Запах твоей ненависти

Я не просил любви.

Я просил справедливости

Кабинка общественного туалета — неподходящее место для откровений, которые меняют жизнь. Но судьба любит цинизм. Она выбирает самые грязные, самые унизительные декорации, чтобы показать человеку всю глубину его падения. Чонгук стоит, прижавшись лопатками к холодной кафельной стене. Плечо касается ржавой трубы, но он не замечает. Он не может сделать вдох. Потому что каждый вдох приносит с собой сладкий, густой аромат, в котором нет ничего искусственного — только чистый, первобытный, животный зов омеги в течке. Его омеги. Тело предает его с каждой секундой — руки дрожат, в паху тяжелеет, а в груди разрастается нечто, похожее на панику. Он никогда не паниковал. Даже когда узнал о смерти своей пары, он не паниковал — он оцепенел. А сейчас — паника. Настоящая, липкая, душная. — Этого не может быть, — снова говорит Чонгук, но голос севший, хриплый, словно он кричал всю ночь. Он не кричал. Он молчал. Два дня он молчал, лежал на кровати, смотрел в потолок и чувствовал, как внутри разгорается огонь, который невозможно потушить. Огонь, который тянет его... К этому запаху. К этому человеку. Тэхен смотрит на альфу из угла кабинки. Он сжался в комок — колени подтянуты к груди, спина вдавлена в стену. Глаза расширены так, что видна белая кайма вокруг радужки — кайма ужаса. Его руки дрожат. Не просто дрожат — ходуном ходят, пальцы судорожно сжимают воротник куртки, будто он пытается задушить сам себя. Он не понимает, что происходит. Он знает только, что альфа перед ним сейчас опаснее, чем когда-либо. Не потому, что зол. А потому, что его зрачки расширены, заполнили почти всю радужку, и ноздри раздуваются, и все его крупное, сильное тело вибрирует от напряжения, которое не имеет ничего общего с ненавистью. Голод. Потребность. Древний, доисторический зов, который невозможно заглушить. Тэхен чувствует этот зов каждой клеткой. И это пугает его больше, чем любой удар. — Что… что вы чувствуете? — шепчет Тэхен. Голос ломается на полуслове, превращаясь в сиплый выдох. Он тянется к горлу, прикрывая железы — бесполезный, почти детский жест. Блокаторы уже не работают. Он знает это по тому, как сладко и тяжело пахнет воздух вокруг. Собственный запах душит его, кажется приторным до тошноты. Но для альфы этот запах — как наркотик. — Заткнись, — цедит Чонгук. Он закрывает глаза — резко, с болью. Пытается вспомнить лицо погибшей пары. Ее запах — легкий, цветочный, с нотками магнолии. Ее смех — звонкий, беззаботный, будто детский. Теплые руки. Живот, округлившийся от новой жизни… Но память предательски затуманивается. Картинки расплываются, звуки глохнут, а на передний план выходит другое — потребность подойти к этому омеге, прижать к себе, вдохнуть глубже. Зарыться лицом в его шею. Чувствовать, как он бьется в руках — сначала от страха, потом от удовольствия. Удовольствия, которое альфа может ему дать. Безумие. Чонгук сжимает кулаки так сильно, словно хочет сломать кости рук, чтобы не тянулись к этому запаху. Ногти впиваются в ладони, оставляя кровавые полумесяцы. Боль помогает — на секунду. Он разворачивается и вышибает дверь ногой. Удар приходит с такой силой, что хлипкий пластик разлетается в щепки, а дверь с грохотом ударяется о стену. Он выходит, не оглядываясь. Каждый шаг дается с трудом — ноги ватные, в висках стучит, а метка на внутренней стороне запястья пульсирует так, будто под кожей завели мотор. Он почти бежит к выходу из парка, ловит на себе испуганные взгляды прохожих — альфа в таком состоянии выглядит опасно. Бешеные глаза, вздымающаяся грудь, запах гари, который расползается от него волнами. Тэхен остается в кабинке. Несколько секунд он просто сидит, прижавшись к стене, пытаясь восстановить дыхание. Вдох — выдох. Вдох — выдох. Воздух все еще пропитан его собственной течкой и чужим, оставшимся запахом альфы — терпким, горьким, обжигающим. Он чувствует его даже