Checkmate \\ Шах и Мат

      Время в больнице шло иначе. Медленно, тягуче, будто кто-то нажал на замедление, оставив их вдвоем в стерильной тишине. Минхо в последний раз, кажется, был в больнице в детстве. Белые стены, резкий свет, ощущение собственной бесполезности - все это давило. Он не умел просто лежать и ничего не делать. Но сейчас, когда Джихун сидел в кресле рядом, работая на своем планшете, а солнечный свет падал на его ноги мягкими, теплыми полосами, палата вдруг перестала быть похожей на тюремную камеру и казалась почти уютной. — Ты можешь лежать спокойно? — не поднимая головы, спросил Джихун, заметив, как Минхо менял позу в третий раз за пару минут. — У тебя нога болит, врач сказал полный покой, а я как ни посмотрю - ты вертишься. — А ты не пялься, - пробурчал Минхо, не открывая глаз. — Я не пялюсь, а смотрю, — возразил Джихун. — Это одно и то же. — Нет.       Минхо усмехнулся и все-таки открыл глаза, встретившись с насмешливым, чуть прищуренным взглядом Джихуна. — Тогда объясни разницу, — потребовал он.       Джихун пожал плечами, и уголки его губ дрогнули в улыбке. — Когда пялятся — это раздражает. — Я часто пялюсь на тебя, - сказал Минхо с вызовом, приподняв бровь. - Это раздражает? — Иногда, — сказал Джихун, бросив на него еще один хитрый взгляд.       Минхо фыркнул. — Мне скучно. — Это не повод дергаться каждые три минуты, — парировал Джихун, но в его голосе слышалась теплота.       Минхо вздохнул и откинулся на подушку. Он смотрел, как Джихун хмурится, глядя на экран, как покусывает губу, пытаясь решить какую-то задачу, и подумал, что этот парень красивый, даже когда бесится. — Работаешь? — спросил Минхо почти завистливо. — Это по выставке? Я могу… — Это судоку, — хихикнул Джихун, показывая экран. — Помогает сосредоточиться и снять стресс. — Много стрессуешь? — спросил Минхо, цепляясь за возможность начать разговор. — Ммм… достаточно, — признался Джихун, снова отворачиваясь к планшету. — Но судоку люблю с детства. — Расскажи что-нибудь о себе, — попросил Минхо. — Я рассказывал. Вчера. И позавчера. — Расскажи еще.       Джихун отложил планшет и посмотрел на него . — Что ты хочешь узнать? — Мне интересно все, — Минхо игриво приподнял бровь , но тут же расслабил лицо, прикрывая глаза – сил на дежурный флирт не было. — Расскажи про свое детство.       Джихун задумался на секунду, потом тихо начал: — Я рос в Сеуле, — Джихун на секунду задумался, и затем кивнул. — Рядом с местом, где я жил, был парк. Там росли старые сосны, и я любил забираться на них и сидеть там часами.       Думал о том, каким буду, когда вырасту. — И каким же ты хотел быть? — спросил Минхо, и его голос стал мягче. — Сильным, — Джихун улыбнулся, предаваясь воспоминаниям. — Я всегда выглядел сопляком, и каждый хулиган считал, что может сделать меня своим решебником или спонсором обедов. Но я быстро научился с ними справляться. — И как же ты с ними справлялся? - с любопытством спросил Минхо. с любопытством спросил       Минхо, представив маленького, щуплого Джихуна, сидящего на сосне, прячущегося от обидчиков, и инстинктивно сжал кулаки — он ненавидел, когда слабых обижали, а думать о том, что обижали Джихуна, было особенно неприятно. — По-разному, — уклончиво ответил Джихун и тут же ярко улыбнулся, будто решив сменить тон беседы. - О, один случай был забавным. Парочка хулиганов никак не давали мне жизни, и я решил собирать на них компромат. Не смейся, что мне оставалось? Они в два раза больше меня были. Думал, узнаю что-то, за что их смогут исключить. В общем, выследил их, они шли по парку, оглядывались постоянно… — И что нарыл, юный сыщик? — с интересом приподнялся Минхо. — Дай угадаю — травка? — На что-то такое я и рассчитывал, да, — кивнул Джихун, улыбаясь. - Но они спрятались в кустах и… начали сосаться. Я охерел, честно. Но пару фоток я, конечно, сделал. Больше меня не трогали.       Минхо рассмеялся. — Какой ты, оказывается, опасный, Кан Джихун, — протянул Минхо. — Мне стоит быть осторожнее. — Стоит, — улыбнувшись, согласился Джихун, и в его глазах мелькнул тот самый темный огонек . — Но я им был благодарен. Это помогло мне понять, что девочки меня не привлекают, а вот сосед по парте — очень даже. С ним потом была такая постыдная история…       Минхо слушал, не перебивая, потому что ему нравился голос Джихуна и нравилось общаться не о работе, нравилось, как тот подбирает слова, как отыгрывает персонажей своих историй одной только мимикой, и как он иногда замолкает и смотрит куда-то в сторону, будто переносится в те времена.       В какой-то момент Джихун громко рассмеялся — искренне, запрокинув голову, и Минхо замер, чувствуя, как внутри разливается что-то теплое и тяжелое одновременно. Ему вдруг стало важно запомнить этот звук, запомнить, как меняется его лицо, когда он смеется без оглядки на вежливость и статус. Этот смех — настоящий, немного хрипловатый — зацепил, даже сильнее его красоты. Ради этого, подумал Минхо, стоило попасть в больницу. — А ты? — спросил Джихун, слегка покраснев от смущения после всех этих постыдных воспоминаний, и его голос вдруг стал тише, почти робким. — Ты где рос? — В приюте, — ответил Минхо, и тишина, повисшая после этих слов, стала другой — не той легкой, полусонной, которая была минуту назад, а тяжелой, наполненной невысказанными вопросами и сочувствием, которого Минхо не просил.       Но Джихун не выглядел удивленным и не изобразил дежурной жалости — он просто смотрел и ждал. — Я не знаю своих родителей, — продолжил Минхо, чувствуя, как слова даются ему тяжелее, чем он ожидал. — Воспитывался с другими детьми, делил игрушки, учился драться за место у окна. Потом попал в программу для одаренных, выбился в люди. Все скучно и банально. — Это не банально, — тихо, но твердо возразил Джихун. — Ну, шпионских игр не было, — усмехнулся Минхо, стараясь вернуть разговору привычную легкость. — В моем детстве было все просто: хочешь крутую вещь — воруй. Хочешь, чтобы уважали — бей первым. Хочешь пробиться — работай, как проклятый. Я с детства знал: мне никто ничего не должен, и никому я, кроме себя, не нужен.       Джихун молчал, глядя на Минхо почти сочувственно, будто обнимая взглядом, однако впервые за долго время Минхо не чувствовал себя уязвленным от проявления сочувствия. — Если бы я был там, в твоем детстве, — вдруг сказал Минхо, и в его голосе прозвучала детская уверенность, которая появлялась в те времена, когда он чувствовал, что должен защищать, — тебя бы никто не обидел. — Если бы я был с тобой, — ответил Джихун, и его голос был таким же тихим, — ты бы не чувствовал себя одиноким. Но тогда мы бы не стали теми, кем стали.       Они говорили еще долго — о глупостях, о еде, которую Минхо терпеть не мог, о местах, куда Джихун хотел бы поехать, о книгах и фильмах, о том, как пахнет хлеб в маленьких итальянских пекарнях. Джихун говорил много, но никогда — прямо, всегда через истории, без конкретных имен и дат, и чем больше он говорил, тем яснее Минхо понимал: этот парень что-то скрывает. Но почему-то это не отталкивало — наоборот, заставляло слушать внимательнее, ловить каждое слово, каждый жест, потому что казалось, что этот скрытный, осторожный человек впускает его в свои самые сокровенные воспоминания, и Минхо, как хороший гость, снимал обувь на входе, кланялся и лишних вопросов не задавал. Он ценил это доверие — холил его, лелеял и боялся спугнуть.       Позже, когда свет в палате стал мягче, а за окном окончательно стемнело, разговор затих сам собой. Минхо уже почти засыпал, когда почувствовал легкое прикосновение. Джихун сел к нему на кровать и смотрел на него изучающе — долго, пристально, будто что-то решал для себя, будто видел Минхо впервые.       Минхо ничего не спрашивал. Он даже не открыл глаза полностью, а затем почувствовал, как пальцы Джихуна скользнули по его щеке — почти невесомо, осторожно, будто проверяя, можно ли, не оттолкнут ли. Минхо медленно повернул голову, чуть касаясь его руки губами — не поцеловал, просто проверил, не отстранится ли тот.       Не отстранился.       Не оттолкнул.       Минхо перехватил его пальцы и сжал их в своей руке — крепко, почти отчаянно, будто боялся, что если отпустит, то все исчезнет. Джихун не убрал руку, и этот момент — тишина, тепло чужой ладони, мерный писк аппаратов — показался Минхо самым теплым, самым правильным моментом за всю его жизнь.

