Checkmate \\ Шах и Мат

      Вечера в одном из самых дорогих отелей Нью-Йорка всегда пахли одинаково — дорогим алкоголем, парфюмом и чужими деньгами. Ли Минхо ненавидел такие мероприятия, с той выверенной ненавистью, которая позволяла ему сохранять на лице маску вежливого безразличия.       За стеклом ночной город сиял огнями, словно кто-то рассыпал по улицам золото, а потом решил посмотреть, кто из присутствующих окажется достаточно глуп или достаточно голоден, чтобы платить за это сияние из своего кармана. Минхо, разумеется, был готов платить — он всегда был готов, если сделка сулила выгоду, — но сегодня вечер был благотворительным, а значит, деньги уходили в никуда, и это делало его особенно раздражительным.       Он стоял у окна, лениво играясь со льдом в своем бокале, заставляя кубики стукаться о стекло в одном ему понятном ритме, и наблюдал за гостями не напрямую, а в отражении окна — так было удобнее, потому что, когда смотришь в лицо, видишь людей, а когда смотришь в отражение — видишь роли.       Зал был разделён на несколько негласных зон, как это всегда бывало на подобных вечерах: ближе к сцене стояли те, кто хотел быть замеченным, у окон — те, кто уже был достаточно влиятелен, чтобы не доказывать это, а у барной стойки ошивались те, кто искал слухов, развлечений или просто способа продать себя подороже. Политики, инвесторы, эскортницы - раз в пару месяцев все они собирались в одном месте и делали вид, что любят искусство, потому что искусство равно деньги.       Минхо в искусстве не сильно разбирался, но красивые вещи любил, однако еще сильнее он любил чистые счета. Компания Lee Construction, представляющая на рынке сегмент премиального жилья, за последние три года построила больше музеев, галерей и концертных залов по всей стране, чем жилых комплексов. Меценат? Отнюдь.       Газеты писали, что Ли Минхо увлекся культурой (за деньги и не такое напишут). Минхо знал, что он увлекся бухгалтерией. — Если ты ещё сильнее будешь изображать страдание, — раздался рядом знакомый, до оскорбительного бодрый голос, — портрет твоей кислой морды можно будет вывешивать на выставках Страдающего Средневековья.       Со Чанбин, его единственный близкий друг и по совместительству правая рука, стоял вполоборота, улыбался кому-то из проходящих мимо гостей и при этом умудрялся говорить с Минхо так, будто они обсуждали погоду. Минхо восхищала его способность быть раздражающим и незаменимым одновременно. — Завали своё ебало, — тихо сказал Минхо, поворачиваясь к нему с улыбкой и похлопал друга по плечу, чтобы со стороны могло показаться, что они ведут непринужденную беседу. — Мне так скучно, что хочется блевать. — Ну ты уж как-нибудь удержись от перфоманса, дорогой, — легко подхватил Чанбин с лучезарной улыбкой. — Главный меценат Нью-Йорка не может стругануть на вечере, посвященном открытию художественной выставки. Вот если бы ты выбрал арт-хаус…       Но Минхо уже не слушал, потому что его внимание переключилось на компанию, только что появившуюся в дверях зала. Сначала он узнал человека, с которым имел дело последние десять лет, — Кан Тэсона, владельца KR Group, инвестиционного фонда, который ворочал акциями и вложениями с такой лёгкостью, будто речь шла о карманных деньгах.       Тэсон, не успев дойти до центра зала, уже оказался в плотном кольце желающих стать его инвестициями — они радовались встрече громче, чем позволял этикет, и лезли с рукопожатиями, не оставляя мужчине ни малейшего пространства для манёвра. Жалкое зрелище. Впрочем, не Минхо было их осуждать — он слишком хорошо знал эту игру, в которой половина гостей приходит ради благотворительности, а вторая половина — ради того, чтобы их увидела первая, и обе стороны прекрасно отдавали себе отчёт в том, кто кому на самом деле нужен.       Минхо сделал глоток виски, не сводя глаз с центра зала, и вежливо поклонился Тэсону — достаточно низко, чтобы выразить уважение, но не настолько, чтобы это можно было принять за подобострастие, потому что подобострастие было признаком слабости, а слабость Минхо не позволял себе даже в мелочах.       С Тэсоном у него были удобные, проверенные временем отношения — не дружба, нет, и даже не партнёрство в полном смысле этого слова, а скорее взаимовыгодное молчаливое соглашение: KR инвестировала в несколько проектов Lee Construction, а Минхо в ответ предоставлял им доступ к объектам, через которые удобно проходили деньги, которые не должны были проходить через банки, и такая схема устраивала обе стороны уже много лет.       Дождавшись ответного кивка Тэсона, Минхо уже собирался вернуться к созерцанию собственного отражения в окне, когда заметил, что рядом с Тэсоном стоит кто-то ещё — молодой, красивый, и при этом совершенно не вписывающийся ни в одну из привычных категорий, которые Минхо научился мгновенно распознавать за годы таких мероприятий.       Парень держался на полшага позади, слушал разговор, иногда кивал, иногда улыбался, но почти не говорил. Помощник? Нет, ассистент Тэсона стоял по правую руку и как всегда раздувался, как павлин. И не сын: у Тэсона их два. Старший — наглый и громкий, оставлял половину годовой зарплаты Чанбина в борделях Минхо каждый раз, когда от него в очередной раз уходила подружка (случалось это раз в пол года и каждый раз — “окончательно”). Минхо не осуждал, говорил делать скидки и обеспечивал тотальную анонимность. Второй — холодный и деловой. Вроде как готовился унаследовать бизнес отца, славился своим крутым нравом и бескомпромиссностью. Минхо с ним еще напрямую не сотрудничал, предпочитал решать проблемы по мере их поступления.       Этого же парня Минхо видел впервые. Он заметил, как тот наклонился к Тэсону, что-то тихо сказал ему на ухо, и Тэсон коротко кивнул, даже не повернув головы, — жест, который говорил о близости и доверии. Кто же он? — Чанбин, — позвал он, не оборачиваясь. — Мм? — друг, как всегда, уткнулся в телефон, и Минхо на секунду захотелось выбить этот телефон у него из рук, но он сдержался. — Видишь, с кем Тэсон стоит?       Чанбин поднял голову, посмотрел в указанном направлении и равнодушно пожал плечами, возвращая глаза к экрану. — Ну, вижу. — Кто это? — Не знаю. — Узнай, это может быть важно.       Чанбин наконец убрал телефон в карман и повернулся к Минхо с выражением, в котором смешивались любопытство и лёгкое раздражение. — Ты знаешь Тэсона много лет, Минхо. Если бы это был кто-то важный, ты бы уже знал, кто он. — Вот именно, — ответил Минхо, и в этом коротком «вот именно» было всё — и его профессиональная паранойя, и интуиция, которая редко его подводила, и острое, почти болезненное любопытство, которое он не мог объяснить даже самому себе. Для себя Минхо решил, что причиной всему стала скука.       Они помолчали несколько секунд, и Минхо снова перевёл взгляд на парня, который теперь стоял чуть в стороне, слушая какого-то куратора музея, и выглядел так, будто ему и в самом деле было интересно, — что уже само по себе было странно, потому что на таких вечерах никто никогда не слушает кураторов. — Может, любовник? — тихо предположил Минхо, скорее чтобы услышать, как это прозвучит вслух.       Чанбин, который как раз отпивал из своего бокала, поперхнулся и закашлялся. — Чего? — выдавил он, вытирая губы. — Это не любовник.       Минхо продолжал смотреть. Парень чуть улыбнулся кому-то из проходящих мимо гостей, опустил глаза, что-то ответил, потом поправил рукав пиджака — жест, который выглядел как нервный, непроизвольный, — и, когда куратор отвлёкся на самого Тэсона, сделал маленький, почти незаметный шаг назад, за спину бизнесмена, будто искал защиты. — Откуда ты знаешь? — Потому что Кан Тэсон по бабам, Минхо. Всегда был. И я знаю, о чём говорю, потому что эти самые бабы приходят ко мне в заведение, и Тэсон их оплачивает, и поверь мне, ни одного парня я с ним не видел. — Люди меняются, — возразил Минхо, хотя сам не очень верил в то, что говорил. — О нет, — Чанбин покачал головой, — только не Тэсон. Этот старый хрыч умрёт таким же, каким родился, — любителем женских сисек, и никак иначе.       Минхо не стал спорить — во-первых, потому что у Чанбина действительно был доступ к такого рода информации, а во-вторых, потому что пытался понять, что именно его так зацепило.       Ничего особенного в нём на самом деле не было — просто красивое, новое лицо, — но вечер был невыносимо скучным, а скука, как давно заметил Минхо, всегда толкала его на поиски развлечений и на глупости, и иногда это заканчивалось громким сексом и дорогими подарками, а иногда — проблемами и разборками. Каждый раз он клялся себе, что в следующий раз будет умнее, и каждый следующий раз всё повторялось. — Ладно, — вздохнул Чанбин, словно прочитав его мысли. — Я спрошу. Но только чтобы ты отстал. — Не напрямую, — предупредил Минхо. — Ну да, блять, поучи меня ещё. — И быстрее, – добавил Минхо с ухмылкой, которая так бесила Чанбина.       Чанбин хотел что-то ответить, но лишь в шутку погрозил кулаком и ушёл в сторону группы инвесторов, а Минхо остался у окна, но больше не смотрел на отражение, он чувствовал себя хищником, наблюдавшим за добычей.       Парень подошёл к одной из картин и внимательно разглядывал её, сделав пару фото. Никому и никогда не были всерьез интересны картины на подобных мероприятиях. Это удивило даже художника, который встрепенулся и, пошатываясь от количества выпитого шампанского, подбежал к парню и начал рассказывать ему о своём творении так, будто в нем действительно был величайший художественный замысел. К удивлению Минхо, парень слушал внимательно и даже задавал вопросы, и это распаляло художника ещё больше; он начинал говорить громче и быстрее, а парень слушал его, открыв рот, и на его лице не было и следа той снисходительной скуки, с которой остальные гости обычно относились к таким разговорам. — Кто же ты такой, сладкий? — прошептал Минхо задумчиво, прикусывая край бокала, и не заметил, как проговорил это вслух.       