Чаяния и отчаяние

      — Поешь, карапуз, — ласково напутствовал Шуджи, протягивая тарелку с разжиженной кашей. Чоджи поморщился, но порцию принял с покорностью неспособного отказаться. Есть более твёрдую пищу его организм, переживший шок отравления, был не силах. Такемичи с несколько неуместным в такой ситуации вниманием пялился на казавшиеся без повязки совсем голые губы, перечёрнутык от самого носа до конца подбородка крестообразным шрамом. Как будто некто хотел вычеркнуть рот с лица этого мальчика, но вышло лишь рассечь кожу до кости. По краям чуть криво сросшихся лоскутов виднелись зажившие дырки от нитей. Как будто неумелые руки в спешке зашивали рот пострадавшего, чтобы тот не распадался на части. Эта деталь внешности стала вторым предметом, удивившим Такемичи в пареньке. По его наблюдениям выходило, что тот общался лишь на английском, пусть разрез глаз и был схож с тем, который привычен японцам. Но на языке Такемичи и его товарищей здесь Чоджи не говорил, пусть и представился именем, вполне подходящим для их соплеменника. — Он местный, как я. Когда-то наши родители прибыли в эту страну из Японии и являются мигрантами, но мы, родившиеся на этой земле, считаемся уже местными, пусть и на коренными жителями Штатов. Для страны переселенцев это нормально, — объяснил на прямой вопрос Шуджи ещё до того, как произошла вечерняя заварушка. Такемичи от него на второй день пути вообще узнал много чего нового. Например, что сводный брат Манджиро и Кисаки цветом кожи ближе к афроамериканцам, чем к азиатам, но волосы у них прямые и плотные, как у типичных японцев; что Кисаки из-за влияний общины верит в магию вуду и, как будто бы, даже колдует время от времени, и именно потому у него всё всегда получается. Удача, как говорил Шуджи, всегда переменчива, но у него прямо-таки ходит по струнке, как верная овчарка, поднимаясь на лапы по первому зову хозяина. Сам Такемичи в вуду не верил, но заметил, что система с услаждением духов имеет некоторое сходство с синтоизмом, в котором жил паренёк практически всю свою жизнь до теперешней поездки за границу. Так что, возможно, им с Теттой было бы о чём поболтать на досуге, пустись они в поезду по Штатам из Сиэтла, как местные изначально планировали. — Я могу услышать причину, по которой его внешность претерпела столь ужасные и явно насильственные изменения, или это тайна, о которой не следует спрашивать? — поинтересовался он у мужчины, когда тот вернулся к столу с ужином. Взгляд Манджиро поднялся на него и опустился обратно в тарелку. Всё-таки, слишком хорошо слуга знал его вкусы, чтобы от еды так уж легко можно было отвлечься. В меру сладкого, в меру солёного. Даже десерт! Должное стараниям молодого человека начали отдавать ещё с первого дня, когда он подобрался к кухне вагона, где усердно чистили картофель трое охранников, чья смена уже была отработана. Последив за руками, он попросил разрешения присоединиться к готовке, а потом так лихо возглавил её, что из обычного обеда на скорую руку вышел почти сто королевский пир, полный чувствами да закусками. Добавив сок фруктов в напитки, ибо с алкоголем отношения Такемичи были самыми что ни наесть сложными, паренёк создал коктейли, о которых Шуджи вещал, будто только такое и стоит подавать в кабаре, как только те вновь откроются после отмены дерьмозакона (в том, что рано или поздно это произойдёт он был уверен на все сто процентов и готов был настаивать, что ещё успеет застать этот, бесспорно, чудесный день для Америки). — Оковы тяжкие падут, темницы рухнут — и свобода вас примет радостно у входа, и братья меч вам отдадут, — продекламировал тот с выражением под ржание Кена, который подобные пассажи, как позже высказался Шуджи, не ценил и ценить не хотел, довольствуясь плоскими плотскими вещами. А кому-то ведь скоро жениться! И что скажет его благоверная, как только поймёт, за какого морально низкого человека её отдали старшие братья? — Для подобного у женщин есть другие женщины, и мужчины как ты. — Как я? Вновь