😈😈😈

      Минхо спал плохо. Сначала это были обрывки сна — шум, крики, огонь, черный дым, который снова забивал легкие, и он колотил руками по двери, но она не поддавалась, а пламя подбиралось все ближе и ближе, поглощая его, и где-то в этой темноте, в этом аду, звучал голос: «Я не могу выйти».       Минхо резко открыл глаза и рывком сел, задыхаясь, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, а лоб покрыт холодным потом.       Секунда.       Две.       Сознание медленно прояснялось, и он наконец смог сделать глубокий, полной грудью вдох — в палате пахло антисептиком и чем-то еще, чем-то чужим, теплым, что успокаивало лучше любых лекарств.       Больничная палата. Пиканье аппаратов. Трубки. Джихун.       Джихун?       Он провел рукой по лицу, пытаясь успокоиться, и только потом заметил: вторая кровать пуста. Минхо замер. — Джихун?.. — позвал он, и голос его прозвучал хрипло, почти испуганно.       Ответа не было. Он нахмурился, оглядывая палату. Никого.       Сердце неприятно сжалось — не от боли, а от чего-то другого, от той липкой, холодной тревоги, которая появлялась, когда он терял контроль. — Серьезно?.. — тихо выдохнул он, чувствуя, как внутри закипает раздражение.       Он уже собирался встать, игнорируя боль в ноге, когда дверь тихо открылась и Джихун вошел — будто ничего не произошло. Но ведь ничего и не произошло, правда? — Ты где был? — сразу спросил Минхо, и в его голосе прозвучало больше облегчения, чем ему хотелось бы показывать. — В туалете, — ответил Джихун, закрывая дверь.       Минхо прищурился. — У нас есть свой. В метре от твоего любимого кресла.       Джихун на секунду замялся и потом сказал с напускным равнодушием: — Не хотел тебя будить. — Чем? — Ну… — он чуть пожал плечами, его щеки заалели, — звуками.       Минхо озадаченно посмотрел на него, переваривая услышанное, и затем фыркнул. — Ты сейчас серьезно? Ты вышел в общий туалет, потому что боялся разбудить меня… тем, что будешь ссать?       Джихун чуть отвел взгляд, и Минхо заметил, как дрогнули его ресницы. — Звучит глупо, когда ты так это говоришь.       Минхо хрипло рассмеялся, откидываясь на подушку. — Джихун, ты можешь ссать где хочешь и когда хочешь, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал строго, но не получалось. — Это вообще не та вещь, которая может меня напрячь. — Я запомню, — ответил Джихун, и в его голосе мелькнула тень улыбки, хотя сам он все еще смотрел куда-то в сторону.       Минхо посмотрел на него чуть мягче, чувствуя, как тревога от кошмара постепенно тает, сменяясь той странной, почти домашней теплотой, которая появлялась, когда Джихун был рядом.       Джихун вернулся в постель и лег на бок, лицом к Минхо, положив руки под голову. Он не сводил с Минхо взгляда — внимательного, изучающего, будто пытался запомнить каждую черточку. Минхо посмотрел на него в ответ, выдохнул и закрыл глаза. — Ладно… — пробормотал он. — Спокойной ночи, зайчик. — Спокойной ночи, Минхо, — тихо ответил Джихун.       Джихун не двигался. Он лежал, наблюдая, слушая, как Минхо дышит — глубоко, спокойно, без той тревожной прерывистости, которая была после кошмара.       Секунда.       Две.       Минхо задышал еще глубже, веки перестали трепетать. Уснул.       Джихун медленно, бесшумно встал и подошел к его кровати. Он смотрел на Минхо дольше, чем мог себе позволить в сложившейся ситуации — на этот ровный нос, на пухлые, губы, на разметавшиеся по подушке волосы.       Красивый, подумал он.       Он тихо выдохнул и посмотрел на него почти с сожалением — когда знаешь, что должен сделать что-то, чего делать не хочется.       Потом достал из кармана шприц. Отточенным движением ввел иглу в плечо Минхо. Вышло аккуратно, Минхо даже не шелохнулся. Джихун удовлетворенно кивнул.       Он провел рукой по волосам Минхо, убирая их со лба, почти нежно, убрал шприц. И только после этого позволил себе еще одно движение — его пальцы скользнули по губам             Минхо — медленно, будто запоминая, будто прощаясь. — Прости… — едва слышно прошелестел он, и это слово повисло в тишине, невесомое, почти нереальное. — Я очень надеюсь, что мы еще встретимся.       Он взял с тумбочки планшет, оглянулся на секунду. Минхо выглядел очень мило, когда спал — резкий, собранный в жизни, будто весь состоявший из острых углов и колких слов, во сне он казался почти трогательным, черты лица смягчались, а губы очаровательно надувались, и Джихун вдруг подумал, что, хотел бы видеть его таким чаще. Ну, если все сложится, как надо…       Он дернулся — будто собирался передумать, будто хотел остаться. Но он не мог. Нельзя.       Он развернулся и вышел из палаты, тихо закрыв за собой дверь. В коридоре было темно и пусто, только дежурная медсестра спала в кресле, и Джихун прошел мимо, не издав ни звука, растворяясь в полумраке больничных коридоров.