сквозь сбившееся дыхание. Чувствует на языке. На коже. Потом до него доходит: его только что не изнасиловали. Не убили. Отпустили. Почему? Он подносит дрожащую руку к лицу, смотрит на свои пальцы — бледные, тонкие, с обкусанными ногтями. На запястье, под тонкой кожей, едва заметно пульсирует метка истинной пары. Темная, почти синяя вена, которую нельзя увидеть, но можно почувствовать. Сейчас она горит. Горит так, будто внутри расплавленный свинец. — Нет, — шепчет Тэхен в пустоту кабинки. — Нет, нет, нет. Он не верит. Он отказывается верить. Это просто совпадение. Гормональный всплеск. Ошибка природы. Все что угодно, только не это. Но где-то глубоко, там, где кончаются слова и начинается тело, он уже знает правду. Два дня спустя. Мир сузился до размеров дешевого мотеля. Стены цвета грязной слоновой кости, пятна влаги на потолке, запах затхлости и чужого табака. Окно выходит на железнодорожные пути — каждые полчаса мимо грохочет состав, и тогда пол дрожит, а пыльные шторы колышутся, как привидения. Тэхен не уезжает из города. Ему некуда ехать. Он перебирал варианты: автобус до Пусана — слишком дорого, попутка до Тэджона — опасно, остаться здесь — самоубийство. Но денег, которые он вчера получил, попрошайничая, хватило только на две ночи в мотеле в промзоне, и на упаковку дешевых блокаторов. Тэхен был благодарен Чонгуку, за тот выброс феромона альфы в туалете, который дал ему хоть небольшую защиту принадлежности, и помог добраться до ближайшей аптеки без происшествий. Ампулы он купил в круглосуточной аптеке, где фармацевт посмотрел на него с жалостью и отвращением одновременно — еще бы, омега без сопровождения, с трясущимися руками и диким взглядом. Он вколол дозу, как только вышел за дверь. Шприц в вену, холодная жидкость растекается по телу, и запах медленно, с неохотой уходит внутрь, прячется под кожу, зажимается в железках. Теперь он снова под контролем. Почти. Блокаторы — не панацея. Они притупляют, но не убивают запах окончательно. Чужая чувствительная ноздря все равно уловит отголоски, если принюхаться достаточно близко. Сейчас Тэхен лежит на скрипучей кровати. Матрас продавлен посередине, пружины впиваются в спину, но он не двигается. Он смотрит в потолок — на разводы, похожие на карту незнакомой страны. Пальцы сами тянутся к запястью. Там, под кожей, пульсирует метка истинной пары, которую он никогда не активировал. Все омеги рождаются с ней — тонкая нить, связывающая их с единственным альфой на свете. В детстве Тэхен часто гладил это место, представляя, каким будет его истинный. Сильным. Добрым. Нежным. Тем, кто укроет от всех бед. …Колония стерла все иллюзии... Тэхен думал, что его метка давно умерла. Атрофировалась. Исчезла вместе с верой в любовь, надеждой на будущее, способностью мечтать. Но два дня назад, когда Чонгук стоял в двух шагах, когда его тяжелый взгляд скользнул по лицу Тэхена, а ноздри раздулись, вдыхая запах течки — метка запульсировала. Заныла. Запела. Оживая вновь. — Дурацкая биология, — бормочет Тэхен в пустоту. Голос звучит глухо, будто чужой. Он не разговаривал вслух уже почти сутки — с тех пор, как заперся в этом номере. Только шепот. Только мысли. Только страх, который растет с каждым часом. Страх не перед Чонгуком. Перед собой. Потому что где-то внутри, под слоями вины, боли и отвращения, прорастает что-то теплое. Что-то, что тянется к альфе, несмотря ни на что. И это что-то страшнее любой угрозы. В дверь стучат. Тэхен замирает. Все тело превращается в одну сплошную мышцу, сжатую до предела. Сердце пропускает удар, потом начинает биться где-то в горле — глухо, часто, панически. Стук спокойный. Размеренный. Три удара, пауза, еще три. Не полиция — полиция стучит громче и требовательнее. Не соседи — у соседей пластиковая дверь и привычка орать матом. Это кто-то, кто знает, что он здесь. Кто-то, кто не спешит. Кто-то, кто уверен в себе. — Тэхен, открой. Я знаю, что ты там. Голос