Чанбин вернулся довольно быстро, успев по пути перекинуться парой фраз со старыми знакомыми, и встал рядом, почти касаясь плечом плеча Минхо, чтобы никто не мог услышать их разговор. — Не любовник, — тихо сказал он. — Тогда кто? — Минхо даже не повернул голову, продолжая следить за парнем. — Племянник.       Минхо повернулся перевел на Чанбина взгляд, полный сомнения. — У Тэсона нет племянников. — Оказывается, есть, просто раньше он не светился. Не тусовщик. Отучился в Корее, приехал сюда совсем недавно. — Имя? — спросил Минхо, и в этом коротком вопросе прозвучало что-то очень похожее на нетерпение. — Кан Джихун. Минхо повторил про себя, пробуя имя на вкус — Джихун. — И что он здесь делает? — спросил он, хотя ответ его интересовал уже гораздо меньше, чем сам парень. — Американская мечта, все дела, — Чанбин пожал плечами. — Пытается пробиться. — Куда? — Куда получится. Берет маленькие проекты, в основном по искусству. Галереи, фонды, выставки. Типа хочет сам чего-то добиться, а не сидеть на шее у семьи.       Минхо тихо усмехнулся. Он такое желание понимал и даже немного проникся к парню уважением. — Его Тэсон привёл, — заметил он. — Значит, не совсем сам.       Чанбин пожал плечами, не видя в этом противоречия. — Может, любимый племянник, — предположил он.       Минхо снова посмотрел в сторону стола с напитками, где Джихун теперь стоял в одиночестве, разглядывая бутылки с таким видом, будто от этого выбора зависела вся его дальнейшая жизнь. — Красивый, — сказал Минхо, и это прозвучало как констатация факта, не более того. — Не начинай, — устало попросил Чанбин.       Минхо не ответил. Он наблюдал за тем, как Джихун улыбается кому-то из гостей, как слегка кланяется, как позволяет им подойти к столу — вежливо сохраняя дистанцию, — и решил, что ждать больше не имеет смысла. — Как я выгляжу? — спросил он, ставя пустой бокал на поднос проходящего официанта. — Мне больше нравилось, когда ты страдал, — честно ответил Чанбин. — Я пошёл знакомиться. — Минхо…       Но было поздно. Минхо уже прокладывал свой путь к столу с напитками, на ходу поправляя запонки на своей дорогой рубашке. Зал жил своей обычной жизнью — тихие разговоры, звон бокалов, мягкая музыка где-то со стороны сцены, официанты, которые выверенно кружили между гостями. Все это ощущалось дорогим и абсолютно бессмысленным механизмом, важной деталью которого был сам Минхо. По дороге к столу с напитками несколько человек попытались его остановить. — Минхо-щи, давно не виделись… — Ли Минхо, хотел предложить вам проект… — Вы получили документы по музею в Пусане?..       Он отвечал коротко, вежливо, но не останавливался. Сегодня ему было не до контрактов. Джихун как раз остался один у стола, всё ещё разглядывая бокалы, и Минхо подошёл к нему почти вплотную, нарушая все мыслимые границы личного пространства, потому что он хотел посмотреть, как тот отреагирует. — Если будешь так долго смотреть, — сказал он, чуть наклонившись к уху парня, — они не станут вкуснее, зайчик.       Джихун вздрогнул — реально вздрогнул, всем телом, как будто не заметил, что кто-то подошёл, и это был не притворный испуг, который часто разыгрывают, чтобы польстить собеседнику, а настоящий, почти детский испуг человека, который задумался о своём и выпал из реальности. Он повернул голову, и на секунду в его глазах мелькнула растерянность — чистая, незащищённая, такая, которую невозможно сыграть, — и Минхо вдруг остро, почти болезненно захотелось узнать, о чём этот парень думал, стоя у стола с напитками и глядя на бутылки, будто они могли дать ему ответ на какой-то важный вопрос. — Я… простите… — выдохнул Джихун, и его голос был тихим, немного хрипловатым, и в нём слышалась растерянность, которую Минхо тут же счел очаровательной.       Минхо наконец мог рассмотреть Джихуна вблизи и признал, что тот даже лучше, чем казалось издалека: тонкие черты лица, дорогой костюм, который сидел так идеально, будто его шили прямо на этом теле, медовая кожа, красноватые волосы в очаровательном беспорядке — это явно была укладка, но выглядело так, будто он только что провёл рукой по волосам на ветру, и это очень ему шло. Ресницы длинные, глаза большие и чистые, и губы — мягкие, трогательные.       Джихун опустил глаза и начал теребить манжет своей рубашки — жест, который выглядел как нервный, непроизвольный, и Минхо подумал, что это мило, очень мило, и что он, кажется, попал именно туда, куда хотел. — А… спасибо, но я… — парень запнулся, не зная, как отказать, не будучи грубым, и Минхо решил взять инициативу в их разговоре. — Виски слишком крепкое, шампанское слишком скучное, — продолжил он, — бери вино. — Почему? — спросил Джихун, старательно избегая зрительного контакта. — Потому что ты выглядишь как человек, который пьёт вино, — Минхо позволил себе улыбнуться чуть шире, — а потом очаровательно краснеет.       Джихун действительно покраснел — мгновенно, и этот румянец разлился по его щекам, коснулся ушей, спустился на шею, и Минхо подумал, что это, наверное, самое красивое зрелище, которое он видел за последние несколько месяцев. — Я не… — начал было парень, но Минхо перебил его, потому что ему нравилось наблюдать за этим смущением, и особенно сильно нравилось быть его причиной. — Ой ли? — самодовольно протянул он. — Я, например, вижу, что ты уже краснеешь. Но это мило. Правда.       Джихун неловко отвёл взгляд и потянулся к бокалу с вином — Минхо заметил, как дрогнули его пальцы, как он почти коснулся бокала, но в последний момент передумал и взял шампанское, — и тихо, почти неслышно спросил: — Вы всегда так разговариваете с незнакомыми людьми? — Только с красивыми, — честно ответил Минхо.       Джихун поднял глаза, и в этот момент — только на секунду, только на одно короткое мгновение — Минхо увидел что-то, что заставило его замолчать. Взгляд парня стал тёмным, совсем не невинным, изучающим — он прошелся по лицу Минхо, задержался на губах, на скулах, на глазах, и в этом взгляде было столько осознанной, холодной оценки, что Минхо на секунду забыл, как дышать. А потом, через секунду, парень снова стал милым и растерянным, и Минхо не мог быть уверен — показалось ли ему, придумал ли он это за секунду той странной, острой нужды, которая вдруг возникла в его груди. — Вы… вы Ли Минхо, верно? — спросил Джихун, и его голос снова был тихим и вежливым, без единого намёка на ту тёмную, опасную искру, которую только что видел Минхо. — Значит, ты знаешь, кто я, — сказал Минхо, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё ещё колотилось что-то тревожное и сладкое одновременно. — Все знают, — ответил Джихун с лёгкой, почти незаметной улыбкой. — Я тоже кое-что знаю, — Минхо позволил себе самодовольную ухмылку, возвращая себе контроль над разговором. — Ты племянник моего партнёра по бизнесу, тебя зовут Кан Джихун, и, на мой взгляд, ты слишком красив, чтобы стоять здесь один.       Джихун нервно усмехнулся — в этой усмешке было что-то защитное, и Минхо вдруг подумал, что, возможно, парень действительно смущается, не зная, как реагировать на такое прямое, откровенное внимание. — Вы очень прямолинейны, Ли Минхо-щи, — сказал он, и в его голосе послышалось не то восхищение, не то упрёк. — Я очень заинтересован, — ответил Минхо, и это была чистая правда. — Можно просто Минхо. — Пожалуйста, не стоит, Минхо-щи… — Джихун сделал шаг назад, и этот шаг выглядел не как кокетство, а как настоящее желание отстраниться, как инстинктивная реакция человека, который чувствует себя загнанным в угол. И Минхо покорно отступил. — Почему? — спросил он, склонив голову вбок. — Тебе не нравится?       Джихун покраснел ещё сильнее — кончики его ушей алели, как два маленьких красных флажка, подающих сигнал тревоги, — и ответил, глядя куда-то в сторону: — Мне нужно вернуться к дяде, — сказал Джихун, и в его голосе прозвучало облегчение — он нашёл выход, он спасён. — Уже уходишь? — спросил Минхо, и в его голосе, наоборот, прозвучало сожаление. — Да.       Джихун поклонился и сделал шаг назад, потом ещё один, и Минхо заметил, как он смотрит на него, как держит дистанцию, как будто Минхо был хищником, к которому опасно поворачиваться спиной.       Минхо не сводил с него взгляда — голодного, нетерпеливого, почти неприличного, — и, когда Джихун почти уже развернулся, чтобы уйти, он вдруг снова посмотрел на Минхо. И вот снова этот взгляд – скользящий, он задержался на лице Минхо чуть дольше, чем следовало, как будто парень знал что-то, чего не знал Минхо, как будто он сам был охотником, а Минхо — добычей, и это было так неожиданно, так неправильно и так захватывающе, что у Минхо перехватило дыхание. А в следующую секунду парень уже снова выглядел милым, он действительно вернулся к дяде, что-то тихо сказал ему, и они вместе направились в сторону VIP-кабинок, оставляя Минхо одного у стола с нетронутым вином.       Минхо часто заморгал, как делал всегда, когда что-то его по-настоящему удивляло, и спросил себя — показалось?       Он постоял неподвижно ещё несколько секунд, глядя вслед удаляющемуся парню, потом тихо выдохнул и вернулся к своему месту у окна, где его ждал Чанбин, который наблюдал за всей этой сценой с той смесью осуждения и любопытства, которая была доступна только самым старым друзьям. — Чанбин, — сказал Минхо, подходя. — Я видел, — ответил Чанбин, даже не спрашивая, о чём речь. — Что ты видел? — Как тебя отшили. Жалкое зрелище. Минхо усмехнулся, но взгляд его всё ещё был направлен туда, где только что исчез Джихун. — Он странный, — сказал он. — Ты всегда так говоришь, когда хочешь кого-то трахнуть, — заметил Чанбин с усталой, привычной иронией. Минхо медленно покрутил в пальцах пустой бокал — он даже не заметил, когда успел взять новый. — Нет, — сказал он тихо. Пауза повисла в воздухе, наполненная шумом зала и далёкой музыкой. — Этот правда странный, — повторил Минхо.