😈😈😈

      Утро началось странно. Минхо проснулся с ощущением, что все тело затекло, будто он не менял положения всю ночь, и это чувство было настолько непривычным, что он несколько секунд просто лежал, глядя в белый потолок, пытаясь понять, где находится и что произошло. Потом поморщился, перевернулся на спину и машинально взглянул на соседнюю кровать.       Пусто. — Джихун? — позвал он сонно, и его голос прозвучал неестественно громко в этой стерильной, давящей тишине.       Никто не ответил. Только пикали аппараты, и где-то за стеной катилась тележка медсестры. — Что не ссытся спокойно, дался он мне…, - бурчал Минхо, готовясь отчитать соседа по палате за излишнюю скромность, когда тот вернется.       Но ни через двадцать, ни через сорок минут он так и не появился. Минхо попробовал позвонить, но телефон был вне зоны доступа. А вот это уже было странно. Минхо сел, игнорируя ноющую боль в ноге, и посмотрел на дверь. Нажал кнопку вызова. Медсестра вошла почти сразу — молодая, с круглым лицом и такими же круглыми, как два блюдца, глазами. — Синьоре, доброе утро… — Парень, который был со мной, — перебил Минхо, даже не поздоровавшись. — Вы его видели? Она моргнула, не понимая. — Простите? — Кан Джихун. Парень, который поступил в больницу вместе со мной, — он кивнул на пустую кровать. — Где он? Его почти час нет в палате.       Медсестра нахмурилась, перевела взгляд на пустую постель, потом снова на Минхо. — Я сейчас уточню, — сказала она и вышла, оставляя за собой запах дешевых духов.       Минхо кивнул, но снова росла та липкая тревога, что одолела его ночью. Он посмотрел на кресло, где еще вчера сидел Джихун, и набрал его номер снова — вне зоны доступа. Может, он накручивает себя? Совсем уже ебнулся с этим парнем, прав был Чанбин. Сидит где-нибудь в больничном сквере, решает свои судоку, а Минхо тут себе напридумывал уже.       Хоть бы так и было.       Но когда медсестра вернулась, по ее лицу все стало понятно еще до того, как она открыла рот: растерянность, смешанная со страхом, и полное непонимание того, что происходит. — Мы… не можем его найти, — сказала она, и голос ее дрогнул.       Минхо замер. — В смысле? — спросил он тихо, и в этой тишине было больше угрозы, чем в любом крике. — Его нет в отделении, — ответила медсестра, нервно теребя край халата. — Как это «нет»? — Минхо повысил голос, чувствуя, как паника поднимается из груди, сжимает горло.       Она начала заметно нервничать. — Мы все проверили, включая коридоры, другие палаты, подсобные помещения… его никто не видел. Сейчас с ситуацией разбирается служба безопасности.       Сердце Минхо екнуло — не от боли, а от накатывающей тревоги, которой он не испытывал уже очень давно. — Камеры? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри все кипело. — Не переживайте, с ситуацией уже разбираются, — повторила медсестра, но прозвучало это неубедительно, почти жалко. — Он не мог просто исчезнуть, — вспылил Минхо, сжимая простыню. — Он мог выписаться? — Записей о выписке нет, — покачала головой медсестра, и ее лицо пошло пятнами. — Это ваш друг? Вы пробовали звонить? Возможно, он просто ушел…       Минхо посмотрел на нее долгим, немигающим взглядом, от которого захотелось провалиться сквозь землю, и она сразу замолчала, только сглотнула. — Что у вас за богадельня, — процедил Минхо сквозь зубы, — если пациент может просто пропасть из палаты без вашего ведома? — Синьоре, — слабо возразила медсестра, — мы же частная клиника, а не тюрьма. Пациенты имеют право выходить… — В больничной рубашке? — перебил Минхо. — Посреди ночи? — Он замолчал на секунду, собираясь с мыслями, потом сказал уже тише, но жестче: — Мне понадобятся записи камер.       Если с этим есть какие-то проблемы, свяжите меня с главврачом. — Да, конечно, — выдохнула медсестра и торопливо вышла, почти выбежала из палаты, оставляя Минхо одного с его мыслями и этой тяжелой, давящей тишиной.       Минхо потянулся к телефону на тумбочке. Экран загорелся — ни одного пропущенного, ни одного сообщения. Набрал номер Джихуна еще раз — вне зоны доступа. — Да что за… — пробормотал он, чувствуя, как внутри закипает бессильная злоба.       Он уже собирался набрать Чанбина, когда телефон зазвонил сам. — Доброе утро, герой без плаща, — раздался в трубке голос Чанбина, и в этой привычной, напускной бодрости было что-то почти издевательское. — Вы как там с Джихуном? Когда на выписку? — Он пропал, — сказал Минхо, и его голос прозвучал глухо, будто и не его совсем. — Повтори? — Чанбин перестал улыбаться. — Джихун. Его нет в больнице. Он исчез ночью. Или ушел. Я проснулся — а его нет.       На том конце повисла тишина — такая долгая, что Минхо на секунду подумал, что связь оборвалась. — Минхо, — наконец сказал Чанбин, и в его голосе появились те нотки, которые появлялись только в действительно серьезных ситуациях, — у меня тут тоже новости. — Какие? — спросил Минхо, хотя уже знал — хороших не будет. — Кан Тэсон пропал, — сказал Чанбин. — Совет директоров скрывал это от всех почти неделю. У меня даже бумаги есть, подписанные им. Его секретарь сказала, что он из дома в тот день работал. Пидорасы. — Чанбин выругался, потом добавил: — Сыновья тоже не выходят на связь. Никто не знает, где они.       Минхо закрыл глаза, чувствуя, как голова начинает кружиться. — Что? — переспросил он, хотя слышал прекрасно. — Вся KR Group в раздрае, — продолжал Чанбин. — Акции падают, партнеры звонят, никто не знает, что происходит. Полный пиздец. — А Джихун? — спросил Минхо, и его голос дрогнул. — Минхо… — Чанбин замолчал, подбирая слова. — Если Тэсон пропал и Джихун пропал… это не совпадение. — Я знаю, — тихо ответил Минхо. — Ты в каком состоянии? — спросил Чанбин, и в его голосе прозвучало уже не раздражение, а искренняя, почти отцовская забота. — В хуевом, — честно признался Минхо. — Нога болит, голова кружится. Но я… — Никуда не лезь, — перебил Чанбин, и его голос стал жестким, командным. — Я тебя просто, блять, умоляю. Слышишь? Я вылетаю ближайшим рейсом. А ты сиди в больнице и не делай глупостей. — Выставка, — вспомнил Минхо, чувствуя, как голова идет кругом от этого потока плохих новостей. — Наш проект... — Забей на выставку, — отрезал Чанбин. — Сейчас не до того. — Если я закрою проект, я потеряю европейский канал, — возразил Минхо, хотя сам уже не был уверен, что ему это важно. — И деньги, которые уже вложены. — Минхо, блять, — прикрикнул Чанбин, и в его голосе послышалось раздражение, — я тебе из своей заначки отдам. Все, что нажито честным и не очень трудом, только, блять, ради всех богов мира — сиди и не рыпайся. Можешь это для меня сделать?       Минхо помолчал, чувствуя, как внутри поднимается усталость — не физическая, а какая-то глубокая, выматывающая. — Я позвоню итальянцам, — сказал он наконец. — Договорюсь о приостановке. Скажу, что форс-мажор. — Хорошо, — выдохнул Чанбин, и в его голосе послышалось облегчение. — Я постараюсь быть как можно скорее. И не смей, блять, выходить из больницы! Минхо сбросил вызов, не прощаясь, и набрал номер фонда. Разговор был коротким — итальянцы нервничали, задавали вопросы, требовали гарантий, но в конце концов согласились подождать неделю. Минхо пообещал держать их в курсе и положил трубку. Потом сел на край кровати и уставился в стену — белую, ровную, и не давшую ему никаких ответов.       Джихун пропал. Тэсон пропал. Вся KR Group в хаосе.       И где-то в глубине, под слоями злости и паники, жило другое чувство — холодное, липкое, такое, от которого хотелось выть. Минхо боялся. Не за проект, не за деньги, не за свою репутацию. За Джихуна. За этого странного, красивого парня. Он провел рукой по лицу, чувствуя, как под пальцами горит кожа, и подумал, что если это — влюбленность, то самое воспетое чувство, то лучше бы он жил без нее и дальше.