Чонгука. Тэхен не двигается. Он даже дышать перестает, будто тишина может его спрятать, сделать невидимым. Ладони потеют, пальцы впиваются в край тонкого одеяла. Внутри все кричит: «Не открывай! Беги! Прыгай в окно!» Но окно на третьем этаже. А под окном — асфальт и ржавые контейнеры. Выбора нет. — У меня есть два варианта, — продолжает альфа, и в его голосе нет угрозы — только усталая, тяжелая решимость. — Либо ты открываешь сам, либо я выбиваю дверь и забираю тебя силой. Выбирай быстрее. Мое терпение на исходе. Тэхен слышит, как скрипит половица под ногой Чонгука. Представляет его — стоит под дверью, широко расставив ноги, руки скрещены на груди или, наоборот, сжаты в кулаки. Глаза темные, воспаленные от бессонницы. Запах — терпкий, с нотками усталости и… чего-то еще. Тоски? Отчаяния? Тэхен не хочет знать. Он медленно встает. Ноги не слушаются, колени подгибаются, приходится опереться на стену. Босая ступня натыкается на пустой стакан из-под рамена — вчерашний ужин. Он даже не помнит, как ел. Подходит к двери. Останавливается в десяти сантиметрах от старого, выцветшего пластика. Прикладывает ладонь к холодной поверхности — ладонь влажная, дрожит. Рука на щеколде замирает. — Зачем я вам? — спрашивает он через дверь. Голос почти не дрожит — он выжал из себя всю силу, чтобы это прозвучало ровно, но голос все равно вибрирует, предавая. Молчание. Долгое, тяжелое. Тэхен слышит, как дышит альфа по ту сторону — глубоко, размеренно, с легкой хрипотцой. Слышит, как бьется его сердце — нет, не слышит, но чувствует. Метка пульсирует в такт чужому ритму. Это сводит с ума. Потом Чонгук отвечает. Тихо. Почти неслышно. Так говорят, когда слова приходится вырывать из себя силой, по кусочкам. — Ты знаешь зачем. Тэхен закрывает глаза. На секунду мир исчезает — остается только темнота, собственное дыхание и этот голос, который ничего хорошего не обещает. Омега думает о том, чтобы развернуться и уйти вглубь комнаты, забраться под одеяло, притвориться, что его нет. Но он знает: Чонгук выбьет дверь. Не потому, что жесток, а потому что не сможет иначе. Альфа, нашедший свою истинную пару в течке, теряет контроль. Это биология. Это приговор. Тэхен открывает дверь. Щеколда со скрежетом поддается, и он делает шаг назад, освобождая проход. Свет из коридора падает на его лицо — бледное, осунувшееся, с темными кругами под глазами, которые делают его похожим на живой труп. Волосы спутаны, на шее — следы от бессонной ночи, когда он то и дело хватался за горло, проверяя, не вернулся ли запах. Чонгук стоит на пороге. Сегодня он без пальто — только черная рубашка с длинным рукавом, расстегнутая у ворота, открывающая ключицы и начало груди. Рукава закатаны до локтей — Тэхен видит сильные предплечья, вены, выступающие под кожей, и темную, почти черную метку истинной пары на правом запястье. Его метка пульсирует. Тэхен видит это — легкое, едва уловимое движение, будто под кожей бьется маленькое сердце. Лицо Чонгука осунулось. Под глазами залегли глубокие тени — не просто усталость, а настоящее истощение. Он не спал. Возможно, не спал все эти два дня. Его челюсть напряжена, желваки ходят ходуном. Губы сжаты в тонкую линию. Но самое страшное — глаза. В них нет той ледяной ненависти, что была в переулке. Теперь в них — пожар. Затушенный, залитый водой, но все еще тлеющий. И тоска. Такая глубокая, такая безысходная, что Тэхену на секунду становится жаль этого человека. Только на секунду. — Ты моя истинная пара, — произносит Чонгук, и каждое слово дается ему с трудом, будто он выплевывает осколки стекла. — Вторая. Я не знаю, как это возможно. Но мое тело узнало тебя. И теперь… Он замолкает. Смотрит на Тэхена в упор — тяжелый, немигающий взгляд, от которого хочется отступить, спрятаться, стать маленьким и незаметным. В этом взгляде смешано все: ненависть, отвращение, страх… тоска. И еще что-то, чему Тэхен не может подобрать название. Что-то похожее на