😈😈😈

      Прошло несколько дней с благотворительного вечера, а ощущение, будто что-то осталось незаконченным, никак не уходило. Не то чтобы Минхо действительно думал о Кан Джихуне постоянно. У него банально не было на это времени.       Утро начиналось с документов, обед часто тоже превращался в бизнес встречи, и офис Lee Construction Минхо часто покидал последним, а иногда и вовсе не покидал, проводя ночь на диване в кабинете с телефоном в одной руке и папкой с контрактами в другой. Такое, правда, случалось все реже, потому что Чанбин взялся следить за этим. — Еще раз я найду тебя в позе зародыша на этом блядском диване, я прострелю тебе колено, — сказал он, когда Минхо в очередной раз уснул в кабинете. — Интересная у тебя, конечно, забота, — пробурчал Минхо, сонно потягиваясь на диване. — Лучше бы кофе принес. — Принёс, — коротко ответил Чанбин, и на журнальный столик перед диваном с громким, почти торжественным стуком опустился стакан его любимого американо, и Минхо, втянув носом знакомый горьковатый запах, подумал, что, наверное, это и есть дружба — когда тебя спасают от тебя самого, даже если ты этого не просишь.       Иногда, в редкие минуты тишины, Минхо вспоминал о Джихуне — но в его мире нельзя было позволить себе роскошь зацикливаться на случайном знакомстве, каким бы интересным оно ни казалось, потому что стоило ему отвлечься, как реальность тут же напоминала о себе. Забываться нельзя.       Тем более сейчас.       Строительство нового жилого комплекса в Бруклине зависло из-за разрешений. Музейный проект на Манхеттене внезапно вырос в бюджете почти на треть. Юристы Минхо почти неделю спорили с чиновниками о земле, которая вдруг оказалась «исторически значимой», хотя еще месяц назад там спокойно планировали постройку нового торгового центра с подземной парковкой.       Минхо не просто устал - он заебался. Но он любил свою работу и привык работать за троих, а если когда и хотел сдаться, вспоминал Инчхон, и ничто не мотивировало его сильнее, чем картинки из детства. Мальчик, который месяцами мечтал о новом рюкзаке, стал мужчиной, который строил целые кварталы.       Сейчас Минхо сидел за столом в переговорной, слушая архитектора, который уже десять минут монотонно объяснял, почему сроки по одному из проектов сдвинутся ещё на две недели — сначала из-за задержки поставок, потом из-за погоды, потом из-за того, что рабочие заболели, — и смотрел не на него, а в окно за его спиной, потому что в отражении стекла был виден весь город: башни, дороги, стройка на соседнем участке. Минхо поймал себя на мысли, что это его город, и сам он в равной степени принадлежит ему.       На секунду в голове промелькнуло воспоминание о Джихуне, а именно о том взгляде, что он бросил на него напоследок. Совсем не таком, каким он должен быть у человека, который краснеет от слова «зайчик». Минхо прокручивал в голове ту секунду снова и снова, пытаясь понять, было ли это реальностью или просто плодом его разыгравшегося воображения, но ответа не находил, и это отсутствие ясности раздражало его сильнее, чем любой сорванный дедлайн.       Минхо постучал ручкой по столу. — Сколько? — перебил он, не глядя на собеседника. — Простите? — переспросил архитектор, застигнутый врасплох. — Сколько дней вам нужно, чтобы вернуться в график? — Две недели… возможно, три, если— — Сделаете за десять.       В комнате повисла тишина. — Но это невозможно, — осторожно сказал архитектор. Минхо наконец посмотрел на него. — Десять, — твердо повторил он. — Это уже на десять дней больше, чем мы договаривались изначально.       Он закрыл папку, встал и вышел, не дожидаясь ответа, потому что, когда он злился, лучше было не спорить — он и сам знал, что дал архитектору нереальный срок, и что аргументы того были весомыми, и что, скорее всего, через неделю ему придётся эти десять дней продлить, но уже с последствиями. Однако в этот момент ему нужно было просто на кого-то выплеснуть свою злость.       Вот только злился он не на архитектора, не на чиновников и не на подрядчиков — а на себя, потому что в голове у него снова и снова всплывало чужое лицо, и он не мог с этим ничего поделать. — Блять, — тихо пробормотал он, заходя в лифт, и это слово прозвучало не как ругательство, а как констатация факта — факта его собственной слабости, его собственного непонятного, нелепого интереса к человеку, которого он видел всего один вечер.       Он не был подростком, который теряет голову от красивых глаз, и не был романтиком, который верит в любовь с первого взгляда — в его жизни было достаточно людей, которые хотели ему понравиться, и даже больше тех, кому он позволял думать, что они ему нравятся, потому что это было удобно, выгодно и требовало минимум усилий. Будь Джихун заинтересован — или будь он сам настолько заинтересован, чтобы начать действовать, — он бы уже давно получил от этой встречи максимум, а если бы не вышло, забылся бы в объятиях кого-нибудь более сговорчивого, потому что время, как он любил повторять, это деньги.       Но с этим парнем что-то не сходилось — какая-то деталь, какой-то неуловимый диссонанс между его смущением и той тенью, которую Минхо видел в его глазах. Это несовпадение цепляло сильнее, чем любая очевидная красота, и он не знал, радоваться этому или злиться. А был ли этот взгляд вообще? — спросил он себя в сотый раз, и в сотый раз не нашёл ответа.       Лифт остановился на верхнем этаже, двери разъехались, и Минхо шагнул в просторный холл своего офиса — огромное пространство из стекла, бетона и тёмного дерева, где каждая деталь была продумана до мелочей, где не было ни одного лишнего предмета, ни одного случайного пятна. Это был его мир, его территория, где он контролировал всё и всех, никакого намека на хаос. Секретарь поднялась со своего места, как только он вышел из лифта. — Добрый день, директор Ли, — бодро поприветствовала она. — Мм, — ответил он, проходя мимо, снимая пиджак на ходу, и уже переключаясь на внутренние дела. — С вами хотели связаться из KR Group. — Когда? — Сегодня утром. Они звонили, пока вы были на встрече. Он непонимающе нахмурился. — Тэсон? Мы сегодня виделись. — Нет… — она посмотрела в планшет. — Кан Джихун.       Внутри у Минхо что-то приятно щелкнуло — что-то, что он не испытывал уже очень давно, напомнившее ему о тех временах, когда он ещё умел радоваться неожиданностям, не просчитывая их последствия.       Он медленно повернулся к ней, давая себе время взять эмоции под контроль, и спросил голосом, который прозвучал ровно, настолько, насколько требовала ситуация: — Он сам звонил? — Да. Он сказал, что хотел бы обсудить с вами один проект.       Минхо несколько секунд молчал, будто обдумывал, нужно ли ему это вообще, будто взвешивал все «за» и «против», но на самом деле внутри у него уже все решилось, и решение это было продиктовано не логикой и не выгодой, а той самой мальчишеской удовлетворённостью от того, что он не ошибся, что тот взгляд был настоящим, что парень не просто вежливо откланялся и исчез, а сам сделал первый шаг. — Соедини, — сказал он и, не дожидаясь ответа, развернулся и пошёл в свой кабинет. Он устроился в любимом рабочем кресле и, пока секретарь набирала номер, потянулся, громко зевнул, потому что мог позволить себе эту слабость, когда никто не видел. Как же он заебался — эта мысль пронеслась в голове и тут же утонула в потоке адреналина, который всегда появлялся перед грядущим разговором.       Он кивнул сам себе, увидев зелёный индикатор на телефоне — соединение установлено, — но трубку взял не сразу, давая себе пару секунд, чтобы переключиться с раздражения и усталости на то спокойное, чуть отстранённое внимание, которое он обычно демонстрировал людям. — Слушаю, — сказал он, и его голос прозвучал ровно, профессионально, без единого намёка на то, что внутри у него всё трепетало от нетерпения.       Небольшая пауза — и потом знакомый голос, чуть ниже, чем он помнил, но с той же мягкой, почти неуловимой ноткой, которая заставляла вслушиваться в каждое слово. — Здравствуйте, Ли Минхо-щи, — сказал Джихун, и Минхо невольно улыбнулся — настоящей, почти тёплой улыбкой, которую он сам от себя не ожидал. — Здравствуйте, Кан Джихун-щи, — ответил он, подыгрывая, подчёркивая официальность, чтобы посмотреть, как тот отреагирует.       На том конце коротко выдохнули — будто парень слегка растерялся от такого официоза, и Минхо услышал, как он перелистывает какие-то бумаги, собираясь с мыслями. — Я хотел обсудить с вами один проект, — начал Джихун, и его голос стал деловым, собранным, почти профессиональным. — Он связан с выставкой в Милане. Фонд, с которым мы работаем, ищет партнёра для реконструкции здания под галерею.       Минхо приподнял бровь, хотя его собеседник этого не видел. Милан. Искусство. Минхо давно мечтал о таком проекте, он сулил большие перспективы — те, что открывали двери в мир, куда он давно хотел попасть: европейский рынок, новые связи, новые возможности, новые схемы, которые нельзя было провернуть на привычной территории. — И ты решил позвонить мне, — медленно сказал он, давая понять, что оценил этот шаг и ждёт объяснений. — Да, — ответил Джихун, и в его голосе не было ни тени сомнения. — Почему не твой дядя? — спросил Минхо, хотя ответ его интересовал меньше, чем сам факт того, что этот разговор вообще происходит. — В этот раз проект веду я, — спокойно ответил Джихун, и в этой простоте, в этом «веду я» было столько скрытой гордости, столько решимости, что Минхо почувствовал что-то вроде уважения.       Он покрутил ручку в пальцах — старая привычка, от которой не мог избавиться, — и сказал, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё ликовало: — Смело. — Это хорошая возможность, — ответил Джихун, и в его голосе послышалось что-то похожее на вызов, на приглашение принять игру. — Для кого? — спросил Минхо, проверяя его, хотя уже знал ответ. — Для меня, — честно сказал Джихун. — И для вас, если вам интересен европейский рынок.       Минхо усмехнулся про себя — интересен ли ему европейский рынок? Он готов был продать душу за выход на европейский рынок, но об этом никто не должен был знать, особенно те, кто мог этим воспользоваться. — Приезжай завтра в офис, — сказал он, кивая сам себе, как будто Джихун мог его видеть. — Обсудим нормально. Буду ждать тебя в десять. — Хорошо, — ответил Джихун, и в его голосе Минхо почудилось облегчение — или ему просто хотелось так думать. — До встречи, Минхо.       Минхо смотрел в окно, за которым привычно двигался город — как огромный механизм, как отлаженная машина, которая никогда не останавливается, — и улыбался, чувствуя, как возвращается то самое ощущение контроля, которое он так ценил. Он прокрутил в голове разговор, смакуя, как Джихун назвал его по имени — без «-щи», без дистанции. Теперь он был уверен: не показалось.