😈😈😈

      Чанбин прилетел быстрее, чем это вообще было возможно, и к тому моменту, когда он ворвался в палату, Минхо уже успел довести до истерики половину персонала больницы, требуя ответов, которых никто не мог дать. Ему принесли отчеты, списки, показания охранников. Несколько раз проверили все палаты, кабинеты и подсобные помещения, опросили медсестер и пациентов, даже заглянули в морг — на всякий случай. Результат был один: ноль.       Чанбин ворвался в палату запыхавшийся, с дорожной сумкой, которая болталась на плече, и опухшим от недосыпа лицом — он не спал всю ночь, и это было заметно по красным глазам и нервной дрожи в пальцах. — Рассказывай, — сказал он, даже не поздоровавшись. — Привет, я тоже рад тебя видеть, — ответил Минхо с легкой, усталой усмешкой. — Ничего. Нужно смотреть камеры. — Где служба безопасности? — моментально включился Чанбин, даже не снимая куртку. — Доступ дали? — Внизу, — ответил Минхо. — Дали, конечно, пришлось, правда, главврачу поугрожать. — Тогда пошли. — Я не могу «пошли», — скривился Минхо, кивнув на свою замотанную ногу.       Чанбин посмотрел на него, и на его лице появилась кривая усмешка. — Ты предлагаешь мне нести тебя на руках? — спросил он.       Минхо приподнял бровь. — Попробуй, — сказал он с вызовом. — С удовольствием, — парировал Чанбин, делая шаг вперед. — Только попробуй — и я тебя уволю, — предупредил Минхо, но в его голосе не было угрозы. — Ты меня не уволишь, — уверенно ответил Чанбин. — Почему? — спросил Минхо. — Потому что я единственный, кто всегда достает тебя из жопы и помогает не сойти с ума, — перечислил Чанбин, загибая пальцы. — Ну и еще ты меня любишь. Потому что я твой лучший друг.       Минхо вздохнул, но ничего не ответил — спорить тут было бесполезно. — С последним я бы поспорил, — из вредности все же возразил он. — Ну поспорь, — легко согласился Чанбин. — Тебе полезно отвлечься. Пойду каталку найду.       Через пару минут он уже вез Минхо по больничному коридору, лавируя между медсестрами и пациентами, и Минхо чувствовал, как эта беспомощность — сидеть в кресле, когда нужно бежать, действовать, искать, — бесит его до зубного скрежета. Эта чертова нога превратила его в обузу.       Комната с камерами была маленькой, душной и пахла перегретым пластиком и дешевым кофе. Охранник — толстый, лысеющий мужчина с испуганными глазами — нервничал так, будто это он лично похитил Джихуна, и его пальцы дрожали, когда он открывал программу видеонаблюдения. — Вот запись с ночи, синьоре… — пробормотал он, косясь на Минхо. — Включай, — коротко сказал Минхо.       Экран ожил, залитый черно-белой рябью ночных коридоров.       Тихо. Пусто.       02:17 — пустой коридор, только тени от ламп.       02:32 — медсестра проходит мимо, не глядя в камеру.       02:46 — снова пустота.       Ничего.       Минхо уже начал сжимать подлокотники кресла, чувствуя, как терпение кончается, когда... — Стоп, — резко сказал он.       Охранник замер с занесенным над мышкой пальцем.       На записи с уличной камеры мелькнула фигура. Минхо узнал ее сразу. Джихун. — Отсюда помедленнее, — приказал он.       Охранник перемотал, замедлил.       Парковка. Тени от фонарей. И вот он — Джихун выбежал из больничной двери, оглянулся по сторонам и побежал вперед, в темноту.       Минхо почувствовал, как внутри что-то сжалось — не сердце, нет, что-то другое, то, что отвечало за надежду, за веру в то, что все еще можно исправить. — Он не просто ушел, — тихо сказал Чанбин, и в его голосе не было вопроса — только констатация факта. — Я вижу, — ответил Минхо, не отрывая взгляда от экрана.       На записи Джихун сделал еще несколько шагов, потом резко обернулся, будто проверяя, не следят ли за ним, и посмотрел прямо в камеру — всего на секунду, но этого короткого, почти неуловимого взгляда хватило, чтобы Минхо понял: он был напуган. Затем он развернулся и побежал вправо, исчезая из обзора камеры. — Черт… — выдохнул Минхо, чувствуя, как к горлу подступает горечь.       Но это было не все. Спустя пару минут с правой стороны парковки, из тени, где не было камер, выехала черная машина — неприметный темный фургон, он двигался медленно, будто не хотел привлекать внимания, а потом набрал скорость и скрылся за поворотом. — Номера, — резко сказал Минхо.       Охранник перемотал, приблизил, насколько позволяло качество. Цифры были размытыми, почти нечитаемыми — старый объектив, плохой угол, ночной режим, все против них. Но Минхо и Чанбин, вглядываясь в экран, все-таки смогли разобрать несколько цифр. Чанбин уже доставал телефон, пальцы летали по экрану. — Сейчас пробью, — сказал он, и его голос был спокойным и деловым, без привычной усмешки.       Минхо не отрывал взгляд от экрана, где застыл последний кадр — черная машина, выезжающая с парковки.       В голове крутилась только одна мысль, тяжелая, как бетонная плита: он не просто исчез.       Его забрали.       Через пару минут Чанбин тихо выругался — коротко, зло, и Минхо знал, что это значит: новости плохие. — Нашел, — сказал он. — Ну? — спросил Минхо, поворачиваясь к нему.       Чанбин поднял взгляд — серьезный, почти мрачный. — Машина принадлежит одной из местных группировок, — сказал он. — Те, с кем мы работали по поставкам через порт. «Чистые итальянские грузы», помнишь? Минхо помнил. — Они нам должны, — сказал он, и в его голосе не было вопроса. — Да, — подтвердил Чанбин. — Тогда поехали, — сказал Минхо, отодвигая одеяло.       Чанбин посмотрел на него — на его замотанную ногу и на бледное, осунувшееся лицо, в сочетании с непоколебимым взглядом, и спросил: — Куда ты собрался? Ты на ногах стоять не можешь. — Тогда я буду сидеть, — ответил Минхо, не отводя глаз. — Минхо… — Я сказал, поехали, — перебил его Минхо, и его голос стал холодным, режущим — таким, каким он был, когда спорить было бесполезно, когда решение уже принято и никакие доводы не заставят его изменить.       Чанбин вздохнул — тяжело, протяжно, и в этом вздохе было все: и усталость, и страх, и временами изматывающая преданность. — Ты же понимаешь, что это пиздец? — спросил Чанбин, понижая голос, чтобы охранник, который предусмотрительно отошел в сторону и делал вид, что проверяет другие записи, не услышал. — Тэсон пропал, сыновья тоже. Джихун пропал. Они точно в какой-то пиздец ввязались. И ты туда же лезешь. — Ну а я хочу знать, во что именно, — сказал Минхо, и его голос был спокойным, почти равнодушным. — Тэсон мне до одного места. Но Джихуна я найду. Мы найдем. Живым. — Влюбился волк — страдает стая, — горестно вздохнул Чанбин, качая головой. — Ты нравился мне сильно больше, когда не был… — Заткнись.