в его тон скользнула интонация, от которой Такемичи делалось дурно, но Кен не стал ни отвечать на шпильку, ни предаваться попыткам изъясняться в более объмистом виде, чтобы не оставить другу ни одной возможности прикопаться к посылу. Собственно, игнорирование им и было, так что Шуджи покорно затих, отходя к научным статьям и экспериментам над людьми и животными, которые люди проводили как во время войны, так и поныне, подмазываясь к начальству в стране достаточно сильно, чтобы на их игрища смотрели сквозь пальцы или же принижали опасность на публике. — Всё мы скоро будем мутантами, не способными к деторождению, так что какой прок в продолжении рода, если и так мы летим в тартарары? — говорил Шуджи, тем самым убивая двух зайцев за раз: поддерживая поднятую тему беседы и сообщая о своём личном выборе, касательно традиционных понятий семьи и брака. При этом так поглядывал на них с Манджиро, будто бы те сию же минуту должны были покивать головами, ведь именно к этому были склонны, да-да. Как же Такаши был прав в своих обвинениях на его счёт, да и все остальные. Впрочем, продолжать разговаривать с мужчиной это не мешало нисколько, потому как Такемичи был заворожён слышать столь дикий и новый для себя взгляд на вещи. О чём-то он мог думать и сам, но ни за что никогда бы не обронил вслух даже при близком друге, будь у него таковой, а с языка Шуджи всякие колкости, остроты и непристойности вылетали с буквально-таки пулемётной очередью: только и поспевай что подбирать гильзы за неаккуратным стрелякой! Потому-то и сейчас Такемичи обратился к Шуджи с вопросом, так как получить от него от ворот поворот было бы морально легче, чем заставить страдать непосредственно пострадавшего, которого вопрос мог не столько смутить, сколько оскорбить или и вовсе погрузить в пучину кошмарных воспоминаний тех дней. Не стоило даже из доброго умысла давать пищу и разводить душевных демонов в человеческом разуме. Мальчику нужно было сосредоточиться целиком на поправке и только. — Вопрос можешь задать и ему напрямую, ведь за давностью лет горечь почти стёрлась из его памяти. Но раз уж ты обратился ко мне, то явно считаешь, будто я либо имею над ним власть достаточную, чтобы заставить душевно открыться любому, кто спросит, либо же сам вскрою нарыв, выдав чужие секреты. И знай, будь всё действительно так страшно, как я читаю у тебя по глазам, я бы не стал ничего отвечать, потому что, сколь бы ветреным не выглядел, а честь, выказанную мне чьим-либо доверием, я не срамлю ни под каким из предлогов. И всё-таки, как следовало понять из дальнейшего словоблудия, тайна не была столь уж страшной и делиться ей было можно, ведь причина для шрамов, пусть и являла собой неподобающее поведение некоторых персон, проявлялась у бедных нередко, и этому мальчику ещё повезло, что он выжил. А дело было вот как: низкий достаток в семье был проблемой годами, и как только сын смог вставать на ноги и подолгу ходить без падений, его отдали в дом побогаче, где он был маленьким служком типично белой семьи. Играясь с молодым наследником, он одновременно ухаживал за слюнявым негодником, находясь в положении младшей няньки. Платили ему за работу едой, а некоторые материальные средства отдавали приходящей раз в месяц матери. Спустя десять лет Чоджи мог решить, пойти ему работать на фабрику или остаться в доме, где он успел стать практически частью семьи. Решать нужно было быстро и сообщить об итоге семье, чтобы те знали, как быть с ним дальше. Опекун любил подопечного и потому решился остаться. Его обещали перевести на должность основной няньки для подросшего мальчика и его младшего брата, а через месяц мать семейства должна была разродится третьим ребёнком (в этот раз ждали, по всем признакам, девочку, так как в тот момент верилось: дочь при созревании забирает всю красоту матери, а мадам за время беременности сильно сдала и порядком осунулась). Окрылённый хорошими новостями и своим ясным будущем, Чоджи вбежал в дом на квартале для бедных, и, не