Запретное наследие Блэков

То, что нас не убивает, делает нас сильнее. Но никто не говорит, сколько шрамов остаётся внутри

30 апреля 1980       В кабинете директора Хогвартса было необычайно тихо. Серебряные приборы на тонких ножках замерли на столе, не издавая ни звука. Фоукс, старый феникс, спал на своём насесте, уткнув голову в крыло, и даже перья его потускнели в полумраке. Пожалуй, такая тишина опускалась сюда только по вечерам, ведь днём к Дамблдору то и дело заходили профессора и сообщали о новых нападениях на студентов. Слизеринцы, явно желая выслужиться перед Волдемортом, проклинали тех, чью кровь считали едва ли не самой грязной вещью на свете.       На стенах, в тяжёлых золотых рамах, дремали портреты бывших директоров. Кто-то откровенно храпел, кто-то притворно спал, приоткрыв один глаз.       Минерва Макгонагалл вышла из кабинета с полчаса назад, и тогда Альбус наконец расслабился. Он откинулся в высоком резном кресле, поставил локти на подлокотники и сложил пальцы домиком. Конечно, нетрудно было догадаться, что дела в Хогвартсе плохи, раз уж студенты начали нападать друг на друга, но сегодня его волновало нечто другое.       В руках мужчина держал шар — идеально ровный, поблескивающий в свете свечей. Стекло было холодным на ощупь, почти ледяным. Внутри, в самом центре, клубился серый туман — плотный, живой, он сворачивался в спирали и снова распадался, не в силах успокоиться. Внутри него было новое пророчество. Кажется, рассмотрение Сибиллы Трелони на должность преподавателя прорицания было не такой уж плохой идеей. Всё-таки она приходилась праправнучкой известной прорицательнице и, в чём Дамблдор не сомневался, могла сделать стоящее пророчество.       — Финеас, — сказал он куда-то в пустоту, а после обернулся в кресле, уставившись на мужчину, который смотрел на него в ответ с обычным высокомерием. Портрет Финеаса Найджелуса Блэка висел чуть выше остальных в грубой деревянной раме, которую явно не меняли лет сто. Старый директор сидел в нарисованном кресле, закинув ногу на ногу, и смотрел на живого преемника так, будто тот был нашкодившим первокурсником. — Мне нужно получить от тебя кое-какую информацию.       Альбус видел, что прошлому директору было не в радость отвечать на чужие вопросы, и не винил его. Слишком уж часто в последнее время они с Финеасом говорили о вещах, которые оба предпочли бы забыть. Совсем недавно, например, состоялся тяжёлый разговор о том, что именно Дамблдор повинен в том, что древний и могущественный род Блэк лишился наследника. Финеас, который всегда был уверен в своей правоте с той непоколебимой слепотой, что свойственна старикам и портретам, до сих пор считал, что Дамблдор подговорил старую шляпу — иначе с чего бы отпрыску такой семьи достался Гриффиндор?       В кабинете стало ещё тише. Фоукс, почувствовав напряжение, заворочался во сне, и золотистое пёрышко упало с его крыла на пол — бесшумно, как всё в этой комнате.       — Прекращайте дуться, мой дорогой коллега, — сказал Альбус, и в его голосе сквозь мягкость прорезалась жёсткость, от которой у студентов по спине бежали мурашки. — Я уже объяснял вам: шляпа-распределительница увидела в душе Сириуса качества, свойственные гриффиндорцу. Храбрость. Безрассудство. Упрямство. В конце концов, пора бы вам уже сменить приоритеты. Вопреки всем вашим опасениям, Сириус женился на чистокровной ведьме — и, между прочим, ждёт ребёнка.       