😈😈😈

      Чанбин не терял времени даром — пока Минхо оформлялся на выписку, взяв в аренду кресло и трость-костыль, он успел пробить номера машины через своих знакомых в дорожной полиции и местных «информаторов», которые за небольшую плату могли достать любую запись с камер слежения. Машина, засветившаяся у больницы, была взята в аренду одной из транспортных компаний, подконтрольных Алексу, а ее маршрут отследили до самой промзоны, куда и лежал теперь их путь.       Они поехали двумя машинами: Минхо и Чанбин на своей, следом — трое крепких парней на темном внедорожнике, которых Чанбин взял с собой в Италию как раз для таких ситуаций.       По пути на склад Минхо сидел на пассажирском сиденье и смотрел в окно, но не видел ничего — ни огней, ни дороги, ни встречных машин. Перед глазами стояло другое: Джихун, такой хрупкий, совсем не созданный для мира. Что с ним сделали эти люди? Где он сейчас? В какой темноте, в какой боли?       Минхо никогда не считал себя сентиментальным. Он привык, что мир — это джунгли, где выживает сильнейший, и сам он был из тех, кто прокладывает дорогу через чужие судьбы, не оглядываясь. Но Джихун был другим. Он не заслуживал ни побоев, ни страха, ни этой ледяной пустоты в глазах, которую Минхо видел у тех, кто прошел через настоящее дерьмо. Он не заслуживал быть втянутым в эту грязь.       Внутри поднималось что-то первобытное, инстинктивное — не злость даже, а что-то более глубокое, более древнее: желание найти, защитить, вытащить, даже если придется разобрать этот склад по кирпичику голыми руками. Потому что Джихун — нежный, слабый зайчик — почему-то стал для Минхо важнее всех его строек и контрактов. — Ты слишком тихий, — сказал Чанбин, косясь на него, и в его голосе прозвучало беспокойство. — Это пугает. — Я думаю, — ответил Минхо, не отводя взгляда от дороги. — О том, как мы будем вытаскивать твоего принца из этого пиздеца? — спросил Чанбин, стараясь, чтобы голос звучал легкомысленно, но получалось плохо.       Минхо медленно повернул голову и посмотрел на него — тем взглядом, который Чанбин видел всего несколько раз за все годы их знакомства: холодным, пустым, без единой эмоции. — О том, что я с ними сделаю, если они его тронули, — сказал он спокойно, и в этом спокойствии было столько ледяной, выверенной угрозы, что Чанбин не нашелся, что ответить. Только выдохнул и крепче сжал руль.       Машина свернула на проселочную дорогу, и впереди, в конце разбитого асфальта, показались тусклые, болезненно-желтые огни.       Склад находился на окраине Милана, в промышленной зоне, где пахло мазутом и ржавчиной. Обычная бетонная коробка за высоким забором. Никаких опознавательных знаков или вывесок, только редкие фуры, стоящие вдоль забора, и тусклый свет фонарей.       Минхо открыл дверь машины раньше, чем Чанбин успел заглушить двигатель. Боль в ноге отозвалась сразу, но он оперся на трость и похромал к воротам. За Минхо шли Чанбин и его ребята. Охранник у ворот — здоровый итальянец в форме — вышел навстречу. — Privato, — сказал он, выставляя руку. — Позови старших, — бросил Минхо, даже не глядя на него, оглядывая здание. — Вы не можете…, - настойчиво повторил охранник, переходя на ломаный английский.       Минхо поднял костыль и с силой стукнул им по железным воротам. Грохот разнесся по всей промзоне. — Старших, — повторил Минхо, и голос его не предвещал ничего хорошего.       Они вышли через несколько минут — двое. Уверенные, но напряженные, с цепкими взглядами. Они явно не ждали гостей и смотрели настороженно, оценивая взбешенного Минхо и его охрану. Но они узнали его сразу — и это было видно по тому, как они слегка расслабились. — Синьоре Ли, — осторожно начал один из них. — Чем можем... — У меня пропал человек, — перебил Минхо. — И я знаю, что он здесь.       Легкое напряжение в плечах, быстрый обмен взглядами — они поняли, что шутить не будут. — Мы не имеем к этому отношения, — ответил второй. — Камеры говорят обратное, — вмешался Чанбин. — Машина с вашими номерами засветилась на парковке больницы, откуда и пропал наш человек. — Вероятно, это ошибка, давайте я свяжусь с боссом, - чуть настойчивее повторил старший охранник. — Мы не знаем, о ком вы говорите. — Тогда вы не против, если я осмотрю склад? — спросил Минхо, но в это не звучало как вопрос. — Против. Это частная территория.       Минхо чуть склонил голову. — Повтори, — сказал он тихо. — У нас приказ… — У тебя есть выбор, — перебил Минхо, и его голос стал почти ласковым, отчего стало только страшнее. — Либо ты открываешь двери сам… либо я перестаю быть вежливым.       Охранники не сдвинулись. И это был ответ. — Жаль, — сказал Минхо.       Он даже не обернулся к Чанбину. Просто шагнул вперед, опираясь на костыль, и первый удар пришелся в лицо ближайшему охраннику. Костыль — тяжелый, алюминиевый — встретился с носом с глухим, мокрым звуком. Охранник рухнул, даже не вскрикнув, только хрипло выдохнул и замер.       Второй бросился на Минхо, но Чанбин уже был рядом. Он двигался быстрее, чем можно было ожидать от человека его комплекции, — короткий шаг, захват, бросок через бедро.             Итальянец грохнулся на землю, ударившись затылком об асфальт.       Третий охранник был обезврежен парнями Чанбина. Минхо постоял секунду, переводя дыхание. Нога болела так, что перед глазами плыли темные круги, но он не позволил себе показать это. — Готово, — сказал Чанбин, оглядывая трех тел на полу. — Если это были все. — Вряд ли.       Минхо помедлил, потом закатил глаза — все-таки пришлось — и набрал номер их босса. — Алекс? Приветствую, — сухо сказал он, когда на том конце ответили. — Я и мои люди сейчас на твоем складе. Я ищу парня по имени Кан Джихун. Одна из ваших машин была замечена у больницы, откуда он пропал. Мне нужно убедиться, что он не здесь. Жду. Чанбин посмотрел на окровавленный костыль, потом на Минхо, который, припадая на больную ногу, уже шагал внутрь. — Алекс сейчас подъедет, а нас встретит его заместитель на первом этаже, — бросил он. — Ты ебанутый, Минхо, — сказал Чанбин, шумно вздохнув, но все равно последовал за ним. — Если мы могли ему сразу позвонить, нахрена была эта драка?       