Предел прочности

      Дым от гриля смешивается с запахом жареного мяса и вечерней сыростью, застревая где-то под крышей веранды. Воздух густой и неподвижный, как кисель. Сделав последнюю, глубокую затяжку, Брок смахивает пепел с сигареты на тлеющие угли и медленно гасит окурок, вдавливая его в серую золу.       Вечеринка входит в то устойчивое состояние, когда люди становятся громче, анекдоты — пошлее, а жалобы на жизнь — детальнее. Предсказуемая, устоявшаяся фаза. Можно сказать, ритуал. Как, собственно, и весь этот блядский вечер. То, что раньше Броку казалось приемлемым, теперь вызывает глухое раздражение, скуку и усталость. Он не хочет здесь быть. А если и хочет, то точно не так.       Весь этот нарастающий гул — смех, сплетни, байки, набившие оскомину шутки — всего лишь социальная мимикрия, и Брок вдруг понимает, что не обязан в ней участвовать. Его часть ритуала выполнена, теперь он может отойти в тень, завалиться в любимое кресло из потёртой кожи и молча дожимать своё пиво, надеясь на минимум внимания в свою сторону.       Он откидывается на спинку — кресло отвечает ему знакомым, успокаивающим скрипом — и смотрит сквозь собравшихся. Его взгляд, обычно острый и насмешливый, сегодня мутный, направленный внутрь себя. Бутылка «Лонстар» в его руке давно запотела, конденсат стекает по пальцам, но он сделал лишь пару глотков. Пиво горчит. Как и всё вокруг.       Его мир, такой прочный и выстроенный по понятным, грубым чертежам, совсем недавно дал трещину. Нет, всё гораздо хуже. В него со всей дури врезался снаряд по имени Джеймс Бьюкенен Барнс и оставил после себя кратер такой блядь глубины, что Марианской впадине впору бы и позавидовать. И Брок унизительно плохо справляется с последствиями. До недавнего времени хотя бы мог держать лицо. Сейчас же — один взгляд на это самое лицо заставляет задаваться вопросом: «Кто ты, блядь, вообще такой?»       Он слушает, как по столу грохочут игральные кубики, а следом раздаются радостные, самодовольные возгласы, перемежающиеся со стонами разочарования. Кто-то выигрывает, кто-то проигрывает – жизненно и прозаично. Где-то на периферии Тони, уже изрядно поддатый, ораторствует о преимуществах дизельных пикапов, под аккомпанемент монотонного ворчания Сьюзан. Она не слушает, она просто поддерживает необходимый уровень фонового шума, как холодильник.       Марвин, муж его сестры Линдси, сидит, развалившись, с видом хозяина положения, хотя платит за всё здесь Брок. Сама же Линдси висит у него на плече, пытаясь вставить слово в извечное брюзжание Марвина обо всём подряд — от цен на бензин до «грёбанный Форд с их грёбанными магнитолами без кассетников». Её глаза блестят тем нарочитым блеском, который появляется у женщин, когда они слишком стараются казаться счастливыми на людях. Брок видел этот блеск с детства — у его матери был такой же. Это означает, что у них с Марвином дома опять что-то не в порядке…       Брок прикрывает глаза и с трудом сглатывает горьковатую от пива слюну.       Чёрт… Он ведь не жалеет, да? Эта едкая, изматывающая рефлексия дрочит его уже больше месяца. Этот вопрос он задает себе по сотне раз в день, и ни разу он не почувствовал даже намёка на сожаление. Была бы его воля — он бы повторил. Правда, немного переиграв сценарий. Сделал бы всё спокойней, мягче. Лучше, в конце концов. Он сделал бы всё так, чтобы сейчас не приходилось прятать взгляд и ощущать себя виноватым в этой напряженной, тягостной отчуждённости между ним и Джеймсом. Нет, он не жалеет, но понимает, что цена оказалась слишком высока. Он не хотел этой неловкости. Странно, но он вообще не думал ни о чем, когда в моменте решился поцеловать Джеймса. Не предполагал, что за этим могут последовать проблемы. И их отсутствие он тоже не предполагал. Он нахрен вообще ни о чем не думал, действовал в порыве, на чистом импульсе, лишь бы понять себя — свои мысли, своё тело. Свои желания, чёрт бы их побрал.       