Запах твоей ненависти

Я не хочу вас...

Но я не могу больше один.

Особняк Чон Чонгука стоял на холме, откуда открывался вид на весь Сеул — миллион огней, которые казались такими близкими и одновременно недосягаемыми, как звёзды. Дорога сюда заняла сорок минут — всё это время Тэхен сжимал лямку рюкзака до боли в костяшках и смотрел в окно, невидящим взглядом провожая знакомые улицы. Он не спрашивал, куда его везут. Бесполезно. Бессмысленно. Он уже понял — его жизнь давно не принадлежит ему. Машина остановилась у кованых ворот. Охранник — высокий бета с непроницаемым лицом — открыл дверь, и Тэхен впервые увидел дом, в котором ему предстояло жить. Не как гость. Как вещь. Как трофей, который поставили на полку и забыли. — Иди за мной, — бросил Чонгук, даже не обернувшись, и вышел первым. Тэхен шагнул следом, чувствуя, как гравий хрустит под подошвами его старых, разношенных кроссовок — единственной обуви, что была на нём при аресте. Он вдруг остро осознал, насколько чужеродно выглядит здесь: в этом мире денег, власти и холодного совершенства, он был грязным пятном. Внутри оказалось холодно. Не физически — отопление работало безупречно, — а как-то по-другому, глубже. Идеальная чистота, минимум мебели, серые и чёрные тона. Ни одной фотографии. Ни одной живой детали. Ни растений на подоконнике, ни книги, оставленной на диване. Дом человека, который никогда не планировал никого сюда впускать. Или человека, который давно забыл, что значит «жить», а не просто «существовать». — Твоя комната на втором этаже, — Чонгук кивнул на лестницу, даже не повернув головы. — Последняя дверь справа. Не заходи в мою спальню. Не трогай мои вещи. Не выходи за пределы участка без моего разрешения. Голос был ровным, почти безразличным, но Тэхен заметил, как сжались челюсти альфы, когда он произносил эти слова. Словно каждое из них стоило ему усилий. Тэхен молча кивнул. Горло сдавило спазмом — он не знал, что это: страх, унижение или что-то третье, чему нет названия. — Еду готовят три раза в день. Если хочешь что-то другое — напиши список, — Чонгук помолчал, и в этой паузе повисло что-то неуловимое. — В шкафу новая одежда. Размер я угадал. Если не подойдёт — скажешь. Тэхен поднял глаза. Взгляд альфы был напряжённым, почти испуганным — словно каждое произнесённое слово резало его изнутри. — Зачем вы это делаете? — тихо спросил Тэхен, и его голос дрогнул, хотя он пытался держаться. — Если я для вас — убийца, если вы меня ненавидите… зачем покупать мне одежду? Зачем кормить? Зачем… Он запнулся, не договорив. «Зачем вообще забирать меня из тюрьмы, если вы могли просто дать мне сгнить там?» Чонгук отвернулся. Так резко, словно не мог больше смотреть на омегу. Словно сам его вид причинял физическую боль. — Потому что мой альфа считает тебя парой, — сказал он глухо, и в этом голосе не было торжества или радости — только усталость. Только горечь. — И я не могу с этим спорить. Я пробовал. Я убеждал себя, что это ошибка. Что инстинкты не могут быть правы. Но каждый раз, когда я видел твоё лицо… — он замолчал, сжал кулаки. — Не имеет значения. Это не значит, что я тебе доверяю. И не значит, что когда-нибудь смогу. Он сделал паузу, и в тишине Тэхен услышал, как тяжело дышит альфа — словно он только что пробежал марафон или сдерживал себя от того, чтобы не разорвать всё вокруг. — Иди в свою комнату, — наконец сказал Чонгук. Он ушёл, не дожидаясь ответа. Тэхен остался стоять в прихожей, сжимая лямку рюкзака, и смотрел, как альфа поднимается по лестнице широкими шагами — быстро, словно спасаясь бегством. «Он боится меня, — вдруг понял Тэхен. — Не так, как я боюсь его. По-другому. Он боится того, что я с ним делаю».