Минхо остановился на секунду. Он обернулся, и в его глазах мелькнула почти больная решимость, которую Чанбин уже видел раньше — в моменты, когда Минхо готов был идти до конца. — Каких адекватных решений ты от меня ждешь? — сказал он тихо. — Под лекарствами, с отъебнувшей ногой и мыслью о том, что Джихуна прямо сейчас пытают где-то в этом чертовом складе?       Чанбин выругался сквозь зубы. Ну, он хотя бы успел приехать раньше, чем слетевший с катушек Минхо начал действовать сам. Не можешь остановить пиздец - стань его частью и направляй. — Ладно, — сказал он вслух, махнув рукой. — Пошли уже. Только если сдохнешь по дороге, я сам тебя прикончу, понял? — Понял, — ответил Минхо, разворачиваясь и шагая в темноту склада.       Склад был огромным — ряды с текстилем, коробки с техникой, стеллажи до потолка. Все выглядело легально, чисто, как на любой другой базе. Где-то капала вода, монотонно и успокаивающе. Где-то гудел старый вентилятор. — Ничего, — тихо сказал Чанбин. — Может, они правда не причастны. — Господин прав, — закивал заместитель Алекса, который встретил их на входе. — Человека, которого вы ищете, здесь нет. — Ищи, Чанбин, — нахмурился Минхо, и они начали обход.       Они прошли весь первый этаж. Минхо ждал внизу, пока охрана Чанбина прочесала второй этаж. Ничего. Абсолютно ничего подозрительного.       Минхо не сдавался и поднялся наверх сам — с помощью Чанбина, проклиная свою больную ногу. Он смотрел не на предметы, а на пространство между ними, и наконец заметил в углу дверь, выкрашенную в цвет стен, такую неприметную, что ее можно было не заметить с первого раза. — Здесь, — сказал он.       Заместитель пожал плечами, стараясь выглядеть равнодушным. — Старая подсобка. Там ничего нет. — Открывай, — приказал Минхо.       Дверь скрипнула, и первое, что они увидели, — белую ткань. Скомканную больничную одежду на полу. Минхо подошел ближе и наклонился.       Кровь.       Пятна, которые уже начали темнеть, въедаться в ткань.       Заместитель издал удивленный звук и начал набирать своего босса, затараторив что-то по-итальянски. Было понятно, что он был удивлен не меньше Минхо и Чанбина. — Пиздец, — прошептал Чанбин.       Сердце Минхо бешено колотилось. Он осматривал помещение и вдруг заметил в углу еще одну дверь — такую же неприметную, выкрашенную в тот же цвет, что и стены. Он толкнул Чанбина плечом, привлекая его внимание. — Уважаемый, — громко сказал Чанбин. — А это что за дверь? Открывайте.       Заместитель завершил разговор и испуганно взглянул на него. — Босс сказал дождаться его, — ответил он, и голос его дрогнул. — Ключи есть только у него. — Вскрывай, — кивнул Минхо Чанбину, и тот достал свой набор отмычек, пока охранники держали сопротивляющегося заместителя, предусмотрительно выбив из его рук телефон.       Дверь открылась.       И первым пришел запах. Он не ударил сразу — он просочился. Сладковато-гнилой, вперемешку с резкой стерильной химией. Как будто кто-то пытался спрятать смерть под антисептиком и не справился.       Минхо замер на пороге.       Следом ударил холод. В комнате было ощутимо холоднее, чем снаружи: кондиционеры работали на максимум, воздух был сухим, почти режущим легкие. В центре стоял металлический стол. Поверхность идеально чистая… если не считать тонких царапин и еле заметных разводов, которые невозможно было отмыть до конца. Рядом — инструменты.             Разложены с пугающей аккуратностью.       Чанбин остановился у входа. — Это… — он запнулся, — это что, блять, за логово маньяка?       Минхо ничего не ответил.       Он уже смотрел дальше. Вдоль стены стоял металлический стеллаж со стеклянными банками разного размера.       Минхо подошел ближе и едва сдержал рвотный позыв. Сначала мозг отказался распознавать. В желтоватой жидкости плавали кисти, глаза, уши. Каждая банка была подписана.       Чанбин тихо выругался за спиной. — Черт… блядь… больные ублюдки…       Взгляд Минхо скользил от банки к банке. Кольца на пальцах. Часы, которые не сняли.       Следы аккуратных разрезов. Это было не хаотичное насилие, а системная работа больного коллекционера. — Кан Тэсон… — хрипло сказал Чанбин.       Минхо нашел его.       Средняя полка. Кисть руки. Кожа еще не потеряла цвет полностью. Рядом — две другие банки. Уши. Сыновья.       Минхо не моргнул и не отвернулся. Он искал то, что так боялся найти. Потом медленно перевел взгляд дальше. Банки. Еще. Еще.       Он прошел вдоль всей стены, потом обратно, потом еще раз. И в какой-то момент остановился. — Его нет, — сказал он, и в его голосе прозвучало такое облегчение, что Чанбин удивленно поднял голову. — Хорошо ли это? — спросил он тихо.       Минхо вдруг стало еще холоднее. Чанбин был прав — отсутствие банки с именем Джихуна могло означать что угодно. — Минхо, — голос Чанбина был неестественно спокойным, — нам нужно уходить. — Еще нет, — упрямо ответил Минхо. — Минхо… — Я не уйду, пока не узнаю, где он, — отрезал Минхо, и в его голосе зазвучала сталь.       Сзади послышались тяжелые шаги. Минхо обернулся.       В дверях стоял мужчина в дорогом костюме, с сединой на висках и холодными, ничего не выражающими глазами. Тот, кого Минхо знал по старым сделкам, — глава клана,       контролировавший треть «серого» бизнеса в Милане. — Ли Минхо, — сказал он спокойно, даже равнодушно. — Ты всегда умел общаться, а теперь врываешься на мою территорию, ломаешь двери и пугаешь моих людей. Что с тобой случилось?       Минхо поднял скальпель, который нашел на столе, и шагнул к нему. — Где он? — спросил он, и голос его был тихим, но в этой тишине слышалась смертельная угроза. — Кто? — переспросил Алекс, не меняя выражения лица. — Кан Джихун. Парень, которого привезли сюда вчера ночью.       Глава клана посмотрел на стеллажи, на банки, потом снова на Минхо. — Понравилась моя коллекция? — невозмутимо сказал он, проходясь вдоль стеллажа. — Здесь все, кто перешел мне дорогу. Глаза — шпионов, языки — стукачей, руки — жадных обманщиков. Кан Тэсон серьезно меня кинул. — Меня это не касается, — процедил Минхо. — Где Кан Джихун? Алекс сочувствующе улыбнулся — и эта улыбка выглядела жутко на фоне банок с частями тел его врагов. — Человека с таким именем нет, — сказал он. — Я заметил, что его здесь нет, где он? – спросил Минхо, повышая голос. — Ты не понял, – покачал головой итальянец. — Кан Джихуна не существует.       