😈😈😈

      К десяти утра офис уже жил в привычном ритме. На верхних этажах Lee Construction всегда было тише, чем внизу. Здесь не бегали с папками, не спорили в коридорах и не говорили громко по телефону. Люди, которые поднимались сюда, обычно уже знали, что хотят, равно как и то, что такие вещи обсуждаются тихо.       Кабинет Минхо занимал угловую часть этажа — стеклянные стены, массивный стол из тёмного дерева, минимализм без показной роскоши, без намёка на личное пространство. Ни фотографий (да и кого было на них размещать — родственников, которых он не помнил, или бывших любовников, которых он забыл ещё до того, как они успели одеться? Чанбина?), ни цветов, которые требовали внимания и напоминали о чужой заботе, ни лишних деталей, которые могли бы отвлечь или выдать что-то, что он предпочитал держать при себе. Только город за окнами — огромный, шумный, вечно голодный Нью-Йорк, который с высоты выглядел почти спокойным, будто все его драмы и преступления происходили где-то там, внизу, и не имели никакого отношения к тем, кто сидел наверху и смотрел на этот хаос сверху вниз. Минхо стоял у окна, держа в руках чашку с утренним кофе и смотрел на спешащих по своим делам людей, на вереницы жёлтых такси и думал о том, что сегодня наверняка будет очень интересный день. 9:58       Он не волновался, он не ждал с нетерпением — по крайней мере, он убеждал себя в этом, — но поймал себя на том, что уже в третий раз за последние десять минут смотрит на часы, и это открытие заставило его усмехнуться самому себе, потому что он, Ли Минхо, человек, который держал в страхе полгорода, сейчас вёл себя как школьник перед первым свиданием. — Совсем уже… — тихо пробормотал он, сделал глоток кофе и почувствовал, как горечь обжигает язык. Это было хорошо, возвращало его в реальность.       Ровно в десять раздался стук в дверь. Минхо не ответил сразу — сначала поставил чашку на стол, прошёл к своему месту, сел, поправил манжеты, открыл первую попавшуюся папку, делая вид, что он занят, что этот визит — всего лишь пункт в его расписании, один из многих, не заслуживающий особого внимания, и только после этой маленькой, почти детской демонстрации собственной значимости произнёс: — Да. Дверь открылась, и секретарь, слегка поклонившись, объявила: — Господин Кан Джихун.       Минхо поднял взгляд — и на секунду забыл, что собирался выглядеть равнодушным, потому что Джихун, вошедший в кабинет с той спокойной, почти ленивой грацией, которая так не вязалась с его образом смущающегося племянника, выглядел сегодня совершенно иначе, чем на благотворительном вечере.       Тёмный костюм сидел на нём идеально, без единой складки, светлая рубашка подчёркивала медовость кожи, а папка с документами в руках придавала ему профессиональный вид, который сразу давал понять: сегодня он здесь не для того, чтобы краснеть и теребить манжеты. Он выглядел собраннее, старше, увереннее — и от этого привлекательнее, хотя Минхо не стал бы признаваться в этом даже самому себе. Он поклонился — ровно настолько, насколько требовал этикет, ни больше ни меньше, — и произнёс: — Доброе утро, директор Ли.       Минхо медленно улыбнулся, позволяя себе насладиться моментом, и сказал: — Уже скучаю по тому, как ты называешь меня просто Минхо.       Щёки Джихуна — он заметил это сразу, потому что смотрел не отрываясь, — слегка порозовели, но он не отвел взгляд и не сделал того шага назад, который сделал в прошлый раз, и этот маленький зеленый свет заставил охотничьи инстинкты Минхо встрепенуться. — Сегодня всё-таки рабочая встреча, — ответил Джихун, и в его голосе не было той растерянной вежливости, которая так забавляла Минхо неделю назад, — только спокойная уверенность человека, который знает, зачем он здесь, и не собирается отвлекаться на флирт. — Жаль, — честно ответил Минхо. — Мне нравилось, когда ты смущался.       Джихун ничего не ответил — только прошёл к столу, но сел только после того, как Минхо кивнул. Он положил папку на стол, открыл её и разложил документы с такой аккуратной, почти педантичной точностью, будто делал это сотни раз, и Минхо, наблюдавший за этим движением, подумал, что, возможно, этот парень не такой уж наивный, каким хочет казаться. — Ты всегда так серьёзно готовишься? — спросил Минхо, опираясь локтем на стол и наклоняясь чуть ближе. — Или только когда хочешь произвести впечатление? Джихун коротко усмехнулся — в этой усмешке не было вызова, только лёгкое, почти незаметное признание того, что он понимает игру и готов в неё играть. — Когда проект важный, — ответил он. — Значит, я важный? — переспросил Минхо с той ленивой, провокационной интонацией, которая всегда срабатывала с теми, кто пытался держать дистанцию. — Для твоего проекта, конечно. — Вы — сложный, — сказал Джихун, и это прозвучало не как комплимент, но и не как оскорбление. — Это комплимент? — спросил он, приподнимая бровь. — Это факт, — ответил Джихун и перевернул страницу, двигая бумаги ближе к Минхо, будто приглашая его сосредоточиться на деле, а не на своих наблюдениях. — Это здание в Милане, — начал он, и его голос стал деловым. — Исторический район, ограничения по фасаду и высоте. Фонд хочет сделать там галерею современного искусства и ищет партнёра, который сможет провести реконструкцию без задержек и без лишнего шума.       Минхо взял документы и принялся изучать предварительные расчёты, и чем дольше он в них вникал, тем сильнее хмурился — потому что прибыль, которую сулил этот проект, была смехотворной для компании его уровня, а трудностей, судя по примечаниям, было больше, чем выгоды. Джихун, однако, сидел спокойно, не пытался торопить его или давить, просто ждал, готовый ответить на любой вопрос, и эта выдержка говорила о том, что он не новичок в таких переговорах. — Ты понимаешь, что это маленький проект для моей компании? — сказал Минхо, откладывая бумаги в сторону. — Да, — ответил Джихун, и в этом «да» не было ни капли смущения или желания оправдаться. — Тогда зачем ты пришёл? — спросил Минхо, и этот вопрос был не проверкой, а искренним любопытством. Джихун поднял глаза — и в этом взгляде Минхо вдруг увидел что-то новое, что-то, что заставило его насторожиться и одновременно заинтересоваться еще сильнее. — Потому что маленькие проекты иногда дают большие связи, — сказал Джихун, и Минхо чуть улыбнулся — потому что ответ был хорош, правильный, такой, какой он дал бы сам, если бы оказался на месте этого парня. — Хороший ответ, — признал он и снова взялся за документы, потому что Джихун был прав — он действительно давно хотел выйти на европейский рынок, и новые знакомства в Милане, особенно через такой фонд, могли открыть ему двери, которые обычными контрактами не откроешь. — Основные риски — согласования с городом и сроки, — продолжал Джихун, видя, что Минхо слушает, и его голос стал ещё увереннее. — Но если всё сделать правильно, объект будет приносить доход за счет аренды залов и частных мероприятий. Фонд уже договорился с несколькими галереями.       Минхо откинулся в кресле и посмотрел на него долгим, изучающим взглядом — на этого парня, который две недели назад краснел от слова «зайчик», а сейчас говорил о бизнесе так, будто родился с папкой контрактов в руках. — Ты давно этим занимаешься? — спросил он. — Достаточно, чтобы понимать, о чём говорю, — уклончиво ответил Джихун, и черт, было в этом что-то притягательное, что-то, что заставляло забыть о всех «но» и соглашаться просто потому, что хочется смотреть на него ещё. — Почему тебе доверили этот проект? — спросил Минхо, и в голосе его прозвучала та лёгкая, почти незаметная провокация, которая должна была вывести собеседника из равновесия. — Дядя так тебя любит?       Джихун закрыл папку — его пальцы на секунду задержались на краю стола, и Минхо заметил это движение, этот короткий миг сомнения, который сразу же исчез, сменившись тем спокойным, внимательным выражением, которое, как начинал понимать Минхо, было его защитой. — Хотите честно? — спросил Джихун. — Только так и хочу, зайчик, — ответил Минхо, и это прозвище, которое на вечере было почти ласковым, сейчас прозвучало как вызов.       Джихун посмотрел на него прямо — без дежурной вежливости, которая так раздражала Минхо в других, — и сказал: — Дядя заметил, как вы на меня смотрели на вечере.       