Он сделал паузу, давая портрету время переварить услышанное, и в этой паузе тонко звякнул какой-то прибор на столе.       Финеас не выдержал.       Он фыркнул — так, что краска на его лице пошла мелкими трещинками, будто старый холст не выдержал такого неуважения изнутри. Потом, с достоинством, которое вырабатывалось десятилетиями ношения тяжёлых бархатных мантий, он разгладил несуществующие складки на нарисованной ткани и сурово уставился на Дамблдора. В его глазах, нарисованных маслом больше века назад, горело что-то живое — боль, смешанная с презрением.       — Чистокровной, как же, — процедил он, и голос его скрипел, как несмазанная дверь. — Можно ли назвать чистокровным тот род, где в каждом поколении рождаются сквибы? Где магия скудеет с каждым десятком лет? Эта семья давно истрепала себя. А вы — вы называете это достойной партией для Блэка.       Он замолчал, но его нарисованная грудь тяжело вздымалась — портрет дышал, хотя дышать ему было нечем.       — И однако я позвал вас сюда не для того, чтобы обсуждать судьбу Сириуса, — ответил Альбус. — Хотя, пожалуй, дело напрямую касается и его. Дамблдор помедлил. Он внимательно разглядывал портрет перед собой, и в его глазах за стеклами очков мелькнуло то выражение, которое ученики прозвали «пронизывающим» — казалось, директор видит не только краску на холсте, но и то, что за ней, за рамой, за самой смертью. — Ещё будучи студентом, я знал одного из вашего рода, — тихо продолжил директор, сложив пальцы рук домиком.       На секунду он замолчал, будто прислушиваясь к чему-то, что слышал только он один. Воздух в кабинете стал тяжелее.       — Я имел честь общаться с ним, ведь мы оба были довольно талантливыми зельеварами и частенько соревновались. Тогда подобное было популярно. В одном из наших соревнований он нагло обошёл меня, добавив в зелье каплю своей крови. Эффект был поразительным. — Дамблдор чуть заметно улыбнулся, но улыбка вышла невесёлой. — Чуть позже от него я узнал о том, что Блэки не такие простые, как кажутся. Есть у вас таинственная сила.       Финеас, который до этого момента слушал с кислой миной на лице, вдруг замер. Его нарисованные брови медленно поползли вверх, а пальцы, до этого барабанившие по подлокотнику кресла, застыли.       — Вы говорите о Гекторе, — сказал он не вопросом, а утверждением. — О Гекторе Блэке. Он упоминал вас. Говорил, что вы были самым достойным противником в зельеварении за всю его жизнь. — Финеас помолчал, будто переваривая что-то неприятное. — И вы говорите, он рассказал вам о... — портрет запнулся, подбирая слово, — ...о силе?       — Не всё, — честно ответил Дамблдор. — Достаточно, чтобы заинтересоваться. Я был довольно любознательным студентом и перекопал все книги, которые могли бы мне раскрыть, что это такое, но нашел ровным счетом ничего. И знаете, Финеас, пару дней назад было сделано интересное пророчество.       Альбус, слегка сжал пророчество, поднимая его чуть выше. Он видел как заинтересованно и с некоторым страхом в его сторону посмотрел Финеас. В этот самый момент пророчество словно ожило:

      Исход апреля. Тонкая грань.

Родится девочка — жизни длань.

В её крови проснётся старый страх,

Что Блэки прятали в своих стенах.

Выжигали, рвали, убивали сны,

Только дар не умер — он пришёл с весны.

Он пришёл с капелью, с первой грозой,

С самой последней, ночной слезой.

Будет девочка великой — как заря,

Сильной — как море, как топор царя.

Если выучится дар свой замыкать —

Сможет солнце над землёй зажигать.

Если нет — не встанет больше никогда

Ни рассвет, ни полдень, ни вода.

Только тьма накроет каждый дом и плеть,

И никто не сможет эту тьму пропеть.

      Когда пророчество наконец смолкло и последние слова замерли в воздухе, растворяясь в тишине кабинета, Альбус поднял взгляд на портрет и уставился на Финеаса с таким напряжённым ожиданием, будто от его ответа сейчас зависело всё — судьба нерождённого ребёнка, будущее рода Блэк и, возможно, даже равновесие между жизнью и смертью.       Тишина затянулась до боли. Портрет молчал так долго, что Дамблдор уже начал сомневаться, услышал ли его вообще старый директор — или притворяется спящим, как те портреты за его спиной, которые даже носом не вели в сторону разговора. Нарисованное лицо Финеаса оставалось неподвижным, каменным, словно он и правда был всего лишь краской на холсте, а не человеком, который застрял между мирами и продолжал чувствовать, бояться, помнить.       — Я бы даже не подумал, что дело касается вас, — наконец продолжил Альбус, нарушая молчание, и голос его звучал мягко, но в этой мягкости чувствовалась сталь. — Однако ваша фамилия прозвучала в пророчестве, и теперь я хотел бы знать одну вещь: как именно пробуждается эта сила, о которой вы говорили?       После его слов тишина стала почти осязаемой — такой плотной, что можно было бы потрогать руками. Фоукс на своём насесте беспокойно заворочался, посмотрел на хозяина блестящей чёрной бусиной глаза, будто спрашивая: «Ты уверен, что хочешь это знать?», — и снова замер, уткнувшись головой в крыло.       Финеас не отвечал так долго, что Дамблдор уже открыл рот, чтобы повторить вопрос, но портрет наконец заговорил — глухо, тяжело, будто каждое слово давалось ему через силу, вытягиваясь из глубины веков.       — Вы не хотите этого знать, Дамблдор, — сказал он, и голос его звучал так, словно доносился из замурованного подвала, из той самой тьмы, которую Блэки прятали веками.       — Хочу, — спокойно ответил директор, даже не думая оборачиваться, потому что его взгляд был прикован к портрету, а всё остальное в этой комнате перестало существовать. — И, боюсь, мне придётся услышать правду, нравится она мне или нет.       Портрет тяжело вздохнул, и на его нарисованной груди краска пошла мелкими трещинками — так старая стена трескается под напором времени, когда не может больше сдерживать того, что внутри.       — Сила пробуждается через кровь, — наконец произнёс он, и каждое слово падало в тишину, как камень в холодную воду. — Через боль. Через смерть того, кто дорог. Проснувшийся носитель — всегда дитя горя, потому что он рождается там, где смерть уже забрала кого-то, кого он мог бы любить, если бы успел. И эта сила спит в негоднице до тех пор, пока он не столкнётся с потерей лицом к лицу — не здесь, не в колыбели, а там, где живое касается мёртвого, и обратного пути уже нет.       Финеас замолчал на мгновение, словно собираясь с силами, чтобы произнести то, что никогда не хотел вспоминать.       — Гектор, — продолжил он, и голос его дрогнул — впервые за весь разговор, впервые за много лет, что портрет висел в этой раме. — Гектор был последним, кто осмелился пробудить силу намеренно. Он искал способ обойти цену, думал, что кровь — это ключ к двери, которую мы веками держали запертой. Он верил, что если добавить её в зелье, если смешать с правильными ингредиентами в правильный час, то можно управлять даром, не платя за него ни слезами, ни смертью, ни собственной душой.       — И что с ним случилось? — тихо спросил Дамблдор, и в его голосе впервые за вечер прозвучало нечто, похожее на человеческое любопытство — или на страх, который он тщательно прятал за маской спокойствия.       