Минхо замер. — Ты врешь, — выдохнул он. — Я не вру, — ответил Алекс, и его голос был спокойным, даже усталым. — И я не могу сказать тебе, кто он. — Он развел руками, будто сдаваясь. — Можешь убить меня прямо сейчас. Но если я скажу, меня убьют, и это будет долго и больно. Поэтому я выбираю смерть от твоих рук. Она будет быстрее.       Минхо смотрел на него, сжимая скальпель, его рука задрожала. Чанбин стоял за спиной, готовый вмешаться в любую секунду. — Кто он?! — крикнул Минхо, и этот крик вырвался из самой глубины, из той темноты, где жила его паника.       Глава клана молчал. В его глазах не было страха — только усталость и знание, что выбор уже сделан, и он не может его изменить. Минхо занес скальпель.Чанбин схватил его за руку — резко, сильно, почти больно. — Не надо, — сказал он, и голос его был твердым. — Он не скажет.       Минхо смотрел на главу. Тот даже не моргнул.       Скальпель упал на пол с металлическим, звенящим стуком. — Уходим, — сказал Чанбин, увлекая Минхо к выходу.       Минхо позволил увести себя — он был как будто не здесь, как будто смотрел на все это со стороны. Но на пороге обернулся. — Я все равно узнаю, — сказал он, и голос его был холодным, как лезвие того скальпеля, что остался лежать на полу. — И когда узнаю — я вернусь.       Алекс ничего не ответил. Только смотрел ему вслед с той же сочувственной улыбкой, которая говорила больше, чем любые слова. — Удачи тебе, Ли Минхо, — сказал он вслед бывшему партнеру, но так тихо, что тот его уже не услышал.

😈😈😈

      Они вышли со склада — Минхо, припадая на больную ногу, Чанбин, поддерживающий его под локоть, и трое охранников, которые держались чуть позади. На парковке Чанбин жестом остановил парней. — Валите в гостиницу, — сказал он коротко. — Ждите там. И никому ни слова.       Они кивнули, молча сели в свой внедорожник и уехали. Чанбин помог Минхо забраться на пассажирское сиденье, сам сел за руль, хлопнул дверью.       Несколько секунд никто не говорил. Чанбин просто сидел, сжав руль. Двигатель работал, но он не трогался с места. Минхо сидел рядом и смотрел вперед, но ничего не видел — перед глазами все еще стояли стеклянные банки, желтоватая жидкость, аккуратные подписи, и этот запах, который, казалось, въелся в одежду, в кожу, в легкие. — Это… — голос Чанбина сорвался, и он замолчал, сглатывая. — Это что вообще было, блядь?!       Ответа не последовало. — Ты это видел?! — он резко повернулся к нему. — Ты это, блядь, видел?! — Да, — спокойно ответил Минхо. — Ты это видел?! — он резко повернулся к Минхо, и в его глазах была не злость — настоящий, животный ужас. — Ты это, блядь, видел?! — Да, — спокойно ответил Минхо, и это спокойствие было страшнее любого крика. — «Да»?! — Чанбин нервно рассмеялся — тем смехом, который появляется на грани истерики. — Пизда! Это все, что ты можешь сказать?!       Минхо медленно выдохнул, чувствуя, как воздух выходит из легких вместе с той тяжестью, которая навалилась на него в той комнате. — Они мертвы, — сказал он. — Кан мертвы. — Я, блять, видел, что они мертвы! — рявкнул Чанбин, и его голос эхом ударился о стекла машины. — Их разложили по банкам, как экспонаты! Вот тебе, блять, и Алекс, портовый мафиози. Маньяк больной!       Тишина повисла в салоне, тяжелая, почти осязаемая. — Это не просто какая-то враждебная группировка, Минхо, — продолжил Чанбин, уже тише, но жестче. — Это… это вообще другой уровень дерьма. Мы с тобой видали разное, но такое…       Минхо не ответил — только сжал челюсть, чувствуя, как внутри закипает. — И мы только что в это влезли, — продолжал Чанбин, и его голос дрогнул. — По самые яйца. А я не хочу, чтобы мои яйца оказались в одной из этих банок! Пиздец просто…       Он провел рукой по лицу, вытирая пот, которого не было. — Нам надо уезжать, — сказал он твердо. — Обратно в Нью-Йорк. Прямо сейчас.       Минхо медленно повернул голову и посмотрел на него. — Нет, — сказал он.       Чанбин замер. — Что? — переспросил он, не веря своим ушам. — Нет, — повторил Минхо, и в его голосе не было сомнений. — Ты… — Чанбин даже не сразу нашел слова, только открывал и закрывал рот. — Ты издеваешься? — Его там не было, — сказал Минхо, и в этой фразе было все — и надежда, и отчаяние, и та безумная, непоколебимая уверенность, которая появлялась, когда человек цеплялся за последнюю соломинку. — И это тебя не напрягает?! — воскликнул Чанбин. — Ты что, не понимаешь, что это может означать? — Это значит, что он жив, — ответил Минхо, и его голос стал тише, почти шепотом. — Или это значит, что он часть этого, — резко сказал Чанбин, и слова его повисли в воздухе, как приговор.       Минхо покачал головой — медленно, но твердо. — Нет. — Ты откуда знаешь?! — Чанбин почти кричал, и в его крике было отчаяние человека, который пытается спасти друга от него самого. — Я знаю, — ответил Минхо, и в этом «знаю» было столько уверенности, что Чанбин на секунду замолчал. — Да ты ничего не знаешь! — сорвался он. — Сколько вы знакомы? Несколько месяцев? И что ты знаешь о нем? Он даже не Джихун, Минхо! Мы только что видели банку с человеком, который называл себя его дядей. — Я знаю достаточно, — перебил Минхо, и в его голосе зазвучала сталь. — Достаточно для чего? — спросил Чанбин, и в его голосе уже не было крика — только усталость и боль. — Чтобы влезть в это дерьмо? Чтобы нас обоих убили?       Минхо отвернулся и посмотрел в окно на склад, на тусклые огни, на дым, который все еще висел в воздухе. — Он не такой, — тихо сказал он. — Ты видел, где мы были?! — Чанбин повысил голос, но уже не кричал — скорее пытался достучаться. — Или тебе память нахуй отшибло? Обнулился, как мы вышли оттуда? Иди еще раз посмотри, Минхо! Вдохни этот запах, он до сих пор в ноздрях! — Все я видел, — ответил Минхо, и его голос был спокойным, слишком спокойным. — Там были люди! Настоящие! — Чанбин почти выплюнул эти слова. — Их убили, разрезали и поставили на полки, как коллекцию! Причем заметь, человек, который это сделал, боится твоего ебаного принца! Боится, Минхо! Ты видел его глаза? Он предпочел смерть от твоих рук, только чтобы не называть имя. И ты говоришь, что он «не такой»? А что, если твой Джихун — тот самый монстр, которого боятся даже такие отморозки?       