Тишина, наступившая после этих слов, была плотной, почти осязаемой — Минхо не пошевелился, не отвел взгляда, только почувствовал, как внутри что-то щёлкнуло, будто замкнуло контакт, и подумал: «Вот оно». — И решил, что это можно использовать, — продолжил Джихун всё тем же спокойным, ровным голосом. — Поэтому отправил меня к вам. Вы правы — на начальных этапах прибыль будет смешной, а трудностей много, но в перспективе это может стать вашим личным плацдармом для деятельности в Европе. Но дядя говорил, что вы не любите рисковать.       Несколько секунд они просто смотрели друг на друга — Минхо и этот странный парень, который только что признался, что его использовали как приманку, и в этом признании не было ни капли стыда или желания оправдаться, была только голая, почти циничная правда. — Ещё больше я не люблю, когда мной манипулируют, — тихо сказал Минхо, и в его голосе прозвучало предупреждение. — Это бизнес, — пожал плечами Джихун, и это движение, такое небрежное, почти ленивое, говорило о том, что он не разделяет негодования Минхо, что для него это просто правила игры, которые надо принимать. — Тем более я пришёл к вам и рассказал всё, как есть. Но будьте честны — на месте дяди вы бы сделали то же самое.       Минхо чуть прищурился, и в этом прищуре было не раздражение, а признание — потому что Джихун был прав. — Сделал бы, — признал он. — А тебе это зачем?       Джихун посмотрел на документы, потом снова на Минхо, и в его глазах мелькнуло что-то живое, что-то настоящее, что сразу же исчезло, сменившись той спокойной, деловой маской, которую он, кажется, надевал вместе с пиджаком. — Потому что для меня это шанс, — сказал он. — Если проект пройдёт через меня, дальше я смогу вести их сам. Мне хотелось бы, чтобы мой успех в этой сфере не зависел от того, с кем я… вы поняли.       Минхо смотрел на то, как щёки парня снова алеют, словно он сказал больше, чем планировал, и теперь жалел об этом, но не мог ничего изменить. И чем дольше Минхо смотрел, тем сильнее понимал, что дело не в лице, не в фигуре, не в этом дешёвом флирте, который он сам же и начал, — а в чём-то другом, в том, что этот парень умел быть милым, но умел быть и другим, и Минхо очень сильно хотелось узнать, каким он был на самом деле. — Ладно, — сказал он наконец, возвращая разговор в деловое русло. — Продолжай.       Они говорили ещё почти час — о сроках, о бюджете, о разрешениях, о людях в Милане, которые любили деньги больше, чем правила, и это, как с облегчением отметил Минхо, было им на руку. И в этом часе, в этих разговорах, в этих спорах о фасадах и квадратных метрах, Минхо поймал себя на том, что ему нравится слушать Джихуна — потому что парень говорил чётко, без лишних деталей, не пытался угадать, что Минхо хочет услышать, и не боялся спорить, если был в чём-то уверен. — Если сократить бюджет здесь, — сказал Джихун, проводя ручкой по строке в документе, — мы потеряем в качестве фасада, а именно фасад будет продавать объект. В наше время люди платят за внешний вид, а не за квадратные метры.       Минхо одобрительно усмехнулся, потому что это был тот самый прагматизм, который он ценил в партнёрах. — Где ты всему этому научился? — спросил он. — Я учусь у лучших, — ответил Джихун с милой улыбкой, складывая руки в замок. — У дяди? — уточнил Минхо, поддевая его. — Сегодня — у вас, — сказал он, и Минхо тихо выдохнул, почувствовав, как напряжение в плечах отпускает, сменяясь чем-то более приятным.       Он оценивающе посмотрел на Джихуна, задержавшись на губах чуть дольше, чем следовало, и поймал в его глазах насмешливый блеск — не тот, холодный и пугающий, который мелькнул на вечере, а почти ласковый, почти игривый, и это сбивало с толку, потому что Минхо не привык, чтобы с ним играли, но сейчас ему почему-то нравилось. — Ты специально это делаешь? — спросил он. — Что? — переспросил Джихун с самым невинным видом, на который только был способен, и это было так очевидно неискренне, что Минхо невольно улыбнулся. — Сначала ведёшь серьёзный диалог, потом смотришь так, будто хочешь, чтобы я согласился на всё.       Он наклонился чуть ближе через стол, сокращая расстояние, и почувствовал, как воздух между ними становится плотнее, тяжелее, как в ту секунду на вечере, когда Джихун посмотрел на него тем странным, тёмным взглядом. — Ты понимаешь, что это работает? — спросил он, и в его голосе прозвучало что-то хриплое, почти интимное.       Щёки Джихуна снова слегка покраснели — но взгляда он не отвёл. — Я ничего не делаю, — сказал Джихун, и его голос прозвучал ровно, но Минхо заметил, как дрогнули его ресницы, как он на секунду задержал дыхание. — Опасный ты, — сказал Минхо, и это было не предупреждением, а признанием — признанием того, что он попался, что этот парень зацепил его чем-то, чего он не мог объяснить, но не хотел отпускать. — Вы сами так решили, — ответил Джихун, закрывая папку и аккуратно собирая документы, будто он подводил черту под их разговором, оставляя Минхо с чувством, что он что-то упустил. — Если вы согласны, — сказал он, — я внесу правки в проект и подготовлю документы для вас и для итальянской стороны.       Минхо не ответил — просто смотрел, как его пальцы скользят по бумагам, как он складывает их в идеально ровную стопку, и думал о том, что, наверное, это и есть то самое чувство, о котором пишут в книгах и снимают фильмы, — когда время останавливается, и всё остальное перестаёт иметь значение.       Джихун поднял глаза, и на его лице снова появилась та лёгкая, почти неуловимая улыбка, которая делала его похожим на кота, который уже знает, что получит сметану, но всё равно ждёт, чтобы ему предложили. — Вы всё равно согласитесь, — тихо сказал он, и это был не вопрос, а утверждение. — Ты сейчас флиртуешь или давишь? — неверяще хмыкнул Минхо. — Это тоже бизнес, — ответил Джихун, и в его голосе прозвучала игривая, безобидная насмешка. — Чёрт… — сказал Минхо, и это прозвучало не как ругательство, а как поражение. — Ты мне нравишься. — Тогда проект точно будет успешным, — кивнул Джихун, улыбаясь. — Иди отсюда, — сказал Минхо, и это прозвучало почти умоляюще, хотя в глазах его искрилось веселье. — Пока я не согласился на что-нибудь ещё. Джихун встал, поклонился — чуть менее официально, чем в начале — и, подходя к двери, тихо добавил: — А я вам больше ничего и не предлагал.       Он хихикнул — по-детски, беззаботно — и вышел, оставляя за собой лёгкий шлейф парфюма и чувство, что Минхо только что проиграл партию, в которую даже не понял, как начал играть.       Дверь закрылась мягко, и Минхо сидел неподвижно ещё несколько секунд, глядя на пустой стул напротив, на аккуратную стопку документов, которые Джихун оставил на столе, и медленно провёл рукой по лицу, чувствуя, как под пальцами горит кожа. — Да что с тобой не так… — пробормотал он, не понимая, обращается ли он к Джихуну или к самому себе. — Или со мной.       Он нажал кнопку на столе — резко, почти раздражённо, хотя знал, что злится не на того, на кого следовало. — Чанбин, — сказал он в интерком. — Ко мне.       Чанбин вошёл через минуту — без стука, как всегда, потому что правила, которые работали для всех остальных, на него не распространялись, — и остановился у стола, глядя на Минхо с тем выражением, которое появлялось у него, когда он чувствовал грядущие проблемы. — Ну? — спросил он, и в этом коротком «ну» прозвучало и любопытство, и усталость, и готовность к любому безумию, которое могло последовать. — Поставь за ним слежку, — сказал он, и его голос прозвучал ровно, деловито, будто речь шла о закупке стройматериалов, а не о человеке, который заставил его сердце биться быстрее. — Полную. Всё, что можно о нём узнать, должно быть у меня: сколько лет, где учился, где живёт, с кем встречается, что делает. Чанбин шумно вздохнул, с той долей театральности, которая позволяла ему выражать недовольство, не переходя границы дозволенного. — Спросить не пробовал, Ромео недоделанный? — спросил он. — Нет ничего странного в том, что тебе кто-то понравился. Может, просто пригласи его на свидание и не трать ресурсы компании на слежку? Как тебе идейка? — Если бы я знал, что он скажет правду, спросил бы, — Минхо задумчиво выпятил губу. — Но я сэкономлю нам время.