Финеас отвернулся к стене, и его профиль стал похож на монету, отчеканенную столетия назад — острый нос, жёсткая линия губ, глаз, который смотрел в пустоту, потому что боялся встретиться с живым взглядом.       — Его выжгли из гобелена, — сказал он, и в этих словах не было ни капли торжества или злорадства — только усталость и горечь человека, который видел, как его род уничтожает себя изнутри. — Не за то, что он искал силу. За то, что он нашёл её... и не смог удержать. Следующей ночью после его последнего опыта в поместье Блэков разбилось каждое зеркало — до единого, даже те, что висели в подвалах, куда никто не заходил годами. А его тень... его тень осталась. Она ходила по коридорам Гриммо, шуршала за спинами живых и шептала их имена голосом, который не мог принадлежать никому из теплых. И она ходила до тех пор, пока мой отец не приказал замуровать подвал — наглухо, без единой щели, чтобы даже звук не просочился.       Дамблдор наконец обернулся, и в его глазах не было ужаса, который мог бы испугать портрет, — только холодное, почти ледяное понимание человека, который много лет назад перестал верить в случайности.       — Поэтому вы боитесь за девочку, — сказал он, и голос его звучал почти утвердительно. — Потому что если сила проснётся в ней...       — Я боюсь не за неё, — перебил Финеас, и впервые за весь разговор он повысил голос — так, что краска на его лице задрожала, а по раме пробежала мелкая рябь, будто портрет пытался вырваться наружу. — Я боюсь того, что она разбудит. Потому что если старая сила вырвется из-под контроля — не будет ни стен, ни гобеленов, ни замурованных подвалов, которые смогут её остановить.       — Но вы не можете утверждать, что это дочь Сириуса, — заметил Альбус, возвращая беседу в более спокойное русло. — Я разговаривал с ним лично, и он сообщил, что рождение девочки ожидается в конце мая. Поэтому я хотел бы знать: есть ли у рода Блэк другие родственницы, через которых сила могла бы передаться? Или всё действительно указывает на ребёнка Сириуса?       Финеас помолчал ещё немного, собираясь с мыслями, и наконец произнёс с таким видом, будто признавал поражение в затянувшейся войне:       — Других родственников нет, Дамблдор. Регулус, младший брат Сириуса, не обзавёлся ни женой, ни детьми. Он ушёл слишком рано и слишком глупо, чтобы оставить после себя хоть что-то. Больше ни в ком нет прямой крови Блэков. Ни одной женщины, ни одной девочки, в ком сила могла бы проснуться. Так что, похоже, ваше пророчество — ошибка. Или оно касается кого-то другого.       Альбус медленно выдохнул и впервые за весь вечер позволил себе расслабиться. Он откинулся в кресле, и напряжение понемногу отпустило его плечи.       — Значит, ошибка, — тихо сказал он, и в голосе проскользнуло облегчение. — Пророчеству не суждено сбыться.       Финеас не ответил. Он смотрел на Дамблдора сверху вниз с таким выражением, будто хотел сказать что-то ещё, но передумал в последнюю секунду.       В кабинете снова стало тихо.       А потом в окно что-то ударилось. Фоукс встрепенулся, Дамблдор резко обернулся. За стеклом бился серебристый патронус — огромная собака, почти волк. Она влетела внутрь, бесшумно приземлилась на пол, и из неё раздался голос Сириуса Блэка:       — Альбус. У нас с Марлин родилась дочь. Мириэль. Мы не сможем какое-то время принимать участие в делах ордена. Надеемся на твое понимание.       Патронус постоял ещё секунду, глядя на директора, и растворился в воздухе.       Дамблдор замер. Он медленно повернулся к портрету, и в его глазах не было теперь ни облегчения, ни надежды — только холодное, тяжелое понимание.       — Тридцатое апреля, — тихо сказал Финеас, и в его голосе не было торжества, только усталость. — Ваше пророчество оказалось точнее, чем вы думали, Дамблдор. Ему суждено сбыться.       Альбус ничего не ответил. Он смотрел на пустоту там, где только что бился патронус, и медленно кивал каким-то своим мыслям.       За окном темнело небо, а в кабинете директора опускалась тишина — тяжёлая, как семьсот лет ожидания, и пустая, как комната, в которой только что решилась чья-то судьба.