И он понял, да — ему ахуеть как было непривычно, но ему понравилось: мягкая щетина под подушечками пальцев, тёплые губы, раскрытые больше от удивления, чем в ответном поцелуе; запах, непривычный, совершенно другой, но в то же время абсолютно правильный — никаких сложных, сладких ароматов, просто запах чистой, тёплой кожи. Запах самого Джеймса.       Это навязчивое тактильно-яркое воспоминание взламывает настоящее, накатывает, как прилив, засасывая в чёрные, густые, как смоль, неизведанные воды.       — Эй, приятель! — голос Марвина, слишком резкий и громкий, пробил общий гул и тяжелые мысли Брока, как тупой гвоздь. — Как там у тебя с той брюнеткой… м-м-м… Карен? Нет, погоди… Кейти? — Марвин с трудом оборачивается на стуле в поисках Брока, едва не падая, и ругается себе под нос под добродушные смешки Тони.       Со стороны сразу же: «Марв, да перестань уже» и «Оставь ты его в покое. Сколько можно-то?». Но никакого осуждения. Ведь это просто подколка, да? Старая, заезженная пластинка. Шутки про то, что ему надо бы остепениться. Раньше Брок парировал, легко, буквально на автомате. У него много уже набралось: говорил, что не нагулялся, ха-ха; что не хочет себе такой головной боли; выдавал что-нибудь похабное, переводил стрелки. Ведь сука-Марвин, конечно, просто завидовал. Ведь сука-Марвин сам лишил себя свободы выбора, согласившись жрать одно и то же блюдо до конца жизни, когда он, Брок, мог позволить себе любой деликатес в любое время суток. Все почему-то хихикали, хотя, по сути, это не смешно, ведь эти слова напрямую касались Линдси.       — … Эмма? — никак не унимается Марвин, чувствуя себя главной звездой реалити. — Чёрт, у тебя столько их было, хрен всех упомнишь. О, Оливия! Которая из бухгалтерии, да? — потом он что-то неразборчиво бубнит в сторону, видимо, объясняя парням, что именно за Оливия и из какой конкретно бухгалтерии, и заканчивает свой спич смазанным: — Не срослось, видать. Не сидел бы сейчас таким грустным.       Марв пьяно кривляется, изображая грусть, как она выглядит в его понимании, и именно в этот момент Брок медленно открывает глаза и поворачивает к нему голову. Он просто смотрит, молча и задумчиво, но взгляд тяжёлый, словно бетонная стена. Создается ощущение, что еще немного, и Брок Марвину втащит, но он даже не думает об этом — он просто блядь устал. Лёгкий, беззаботный шутник и бабник, душа компании впервые в жизни не нашёл, что ответить. Его ум, обычно быстрый и колкий, сейчас, такой же — густой и неподвижный, как и воздух вокруг.       Он отстранённо думает о том, что никакие Эммы или Оливии ему не нужны. Тот, кто ему действительно нужен, уже итак здесь — сидит в десяти метрах от него, отгородившись от общего шума так, как только он один умеет, и едва ли испытывает меньше неловкости от нахождения тут, чем сам Брок. И по множеству причин, одной из которых является собственная тупость, Брок не может себе позволить хотя бы к этому человеку подойти. Блядь, да о чём речь — он даже не посмотрел на него ни разу за весь вечер. Потому что ссыкло.       И поэтому он просто продолжает смотреть на Марвина, как на шумный и абсолютно неинтересный предмет. В нём нет ничего, что Марвин ожидает увидеть: ни смущённого пожатия плечами, ни грубоватого отнекивания, ни даже намёка на то, что эти слова его сейчас хоть как-то задели.       Краем глаза Брок замечает движение в свою сторону — Кристи, — но останавливает её едва заметным движением ладони. Кристи знает. Она всё всегда, блядь, знает, и сейчас переводит встревоженный, непонимающий взгляд с Брока на Джеймса, и обратно. Брок ставит свою бутылку, в которой пива за весь вечер не убавилось даже на треть, на подлокотник кресла, встаёт и молча уходит.       Его уход настолько тихий и окончательный, что на секунду оглушает даже Марвина. За спиной повисает неловкое молчание, прорезаемое лишь невнятным «Да что я такого сказал?», но Брок уже не слушает, — не хочет слушать — он знает, что завершить вечеринку они прекрасно смогут и без него, и что все прекрасно поняли жирный намек по-быстрому нахрен сваливать отсюда, поэтому он, не прощаясь, исчезает в своём доме.