😈😈😈

      Первые отчёты пришли уже на следующей неделе — Чанбин, который относился к этой затее с откровенным неодобрением, но привык выполнять поручения, даже самые странные, прислал их на почту Минхо с пометкой «не срочно, но ты всё равно прочитаешь», и эти отчеты оказались… скучными. Буквально не за что зацепиться. Родился и вырос в Сеуле, сестра Тэсона и её семья особо близко с партнёром Минхо не общались — а сама мать Джихуна, женщина, которая, судя по фотографиям из открытых источников, была когда-то очень красива, в Нью-Йорке не бывала ни разу, Как Джихун отучился на факультете изобразительных искусств и приехал к дяде. Ничего особенного. Минхо сидел у себя в кабинете, листая файлы на компьютере, пока Чанбин, который развалился на диване, закинув ноги на журнальный столик с таким видом, будто это был его собственный дом, а не офис человека, который платил ему зарплату, наблюдал за другом с той смесью сочувствия и превосходства, которая появлялась у него, когда он оказывался прав. — Давай я сэкономлю тебе время, — сказал Чанбин, и в его голосе прозвучала та ленивая, почти снисходительная интонация, которая всегда бесила Минхо. — Дом, офис, иногда ресторан, но всегда с одними и теми же людьми: дядя, коллеги. Никаких клубов, никаких странных поездок, никаких левых контактов. Парень — скучнее, чем отчёт налоговой инспекции. Минхо перевернул страницу. — Машины? — Одна. Водитель от KR. — Телефон? — спросил он, хотя уже знал ответ. — Чисто. Звонки дяде, звонки коллегам, несколько сообщений старым друзьям в Корее. Никаких шифрованных переписок, никаких подозрительных контактов. Минхо откинулся на спинку кресла и уставился в потолок и тихо, почти разочарованно, произнёс: — Да что за хуйня. Не верю.       Чанбин усмехнулся. — Ты хочешь, чтобы он был подозрительным, — сказал он, и это было не вопросом, а утверждением, с которым было бесполезно спорить: Минхо и правда хотел, чтобы в этом идеально чистом, идеально скучном досье была хоть одна зацепка, хоть одно доказательство того, что его чутье его не обманывает.       Он закрыл вкладку с отчетом — резко, почти с вызовом, — и повернулся к Чанбину, который смотрел на него с выражением, в котором смешивались усталость, нежность и бесконечное терпение человека, который давно привык к этой странной, изматывающей дружбе. — Продолжайте, — сказал Минхо, и это прозвучало не как просьба, а как приказ, который       Чанбин, разумеется, проигнорировал. — Минхо, блять, — Чанбин раздражённо потёр переносицу. — Ты меня любишь за то, что я говорю тебе всегда правду, вот и слушай: ты ёбнулся. У ребят есть дела поважнее, чем следить за самым скучным парнем во всём Нью-Йорке. Либо попробуй его сам получить — пригласи на свидание, напои, затащи в постель, что ты обычно делаешь, — либо уже потрахайся хоть с кем-нибудь, а то пока ты только нам всем мозги ебешь.       Минхо посмотрел на него своим фирменным тяжёлым взглядом — тем, который заставлял подчинённых бледнеть, а партнёров нервно поправлять галстуки, — но Чанбин, который знал его уже столько лет, что успел выработать иммунитет ко всем его взглядам, даже не вздрогнул, только покачал головой с выражением, которое говорило: «Ты можешь смотреть на меня сколько угодно, я всё равно прав». — Ещё неделю, — упрямо повторил Минхо, хотя сам не знал, зачем ему эта неделя, что он надеется найти, едва ли что-то изменится за эти семь дней. Чанбин вздохнул. — Ты сам потом будешь мне выговаривать, что я тебя не остановил, — сказал он, и в его голосе прозвучало понимание того, что спорить бесполезно. Минхо всё равно сделает по-своему, а потом, когда всё пойдёт не так, будет винить всех, кроме себя. Проходили. — Долбоебина.       Минхо показал ему язык – такой вот детский уход от ссоры. Они с Чанбином прошли через многое, и эта странная, неудобная, но единственно возможная форма дружбы у них обоих была именно такой — с руганью, с подколами, с бесконечными «я же тебе говорил». — И я тебя люблю, — бросил Минхо напоследок и вернулся к своим бумагам.