застав матушки, принялся объясняться отцу. Тот, пусть и прожил в Америке много лет, местную речь понимал с трудом и ненавидел всех, кто свободно общался на ней, ибо считал, что они специально создали когда-то барьер, из-за которого честные люди никак не способны выйти из бедности, а богатые лишь сильнее наживаются на чужом труде. Слушая бурные восторгания на столь чужном слуху наречии, он, будучи пьяным к тому, не сдержал ярости и сорвался на сыне, велев объясняться на японском, на кой чёрт он сюда прибыл и мешает законному отдыху родного отца. — Как вы, уважаемый, уже могли догадаться, проведя всю свою сознательную жизнь родле людей, говорящих лишь на английском, Чоджи выучил только этот язык. Японский был ему так же непонятен, как вам, уверен, был первое время английский, пусть сейчас вы и говорите на нём вполне… сносно, совершая лишь незначительные промахи в архитектуре построения предложений. И всё-таки, вас, я уверен, за ошибки, даже если и били, то только линейкой — Чоджи же прилетело бутылкой прямо по голове. Тара не разбилась, что, в той ситуации было настоящим чудом, но мальчик получил сотрясение и выбыл из строя, потеряв равновесие. Чужая слабость и панический лепет лишь сильнее распалили зловещий азарт в пьянице, и, схватив нож и повалив отчаянно сопротивляющегося ребёнка, мужчина собственными руками изуродовал тому рот, порешив, что раз тот не понимает и не говорит на родном языке, как ему бы больно полагаться, пусть и вовсе молчит. Вырезать практически потерявшему сознание сыну язык не дала мать, возвратившаяся как раз в тот момент, когда отец вынимал его изо рта, натягивая подобно струне. Отпихнув мужа и заливаясь слезами, женщина кое-как привела сына в чувства и трясущимися от пережитого ужаса руками, грубыми от ежедневной работы за станком, но всё ещё по материнскому нежными, она, как смогла, собрала окровавленные лоскуты кожи обратно в лицо. На врача денег, увы, не было, так что несчастной приходилось уповать на милость всевышнего, выхаживая сына неделю, которую тот практически не помнил из-за жара и бреда. Чтобы не пошло заражение, лицо мальчика день за днём омывали спиртом и самыми чистыми, что нашлись в доме у семьи без гроша, тряпками, бывшими некогда одеждой Чоджи в младенчестве. Пережив ад, мальчик всё-таки кое-как выкарабкался и сбежал из дома, поскольку отец более не желал видеть нахлебника. Однако ж, увидев, в какого урода он превратился, семейство, ранее с теплотой зазывающее его остаться, спустили мальчишку пинками с порога и велели пойти вон. Теперь Чоджи был монстром, которого нельзя было бы подпустить к мадам на сносях, а затем и к малютке. Его некрасивость могла омрачить женщине роды, а деточке нежный возраст, когда только начинает формироваться понимание мира. После такого несчастья мальчик прибился к уличным попрошайкам, а потом, когда наступил роковой год принятия сухого закона, вошёл под крыло хозяина одного из спикизи, а от него, после налёта полиции, от которой сумел убежать, перешёл в покровительство самого Аль Капоне, а от него был подарен Шуджи, с которым и пребывает по сей день. Такемичи, зависший с ложкой у рта ещё на моменте удара бутылкой, только сейчас наконец отмер, но поесть так и не смог. Жалость переполняла его. Обернувшись и встретившись взглядом с Чоджи, он хотел что-то сказать, но так и не сумел подыскать слов, достаточных для того, кто пережил столь многое, столь немыслимое, столь печальное. — Не нужно сочувствия, — проговорил Чоджи, заметив заминку. — Я помню, как был счастлив в том доме, я помню любовь своей матери в наши редкие встречи, и помню щедрость всех тех, кому успел послужить. Господин, — видимо, он имел в виду Шуджи, пусть тот и не был наделён столь высоким статусом по праву, — научил меня отпускать всё плохое, ведь люди — переменчивые создания. И, раз уж никто из них ни плохой, ни хороший, я предпочитаю запоминать именно что хорошее, потому что забота исходит от сердца, а зло — из сложившихся в обществе стигм. Так вот.