голод. На жажду... На мольбу? Чонгук делает шаг в комнату. Тэхен инстинктивно отступает, ударяясь пятками о ножку кровати. Альфа замечает это — его губы кривятся в болезненной усмешке. — Я хочу тебя ненавидеть, — говорит он, и голос его ломается на середине фразы — впервые за все время. — Я должен тебя ненавидеть. Ты убил ее. Ты убил моего ребенка. Я видел ее на столе в морге — белую, холодную, с закрытыми глазами. Я держал ее за руку, и она не сжимала в ответ. Я клялся над ее телом, что уничтожу тебя. Что сделаю твою жизнь адом. Он замолкает. Проводит рукой по лицу — резко, почти грубо. Пальцы дрожат. — Но каждый раз, когда я рядом с тобой, мой альфа хочет… — он сглатывает, и кадык резко дергается. — Защищать тебя. Заботиться. Пометить. Укусить так, чтобы никто никогда не посмел к тебе приблизиться. Тэхен чувствует, как его собственные инстинкты откликаются на каждое слово. Тепло разливается внизу живота, железы на шее начинают ныть — они хотят быть укушенными, помеченными, принадлежать этому альфе. Он хочет шагнуть вперед. Уткнуться носом в шею истинного. Вдохнуть его запах — горький, терпкий, такой родной… такой чужой. Позволить себя обнять. Позволить себя сломать… Вместо этого он отступает еще на шаг. Упирается спиной в холодную стену — бетон через тонкую футболку обжигает, но это помогает думать. — Тогда держитесь от меня подальше, — говорит он жестко, но жесткость эта — как ледяная корка на болоте: под ней — жижа, грязь, отчаяние. — Я не просил этой связи. Я не хочу ее. Я заплатил за свою вину. Пять лет в колонии. Пять лет ада. Я не буду платить еще и телом. Чонгук усмехается. Криво. Болезненно. Так усмехаются люди, которым уже нечего терять. — Слишком поздно, Тэхен. Ты думаешь, я смогу уйти? — он делает шаг вперед, и комната становится тесной, душной. Воздуха не хватает на двоих. — Я пытался. Два дня. Я трахал других омег — в клубе, в машине, в переулке. Думал, что чужой запах перебьет твой. Но они пахли полынью, горечью... Пустотой. А ты… ты преследуешь меня. Во сне. Наяву. Я закрываю глаза и вижу твое лицо. Испуганное. С этими огромными глазами. Я чувствую твой запах — даже здесь, сейчас, когда ты накачался блокаторами. Он все равно просачивается. Тонкой ниточкой. И сводит с ума. Чонгук говорит быстро, сбивчиво, как в горячке. Его руки трясутся — Тэхен видит, как дрожат пальцы, сжимающие край рубашки. Альфа подходит ближе — теперь между ними меньше метра. Тэхен чувствует жар его тела — альфы всегда горячее, но сейчас этот жар почти обжигает. — Я пил, — продолжает Чонгук, и в его голосе появляется хриплая, пьяная нотка. — Пил так, что наутро меня выворачивало кровью. Работал до изнеможения, без перерыва. Думал, что если упаду без сил, то не буду думать о тебе. Но в бреду я звал тебя. Твое имя... Не ее… Твое. Он замолкает. Смотрит на Тэхена с каким-то отчаянием, которое страшнее ненависти. В глазах — влажный блеск. Он не плачет — альфы не плачут… Почти. — Ничего не помогает, — шепчет он. — Моя метка горит. И она ведет меня только к тебе. Как собаку на поводке. Как раба. Он делает еще один шаг. Теперь они почти вплотную. Тэхен чувствует его дыхание на своей щеке — горячее, с горьковатым привкусом кофе и сигарет. Альфа не воняет перегаром. Он пахнет бессонницей и болью. — Я не буду насиловать тебя, — говорит Чонгук, и его голос становится тише, почти нежным — это пугает больше всего. — Не смотри так. Я не опущусь до этого. Но я не могу позволить тебе исчезнуть. Ты останешься там, где я смогу тебя видеть. Контролировать. Рано или поздно организм возьмет свое. Ты захочешь меня также, как я хочу тебя. Твое тело помнит то, что твоя голова отрицает. — Никогда, — выдыхает Тэхен. Слово получается сдавленным, почти беззвучным. Он не верит в него сам. И Чонгук это видит. Альфа наклоняет голову, чуть склоняет ее набок, и в его черных омутах глаз мелькает что-то похожее на сожаление... Или на жалость... Или на понимание. — Ты