😈😈😈

      Проект из Милана, который поначалу казался лишь удобным предлогом для общения, требовал всё больше внимания по мере приближения к финальным согласованиям. За последнюю неделю Минхо успел привыкнуть к этим звонкам, к этому тихому, чуть хрипловатому голосу в трубке, и теперь ловил себя на том, что ждёт вечера с таким нетерпением, какого не испытывал даже перед самыми важными сделками. Он обожал эти разговоры — их тягучую, полную недосказанности атмосферу, когда каждое слово могло означать что угодно, а паузы говорили больше, чем фразы.       Он уже несколько раз звал Джихуна на свидание — вначале в шутку, потом серьёзно, потом снова в шутку, чтобы не казаться слишком навязчивым, — но Джихун каждый раз уходил от ответа: не говорил «нет», но и не соглашался, ловко выворачивался, переводил тему, делал вид, что не расслышал, или отвечал своей фирменной фразой: «Давайте вернёмся к делу». Это бесило, но одновременно заводило ещё сильнее.       Сегодняшний звонок раздался, когда Минхо уже собирался уходить из офиса — он задержался допоздна, разбирая документы, которые можно было спокойно отложить до утра, но ему хотелось почувствовать себя занятым, нужным, чтобы не думать о том, почему он уже в пятый раз за вечер открывает чат с Джихуном и закрывает его, так ничего и не написав. — Слушаю, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Добрый вечер, Минхо, — раздалось в трубке. — Уже не директор Ли? — усмехнулся он, пытаясь скрыть эту странную, почти подростковую реакцию за привычной иронией. — Мы не на встрече, — ответил Джихун, и в его голосе послышалась лёгкая улыбка. — И не договаривались о созвоне. Но если вам так привычнее… — Мне нравится, когда ты зовёшь меня по имени, — сказал Минхо, тоже улыбаясь. — Я звоню по поводу проекта, — ответил Джихун, мягко, но настойчиво возвращая их разговор в деловое русло, и Минхо мысленно закатил глаза: этот парень был непробиваем, когда хотел. — Я надеялся, что тебе просто хочется меня услышать, — сказал Минхо, не удержавшись, и в его голосе прозвучала та наглая, самоуверенная нотка, которая обычно срабатывала безотказно — но только не с Джихуном. — Вы слишком самоуверенны, — сказал Джихун, и в его голосе не было осуждения, только лёгкая насмешка. — Фонд прислал новые условия по срокам. Нам нужно обсудить, готовы ли вы их принять.       Минхо провёл пальцами по гладкой поверхности стола, чувствуя под подушечками холод дерева, и подумал о том, что этот парень — как загадка, которую хочется разгадать, как сложный пазл, который никак не складывается, но от этого становится только интереснее. — Ты мне интересен, Джихун, — сказал он внезапно, — ты же это понимаешь?       В трубке повисла небольшая пауза — Джихун явно собирался с мыслями. — Мне приятно это слышать, — спокойно ответил он наконец. — Но я бы хотел, чтобы это не мешало работе. — Ты умеешь красиво отказывать, — заметил Минхо. — Я не отказываю, — возразил Джихун, и в его голосе послышалось что-то похожее на обиду — или на игру в обиду, Минхо не смог разобрать. — Тогда что ты делаешь? — спросил Минхо, прикрывая глаза и позволяя себе улыбнуться, наслаждаясь их вечной игрой в кошки-мышки, где каждый шаг, каждое слово могли означать что угодно. — Пойдёшь со мной на свидание? — Ставлю границы, — ответил Джихун, игнорируя второй вопрос. Засранец. — И всё равно отвечаешь на флирт, — парировал Минхо, чувствуя, как внутри поднимается знакомая смесь раздражения и восхищения. — Иногда, — признал Джихун, и это «иногда» прозвучало как обещание, как намёк на то, что за этой стеной, которую он так старательно возводил, есть что-то настоящее. — Почему? — спросил Минхо, хотя знал ответ — потому что Джихуну это нравилось, потому что он не был таким холодным, каким хотел казаться, потому что между ними было что-то, что они не спешили озвучивать. — Потому что вы всё равно продолжите, — сказал Джихун.       Минхо рассмеялся — открыто, искренне, так, как он не смеялся уже давно, и подумал, что, наверное, это и есть то самое чувство, ради которого люди пишут стихи и совершают глупости. — Ты меня уже изучил? — спросил он. — Я стараюсь понимать людей, с которыми работаю. Вас понять трудно, — ответил Джихун, и этот ответ понравился Минхо больше, чем любой комплимент. — Ладно, — сказал он, возвращая разговор в деловое русло, хотя внутри всё ещё что-то трепетало. — Рассказывай про сроки.       Разговор снова стал деловым, но после звонка Минхо ещё несколько секунд смотрел на телефон, будто ждал, что тот снова загорится.       Не загорелся.

😈😈😈

      Ближе к концу недели Минхо, которому наскучило сидеть одному в своём огромном, стерильно чистом кабинете, где даже стены, казалось, давили на него напоминанием о том, что никто не разделит с ним это одиночество, перебрался к Чанбину, который, в отличие от него, всегда умудрялся создавать вокруг себя тот живой, почти домашний хаос, в котором Минхо иногда так нуждался.       Он сидел в кресле для посетителей, просматривал смету по Милану и одновременно слушал, как Чанбин, развалившись в своём кресле, обсуждал по телефону с кем-то из портовых брокеров, какие грузы они могут принять через терминалы Lee Construction в ближайшие две недели, а какие — категорически нет. — Тебе на каком языке нужно сказать, чтобы ты понял? — Чанбин говорил громко, с той агрессивной интонацией, которая появлялась у него, когда он имел дело с особо настырными собеседниками. — Мы не возим наркотики. Это не наша история. Даже не предлагай. И не надо мне рассказывать, что «никто не узнает». Я знаю, что никто не узнает. Я тебе ещё раз говорю — нет. Принципиальная позиция. Не обсуждается.       Разговор был громкий, раздражающий, и Минхо уже собирался выйти, когда заметил ошибку в расчетах, присланных Джихуном.       Не критичную — небольшую погрешность, которую можно было исправить по электронной почте, которую можно было переложить на ассистентов, которая не требовала его личного вмешательства, — но Минхо вдруг осознал, что у него есть отличный повод снова услышать голос Джихуна, снова поиграть в эту странную, увлекательную игру, где каждый раз он проигрывал, но почему-то не расстраивался.       Он махнул Чанбину и ушёл в свой кабинет. Секретарь долго их не соединяла, и Минхо даже успел внутренне разозлиться на то, что пообщаться не выйдет, как вдруг индикатор загорелся зеленым. Он схватил трубку без промедления. — Добрый вечер, Кан Джихун-щи. — Минхо-щи, — голос прозвучал приветливо. — Что-то не так с документами? — Если вы не заняты, Джихун-щи, я бы хотел обсудить пару моментов. — Для вас не занят, Минхо-щи, — голос, на контрасте с откровенным флиртом, звучал так невинно, что Минхо мечтательно улыбнулся. — Мне начинает нравиться, как ты со мной разговариваешь. — Я стараюсь говорить нормально, — ответил Джихун, и в его голосе послышалась та игривая нотка, которая делала его таким привлекательным. — Ты стараешься говорить так, чтобы меня не поощрять, — возразил Минхо, — и всё равно поощряешь. — Если бы я поощрял, — тихо, почти шёпотом сказал Джихун, и в этом шёпоте было что-то такое, от чего у Минхо пересохло в горле, — разговор был бы совсем другим. Минхо приподнял бровь. — О? И каким же?       Небольшая пауза — и когда Джихун ответил, его голос чуть насмешливее, чем обычно, будто он позволил себе ту самую игру, от которой так старательно отказывался. — Минхо-щи, — протянул он, — вы позвонили мне по рабочему вопросу или чтобы отточить свои навыки соблазнителя? — Ты каждый раз возвращаешь меня к работе, — сказал Минхо с деланной обидой. — Потому что вы каждый раз уходите от неё, — парировал Джихун, но в его голосе не было сожаления. — Это несерьёзно. — Я серьёзен, когда дело касается тебя, — уверенно ответил Минхо. — Я заметил, — хихикнул Джихун. — И что ещё ты заметил? — спросил он, и его голос прозвучал хрипло, почти интимно.       Короткий выдох — и ответ: — Что вы флиртуете больше, когда устали. Вам стоит отдыхать.       Минхо рассмеялся — открыто, искренне. Джихун словно видел его насквозь, и это одновременно пугало и притягивало. — Отвечаешь мне из жалости? — спросил он.       Тишина — и потом тихий, короткий смешок, такой же искренний, как его собственный. — Возможно, — сказал Джихун, и это «возможно» прозвучало как признание, как первый шаг к чему-то большему. — Значит, всё-таки отвечаешь, — вцепился в добычу Минхо, чувствуя, как внутри разливается тепло, как кровь быстрее бежит по венам. — Вы же знаете, что да, — ответил Джихун.       Минхо замолчал, подошёл к окну — к своему любимому окну, за которым привычно двигался город. — Ты понимаешь, что делаешь только хуже? — спросил он. — В каком смысле? — переспросил Джихун, и в его голосе послышалось любопытство. — В таком, что ты мне начинаешь нравиться всё больше, — сказал Минхо, и это было так откровенно, так неожиданно для него самого, что он едва не повесил трубку, испугавшись собственной смелости. — Тогда мне точно пора вернуть вас в деловое русло, — хихикнул Джихун, и этот смех заставил Минхо улыбнуться. — Боишься? — спросил он. — Нет, — ответил Джихун, и это «нет» прозвучало твёрдо, уверенно. — Тогда почему убегаешь? — спросил Минхо, и в этом вопросе было всё — и вызов, и надежда, и страх, что ответ окажется не тем, который он хочет услышать.       Впервые за всё время Джихун ответил не сразу — пауза затянулась, и Минхо казалось, что он слышал биение собственного сердца – так сильно он боялся, что ответ Джихуна завершит эту игру. — Потому что если не убегать, вы начнёте заигрываться, — тихо сказал Джихун, и в этом ответе было столько честности, столько уязвимости, что Минхо на секунду забыл, кто он, где он, и зачем он вообще звонил. Помедлив, он сказал: — А ты? — А я уже разговариваю с вами о нашем проекте, — тихо сказал Джихун, и его голос был таким тёплым, таким близким, будто они сидели в одной комнате, а не говорили по телефону через полгорода, — хотя мой рабочий день подошёл к концу. Этого достаточно.       Минхо тихо рассмеялся — счастливо, почти по-мальчишески, — и сказал: — Я ценю это. Тогда посмотри на расчёты за третий квартал строительства…       Они обсудили несостыковки, и Джихун, внимательно слушая, внёс все правки под диктовку Минхо, быстро, точно, без лишних вопросов, и когда всё было готово, когда дела были закончены, повисла пауза — неловкая, тягучая, полная того, что нельзя было сказать вслух. Минхо так не хотелось прощаться. — Минхо, — сказал Джихун, и в этом «Минхо» без «-щи», без официальности, было что-то интимное, почти запретное, — могу я кое-что сказать? — Конечно, зайчик, — ответил Минхо, и это прозвище, которое когда-то было просто шуткой, теперь звучало как ласка. — Говори. — Если вы продолжите так общаться, — тихо сказал Джихун, и в его голосе прозвучала та улыбка, которую Минхо научился узнавать за эти дни, — я начну делать ошибки в цифрах постоянно.       Минхо замер на секунду, переваривая услышанное, а потом довольно, почти победоносно усмехнулся. — Значит, я всё-таки действую на тебя, — сказал он. — Я этого не говорил, — ответил Джихун, и в его голосе не было опровержения, только подтверждение того, что они оба уже знали. — Хорошего вечера, Минхо-щи. Не засиживайтесь в офисе, поезжайте домой и обязательно отдохните.       И положил трубку — первым, как всегда, оставляя Минхо одного с его мыслями и с этой странной, тянущей болью в груди, которую он не мог объяснить и не мог игнорировать.

