Весенний ветер пахнет счастьем...

Сумерки, легкие, золотистые над падающим за горизонт солнцем, лавандовые, воздушные, неслышно спускались на праздничную нарядную сегодня совершенно по-особенному деревню. Здесь, у реки, небо казалось прозрачным, словно тонкий мерцающий сиреневый шелк таинственного театрального занавеса, что вот-вот — и будет отдернут, являя восхищенным взорам всю роскошь и баснословные богатства летнего звездного неба. И когда крохотные точки звезд уверенно сольются в роскошные сверкающие гроздья, что люди по незнанию и малому уму называют просто созвездиями, начнется упоительная мистерия летней ночи — особенной ночи в году. Единственной. И оттого — волшебной. И от величественного танца звезд здесь, на крошечном пространстве бесконечно малой точки в беспредельном мироздании и им, человеческим пылинкам, живущим немногим долее светлячков, захочется пуститься в пляс — бледное подобие радостных и грандиозных событий там — в необозримом и вечном небе. Когда небесный Волопас наконец встречал у звездной реки свою прелестную Ткачиху. — Итачи! Юный Учиха закрутил головой, отыскивая в радостной звенящей нарядной толпе того, кто его окликнул. — Шисуи! Итачи помахал брату рукой и Шисуи радостно поманил его. Итачи легко, словно тень, заскользил сквозь людей туда, на мост, где уже развешивали фонарики и тандзаку. Шисуи был белозубый, черноглазый, темноволосый, как все Учихи, и совершенно при этом по-цыгански кудрявый, улыбчивый, смешливый, вольный, как ветер. Его, казалось, вовсе не настигло клановое проклятье, из-за которого все Учихи от роду были обречены любить несчастливо. — Итачи! Ничуть не смущаясь окружающих, Шисуи подхватил Итачи под коленки, и без малейшего усилия подбросил к себе на плечи, поудобнее. И закружил по пыльным от множества прошедших по ним сегодня ног скрипучим перекрытиям старого моста. — Шисуи! — счастливо завизжал Итачи, обнимая брата за шею и не закрывая глаз. Так что все это — гаснущий небосвод и разгоравшиеся в вышине пожары звезд, теплый ветер с реки, негромкий радостный гомон голосов, теплые крепкие руки, прижимавшие Итачи к самому сердцу и само это сердце, гулко и крепко стучавшее в грудь Шисуи изнутри — все слилось перед взором Итачи в единую чудесную круговерть, сверкающее медленное колесо, неотвратимо поднимавшее ввысь, словно птицу на взлете. Шисуи всегда таким был. Радостным, жизнелюбивым. Открытое чистое сердце, радостная душа. По легендам, передававшимся в клане Учиха из уст в уста, таким же был легендарный Кагами, ученик Второго. И конечно же, это в легендах не говорилось прямо, но почему-то подспудно ощущалось всеми причастными, что был Кагами для Второго не только учеником. Тобирама Сэнджу не любил Учих, презирал их и боялся. Всего только до того момента, как принял в команду юного паренька со слишком открытым для Учихи взором. И уж наверное, Сэнджу долго и стойко сопротивлялся необоримому чувству. Но беда в том, что невозможно сопротивляться Учихе, когда тот влюблен. Тем более невозможно было противиться влюбленному Кагами. Даже Тобирама не устоял. Об этом в легендах не было сказано ни единого слова, но все почему-то знали. Как сходились на мосту уединенно от всех в праздные часы перед закатом высокий неулыбчивый шиноби с серебристыми волосами и юный улыбчивый черноглазый паренек со слишком открытым лицом, какого не бывает у Учих. Один на поколение. В их поколении счастливая, или несчастная, как посмотреть, карта выпала Шисуи. И да, он не боялся любить. Не верил в проклятье клана. Нисколечки. Не видел в своем чувстве ничего неправильного. Ничего смешного. Ничего, чего стоило бы стыдиться и прятать от посторонних глаз. — Ты только из дому? — Да, — дыхание Итачи было сбитым, сердце колотилось вовсю. Они с Шисуи были братья. Не кровные, но все же. И ничего же такого не было между ними сказано и сделано, чтоб смущаться. Но тем не менее каждый такой раз у Итачи замирало все внутри, и сколько бы он ни твердил себе, что просто Шисуи вот такой и приветлив со всеми, сердце, которое у Учих в любви было настоящий вещун, шептало юному шиноби совсем другое. Что эдак нельзя, эдак — нехорошо. Они ведь оба — юноши. А как же долг перед кланом, деревней? Продолжить род, завести семью… А сердце сладко сжималось при виде задорных цыганских глаз и шалого от нежности взгляда. Учихам любить счастливо никому было не дано. И только Шисуи на это плевать хотел. Стискивал горячо руки, смотрел так долго, обнимал так нежно… — Давай повесим твой тандзаку, — проговорил Шисуи, откровенно любуясь нежным румянцем, окрасившим скулы Итачи. — Что ты там написал? Итачи разжал ладонь и на теплом от его руки зеленом шуршащем листке Шисуи прочел:

Было бы хорошо, если бы наши мечты сбылись

— Мой Итачи… — проговорил Шисуи, не отводя влюбленного искрящегося взора от смущенного лица Итачи. — Ты всегда думаешь не только о себе одном. — Полно тебе, — выдохнул с трудом Итачи. — А ты что загадал? Шисуи осторожно вытянул тандзаку из пальцев Итачи и повел его, не отпуская тонкого и сильного плеча из своего полуобъятия. Среди множества других тандзаку они выбрали кусочек бамбука, который был еще не занят и Шисуи, что был повыше ростом, приладил тандзаку среди десятков других шелестеть на ночном ветерке. — Я всегда хочу того же, что и ты, — взгляд его, бездонный и искрящийся в первых полутенях ночной подступающей с воды прохлады, проникал, казалось, Итачи в самое сердце. В душу. И ведь снова — ничего такого Шисуи ему не сказал, чего не мог произнести любящий брат. А Итачи вновь услышал совсем не то, что подсказывал слух. «Люблю тебя одного и буду любить до последнего вздоха. И любое твое желание разделю с тобой пополам. Как и каждый вздох. Как каждое биение сердца» — Что ж, — румянец Итачи немного увял на посвежевшем ветерке. — Мы словно бы уже можем и идти. Смотри, все спускаются к реке. Зажженные фонарики уже текли тонким ручейком огня по неспешному течению вниз, неся вдаль чередой нехитрые людские желания — о здоровье да о прибытке. Чтобы мир был, и хлеб родился. И немножечко еще - любви. — Постоим еще, — тихо шепнул Шисуи. — Так хорошо! И правда — было так хорошо! Вдвоем — среди стихающего гула, над темным зевом воды, по бокам — цепочки огней, над — головой беспредельное роскошное небо. И Волопас со своею Ткачихою празднуют встречу, взявшись за руки. Все, что всегда имело над глупым человеческим сердцем власть безраздельную. Почему-то плакать хотелось. От невыносимого, распиравшего грудь счастья. И Итачи знал, если б он и вправду сейчас заплакал, Шисуи не задал бы ни одного вопроса. Он точно знал бы, что Итачи мог плакать только от счастья. Если был рядом с Шисуи. Рядом, плечом к плечу им никакие слова не требовались совсем. Как и тем, наверху, Волопасу и Ткачихе в их особенный день в году. В день Танабаты.