уже хочешь, — говорит он почти ласково, и от этой ласковости мурашки бегут по коже. — Я чувствую твой запах, даже сквозь блокаторы. Такую сладость невозможно скрыть. Твое тело знает правду, даже если твоя голова отрицает. Посмотри на свои руки. Они дрожат. Но не от страха. От желания. Ты хочешь прикоснуться ко мне также сильно, как я хочу прикоснуться к тебе. Тэхен опускает взгляд на свои пальцы. Они действительно дрожат. Но правда ли это желание? Или страх? Или то и другое так переплелось, что уже не различить? Он не знает. Он ничего не знает. Чонгук достает из кармана ключи — тяжелая связка, блестит под тусклым светом лампы. Брелок в виде маленького волка... — Собирай вещи, — говорит он, и в голосе снова появляется сталь. — Ты переезжаешь ко мне. Тэхен смотрит на ключи, потом на лицо альфы. Внутри все переворачивается — гнев, стыд, страх, унижение. Комок подкатывает к горлу. — Это незаконно, — выдавливает он. — Удержание омеги против воли… принудительное сожительство… Я могу подать в суд. — А ты пожалуешься? — Чонгук поднимает бровь — одну, правую, в которой на секунду вспыхивает пирсинг. В этом жесте столько усталого превосходства, что Тэхену хочется закричать. — Ты — бывший заключенный. Омега без средств, без семьи, без репутации. С клеймом в документах, которое перечеркивает любые показания против альфы. А я — Чон Чонгук. Ты знаешь, кто моя семья? Ты знаешь, какие двери открываются перед моей фамилией? Ты не выиграешь этот суд. Даже если наймешь лучшего адвоката. А ты не найдешь. У тебя нет денег даже на упаковку нормальных блокаторов — я видел, что ты купил. Дешевка, которая держится три часа. Тэхен чувствует, как земля уходит из-под ног. Он знает, что это правда. Каждое слово — правда. В этом мире омега без альфы — никто. А омега-преступник — тем более. Он пустое место, которое можно занять, использовать, выбросить. Как это сделали его родные, как только узнали о его аресте. Он опускает плечи. Спина все еще прижата к стене, но силы держаться уходят вместе с последними каплями надежды. Он смотрит в пол — на грязный линолеум, на свои босые, холодные ступни. Берет рюкзак — единственное, что у него есть. Засовывает туда ампулы, сменную футболку, потрепанную книгу в мягкой обложке, которую нашел на улице возле контейнера для мусора. Движения механические, безжизненные. — Вы сломаете меня, — тихо говорит он, не поднимая глаз. — Вы не получите моей любви. Но вы сломаете меня. И когда-нибудь вы проснетесь рядом с пустой оболочкой и поймете, что это не победа. Это просто еще одна смерть. Чонгук молчит. Долго. Так долго, что Тэхен поднимает взгляд — и видит странное выражение на лице альфы. Не гнев. Не триумф. Не отвращение. Боль. Чистую, незащищенную боль, которую невозможно спрятать. — Я не просил любви, — отвечает Чонгук, и голос его звучит глухо, как из-под воды. — Я просил справедливости. И, возможно, это она и есть... Для нас обоих. Он разворачивается и идет к выходу. Его шаги тяжелые, но ровные — он держит спину, даже когда никто не видит. Тэхен плетется следом, натягивая на ходу грязные кроссовки. Рюкзак давит на плечи — физически и морально. Они выходят на улицу. Осенний воздух холодный, резкий, пахнет дымом и увядающими листьями. Чонгук идет к черной машине — дорогой внедорожник, блестит даже в сумерках. Открывает заднюю дверь. Жестом приглашает сесть. Тэхен замирает на мгновение. Смотрит на открытую дверь, на темные стекла, на профиль альфы — напряженный, отстраненный. И чувствует, как метка на запястье пульсирует в такт его сердцу. «Это начало конца, — думает он, садясь в машину.» Он не знает. Пока не знает никто. Машина трогается с места, и мотель с его грязными стенами и запахом отчаяния остается позади. Впереди — неизвестность. Впереди — дом человека, который поклялся его уничтожить, но не может даже ударить. Впереди — клетка из запаха, сладкого яда. Клетка, из которой ни для кого нет выхода.