😈😈😈

      Минхо старался не привязываться к Джихуну — чуйка, которая редко его подводила, настойчиво твердила, что парень не прост, что за этой маской смущения и деловой серьёзности скрывается что-то ещё, что-то, что не вписывается в скучные строчки отчётов о слежке, которые продолжали приходить каждый день и каждый день оказывались всё такими же пустыми, такими же бессмысленными: ничего, кроме дома, офиса и редких походов в ресторан с дядей.       А ещё был Чанбин, который крутил пальцем у виска при каждой их встрече и который настойчиво, с той бесцеремонностью, на которую был способен только он, предлагал Минхо провести пару дней в его борделе, чтобы «профессионалы вытрахали из него всю дурь», и Минхо, слушая эти предложения, только усмехался и качал головой, потому что профессионалы его не интересовали.       В пятницу Чанбин, который обычно присылал всё по электронной почте, явился лично, без стука. — Есть что-то, — сказал он, по-хозяйски опускаясь в кресло для посетителей. — Сегодня твой принц поехал домой как обычно, но по дороге остановился в парке. Вышел из машины, прошёл вглубь, оставил что-то в кустах и быстро уехал. — Вот оно, — сказал Минхо с торжествующей улыбкой. — Я же говорил. Проверили? — Караулят, ждут команды.       Минхо поднялся. — Аккуратно. Без шума. Если что-то подозрительное, без сапера пусть не подходят.       Чанбин кивнул и набрал своих ребят, выходя из кабинета.       Минхо подошел к окну, чувствуя знакомое напряжение. Он знал это чувство: когда всё кажется нормальным, а потом находится одна деталь, которая объясняет всё. Жизнь научила его не доверять. На самом деле он не знал, чего хотел больше: чтобы эта деталь оказалась той самой, той, что подтвердит его правоту, докажет, что чутьё его не обманывает и Джихун — не тот, за кого себя выдаёт, — или чтобы там, в кустах, не нашлось ничего, кроме пустоты и его собственной паранойи. Потому что правда была очевидна — Джихун ему нравился. И если там, в парке, окажется что-то, что перечеркнёт этот хрупкий, ещё не успевший толком укрепиться интерес, он, конечно, справится — он всегда справлялся, — но ему не хотелось терять Джихуна. Не хотелось снова убеждаться в том, что лучше никому не доверять и ни к кому не привязываться, потому что казалось — впервые за долгое время, — что из этого может что-то получиться. Что-то настоящее.       Через десять минут дверь открылась снова. Чанбин вошёл молча, еле сдерживая смех, и уже по его лицу было понятно, что там какая-то ерунда. Он сунул телефон под нос Минхо — на экране было фото, которое он только что получил от своих людей. — Котята, — выдохнул он, даже не пытаясь сдерживаться. Минхо нахмурился, уставился на экран, не понимая. — Что, блять? Ебнулся? — Это ты ебнулся, Минхо, — Чанбин уже откровенно ржал, чуть не выронив телефон. — Коробка с котятами. Твой принц покормил котят. Всё. Вся тайна. Весь секрет. Он просто покормил бездомных котят.       Минхо взял телефон, повертел, приблизил картинку. Три маленьких комка шерсти — серый, рыжий, чёрный — сбились в кучу в картонной коробке, а рядом стояла пластиковая крышка с остатками корма.       Несколько секунд он тупо смотрел на это фото, потом перевёл взгляд на Чанбина, потом снова на котят. Минхо закрыл глаза и медленно, с чувством произнёс: — Я идиот. — О, это мягко сказано, — Чанбин забрал телефон, всё ещё ухмыляясь. — Я бы сказал «еблан», но ты мой босс, так что воздержусь. — Отвали, — беззлобно ответил Минхо и вдруг мечтательно улыбнулся. — Отмени слежку. — Уже, — Чанбин замер с телефоном в руке. — Ой, а что это у нас с лицом, босс? Хочу такое фото на память. — О чем ты? — Минхо тут же сделал лицо кирпичом, но было поздно. — Расстроен, что там не оказалось наркоты? Или очарован его добрым сердечком? Что из двух? — сладко пропел Чанбин. — Иди в жопу, — ответил Минхо без зла. — Обязательно, но сначала — в бар. Возражения не принимаются. Котята, блять...       Минхо не спорил — и, кажется, даже улыбался, когда они выходили из кабинета.

😈😈😈

      Поздно вечером машина наблюдения стояла возле дома Джихуна в последний раз. Двигатель тихо загудел. Машина медленно тронулась с места и выехала с улицы. В тени у ворот стоял человек. Он смотрел вслед машине, пока та не скрылась за поворотом. Потом достал телефон. — Убрал наконец-то, — сказал Джихун тихо.       Он слушал собеседника, не перебивая. — Да. Две недели держались.       Он оперся плечом о стену, глядя в темноту двора. — Нет, он не глупый. Просто любопытный.       Он оторвался от стены, подошёл к мусорному баку, стоящему в углу двора, открыл крышку — она не скрипнула, он лично проверил её сегодня утром, — и достал оттуда чёрный, неприметный кейс, который лежал там уже несколько дней, дожидаясь своего часа.       Он щёлкнул замком — звук был сухим, коротким, почти музыкальным, — и поднял крышку. Внутри было все, что ему могло потребоваться: компактный пистолет с глушителем, разобранный и смазанный; три обоймы с патронами; тонкое, почти невесомое лезвие; набор отмычек, упакованных в мягкий чехол; маленький флакон с хлороформом; несколько шприцев с разными составами и в отдельном кармашке — перчатки из тонкой кожи, запасная SIM-карта и наличные в разной валюте. — Заботливый, как всегда, — тихо пробормотал он, поглаживая инструменты. Он закрыл кейс, взял его под мышку и, уже не оборачиваясь, произнёс в трубку: — Можно работать.