, что сослал. Но я был бы не я, не найди я другого способа что-нибудь захватить. Порочный принц, принц Тёмного царства — вот как меня теперь называют. Принц готовится стать королём, а значит…       Рейнира схватывает на лету:       — Ему нужна королева.       — Как насчёт похищения принцессы?       Рейнира молчит несколько ударов сердца. Перед ней — выбор, которого у принцесс не бывает. Точнее, он бывает лишь раз, в тишине, где нет свидетелей, и судьба поворачивается на пятках, ожидая решения. Рейнира вспоминает запах коридоров, полных притворства, голоса советников, которые всегда говорят о ней в третьем лице, будто её нет в комнате. Вспоминает отца, подписавшего её жизнь, как указ. И тень, которая никогда не врала.       — Это не похищение. — Она чуть приподнимает подбородок, и во взгляде — ни капли страха, только что-то острое и давно принятое. — Я сама тебя услышала в первый раз, так что сама к тебе пришла.       И, цепляясь за его пальцы — тёплые, вот неожиданность, — позволяет унести себя в царство Тьмы. Там другой воздух. Тяжелее, гуще, с привкусом чего-то, у чего нет названия в верхнем мире. Там факелы горят не жёлтым, а синим. Там стены помнят тех, кто к ним прислонялся. И там — тихо, по-настоящему тихо, без той оглушительной тишины, что бывает, когда все молчат, но думают громко-громко.       Деймон не тащит её за собой, он идёт рядом, чуть впереди, распахивая двери. За ними — залы, выточенные из обсидиановой породы, и лестницы, уходящие вниз, туда, где не бывает рассвета, но бывает покой. Рейнира не оглядывается.       Деймон протягивает ей чашу всё с той же улыбкой, которую она увидела у него в верхнем мире. Рейнира подносит её к губам, пьёт медленно, смакуя — не торопясь никуда, впервые за долгое время. Вино — или не вино вовсе, а что-то более древнее — растекается теплом по жилам, и мир больше не кажется клеткой. А после Деймон угощает её гранатом: берёт зерно за зерном, кладёт на ладонь. Рубиновые капли сока остаются на пальцах, и Рейнира слизывает их, чувствуя терпкий вкус. Вкус выбора.       Он скрепляет их союз. Хотя нет, скрепляет его Деймон позже на их свадьбе, кровью. Душа к душе и тело к телу. Рейнира — больше не пешка в руках предателей своей семейки, отныне она — королева. Наконец-то в чае чувствуется сахар.