Минхо резко повернулся к нему, и в глазах его вспыхнула та смесь досады и упрямства, которая появлялась, когда он знал, что выглядит глупо, но не мог поступить иначе. — А что, если и так? — сказал он, и голос его прозвучал глухо. — Ты думаешь, я не понимаю, как всё это выглядит? Я поехал спасать человека, который, возможно, вообще не нуждался в спасении.       Он замолчал, сжал челюсть, и желваки заходили под кожей. — Он играет со мной, Чанбин. Чуйка моя не подвела — он странный, не такой, каким кажется, и он явно хочет, чтобы я его нашёл. Он хочет, чтобы я его искал. И я буду искать. — Зачем? — тихо спросил Чанбин, и в его голосе было недоумение. — Чтобы решить эту загадку, — ответил Минхо, и в его голосе зазвучала та самая сталь, которая появлялась, когда он чувствовал вызов. — Чтобы узнать, кто он на самом деле и чего хочет.       Он помолчал, глядя куда-то в темноту за окном. — И я не верю, что он монстр, — добавил он тише. — Не верю, что он причастен к этим банкам. В этом я готов пойти против любой логики. А ещё такой Джихун, опасный и загадочный, — подумал Минхо, — нравится мне даже больше. — Ты просто дурак, — сказал Чанбин, качая головой. — Возможно, — ответил Минхо, и в его голосе прозвучало что-то похожее на вызов. — Но это мой выбор.       Чанбин выдохнул, провел рукой по волосам, и в этом жесте было столько усталости, что Минхо на секунду стало стыдно. — Черт… — тихо сказал Чанбин. — Серьезно, ты ебанулся. Или всегда был таким ебнутым? Я уже ни в чем не уверен. Он откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза на секунду, потом открыл и посмотрел на Минхо. — Он все это время играл! — предпринял последнюю попытку Чанбин. Глаза Минхо сверкнули — в них появился холодный, почти хищный азарт. — Тогда я хочу знать, во что, — сказал он. Чанбин посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом, а потом выдохнул — и сломался. — Ты нас убьешь, — тихо сказал он, и в этом «убьешь» не было вопроса — только констатация факта. — Возможно, — ответил Минхо, и это «возможно» прозвучало почти как «скорее да, чем нет». И в этот момент телефон Чанбина зазвонил — резко, громко, заставляя обоих вздрогнуть. Незнакомый номер. Чанбин медленно посмотрел на экран, и на его лице появилось страдальческое выражение. — Бери, — спокойно сказал Минхо.       Чанбин ответил. Секунду в трубке была тишина — давящая, пустая, а потом раздался тонкий, леденящий душу звук, похожий на звон монет, падающих на металл.       Чанбин непонимающе посмотрел на телефон. На экране крутилась шахматная фигура — черная, изящная, она вращалась все быстрее под этот мерный, гипнотический звук. — Что за… — начал он, но не закончил. 8-битная фигурка замерла. И на экране начался отсчет. 3… 2… 1… ШАХ?       Глаза Минхо округлились — он понял раньше, чем Чанбин успел сказать хоть слово. — ГОНИ! — заорал он.       Машина рванула с места, едва не заглохнув, и в тот же миг взрыв разорвал воздух за их спинами. Грохот ударил по ушам, стекла задрожали, и ударная волна прокатилась по земле, толкая машину вперед, будто кто-то невидимый подтолкнул их, спасая от смерти. Склад позади них вспыхнул — огненный столб поднялся в небо, выбрасывая вверх клубы черного дыма, искры и пепел, и даже на таком расстоянии жар был почти осязаемым. — ПИЗДЕЦ НАХУЙ! — заорал Чанбин, вдавливая педаль газа в пол, и его голос сорвался на визг. — ВО ЧТО ТЫ НАС ВТЯНУЛ, еБ ТВОЮ МАТЬ!       Машина рванула вперед, виляя по разбитой дороге, но Чанбин даже не думал сбавлять скорость. Он гнал, не глядя в зеркала, не думая ни о чем, кроме одного — убраться отсюда как можно дальше.       Минхо же обернулся. Склад горел, охваченный пламенем, и это зрелище — черный дым, оранжевые языки огня, рушащиеся стены — было одновременно страшным и почему-то прекрасным. Он смотрел на огонь, на то место, где только что были ответы, и медленно, почти незаметно улыбнулся. — Я найду тебя, — тихо сказал он, и ветер, врывающийся в открытое окно, унес его слова в ночь.       Машина скрылась за поворотом, а склад продолжал гореть, освещая небо над Миланом багровым заревом.

😈😈😈

      Огонь разгорался все сильнее — пламя пожирало склад, стекло лопалось с резкими, хлесткими хлопками, черный дым поднимался вверх тяжелыми клубами, закрывая небо, а на крыше соседнего здания было тихо. Двое мужчин стояли у самого края, глядя вниз на этот ад, который они сами устроили.       Отсюда все выглядело иначе — не таким страшным, как финальная сцена в кино, где герой уходит в закат, а зритель аплодирует. Джихун — а точнее — Джисон — стоял у самого края, сжимая в руке телефон, и смотрел на машину, которая резко сорвалась с места и неслась прочь, в темноту..       Он задержал взгляд на удаляющихся фарах чуть дольше, чем нужно, — так, будто пытался запомнить машину увозившую от него человека, который даже не представлял, что заставил его забыть обо всех правилах.       Телефон в его руке медленно погас, экран стал черным, и в этом отражении — черном, пустом — он увидел себя: спокойного, собранного, почти равнодушного. Только глаза выдавали то, что происходило внутри. — Взорвал бы, пока он был там, — пропел Хенджин, стоявший рядом и смотревший на столп огня с восхищением. – И все стало бы сильно проще.       Джисон покачал головой — медленно, почти грустно, и в этом движении было столько всего: и сожаление, и решимость, и нежность, которую он не позволял себе показывать. — А я не хочу просто, — тихо сказал он, провожая глазами машину Чанбина, которая уже скрылась за поворотом, оставляя после себя только пыль и тишину. — Я хочу выиграть. Он – мой выигрыш.       Хенджин покосился на него, и в его взгляде мелькнуло что-то — ревность и удивление, — но он ничего не сказал, только снова уставился на огонь.       Джисон стоял на краю крыши, смотрел в темноту, где исчезла машина, и чувствовал, как внутри поднимается какое-то новое чувство — опасное, но такое сладкое, что от него кружилась голова.       Игра началась.