***

Комната оказалась больше, чем вся квартира, которую Тэхен снимал до тюрьмы. Кровать с белоснежным бельём, письменный стол из тёмного дуба, большой шкаф во всю стену. На кресле — аккуратно сложенные свитера, джинсы, домашняя одежда. Всё новое, с бирками. Тэхен провёл пальцами по ткани. Дорогая. Мягкая. Такая, которую он никогда не мог себе позволить. Он открыл шкаф и замер. На нижней полке, среди коробок с обувью, лежали блокаторы. Пять упаковок. Самая сильная формула, о которой он только слышал в новостях. Стоят целое состояние — возможно, больше, чем он заработал бы за всю свою жизнь. «Почему?» — снова пронеслось в голове, навязчиво и больно. — Почему он даёт мне то, что скрывает мою природу? Ведь мой запах — единственное, что его привлекает. Если я перестану пахнуть, зачем я ему?» Ответ пришёл не сразу. Он сложился из обрывков: взгляд Чонгука, его сжатые челюсти, то, как он отвернулся, прежде чем сказать «мой альфа считает тебя парой». Чонгук не хотел поддаваться инстинктам. Он давал Тэхену блокаторы, чтобы сохранить дистанцию. Чтобы не сорваться. Чтобы ненависть оставалась сильнее влечения. Чтобы не стать монстром, каким его считал Тэхен. Тэхен сжал упаковку в руках. Пластиковая коробочка хрустнула под пальцами. Впервые за долгое время — за эти пять лет, проведённые в камере, где каждый день был борьбой за выживание, — он почувствовал нечто похожее на уважение. И это чувство испугало его больше, чем любая угроза.

***

Ужин подавали в столовой. Длинный стол из чёрного стекла, два прибора на противоположных концах — словно между ними была пропасть, которую нельзя пересечь. Чонгук уже сидел на своём месте, листая телефон. Когда Тэхен вошёл, он даже не поднял головы. Но Тэхен заметил, как напряглись плечи альфы — он почувствовал его приближение. Конечно, почувствовал. Даже с блокаторами. — Садись. Тэхен сел. Еда была простой, но вкусной — суп, рис, несколько гарниров, всё свежее и приготовленное с заботой, которую Тэхен не мог понять. Омега ел медленно, почти не чувствуя вкуса, потому что каждую секунду на нём был взгляд. Чонгук наблюдал. Исподлобья. Словно изучал. Словно пытался найти ответ на вопрос, который мучил его с первой встречи. — Ты слишком худой, — наконец сказал он. Голос прозвучал резче, чем, возможно, он хотел. — В тюрьме не кормили? — Кормили, — Тэхен положил в рот рис и прожевал, хотя кусок не лез в горло. — Но я мало ел. — Почему? Тэхен отложил палочки. Они стукнули о край тарелки — тихий, но резкий звук в тишине. — Вам правда интересно? — спросил он, поднимая глаза. — Или вы просто проверяете? Хотите услышать, как я страдал? Чтобы убедиться, что наказание было достаточным? Чонгук усмехнулся — впервые за весь день. Усмешка вышла кривой, почти болезненной, и Тэхен вдруг заметил, какие глубокие тени залегли под глазами альфы. Он выглядел так, будто не спал несколько ночей. — Я сам не знаю, зачем спрашиваю, — сказал Чонгук, и в его голосе проскользнуло что-то уязвимое, непривычное для сильного альфы. — Когда я рядом с тобой, мой разум работает хуже. Я начинаю… замечать вещи, которые не должен замечать. Например, что у тебя дрожат руки. Или что ты не смотришь в глаза. — Я смотрю. — Нет, — Чонгук покачал головой, и этот жест был почти мягким. — Ты смотришь в пол. Или в стену. Или куда угодно, только не на меня. Ты смотрел на меня только один раз — когда спросил, зачем я это делаю. И в тот момент… — он замолчал, сглотнул. — В тот момент я понял, что мне страшно. — Вам? — Тэхен не поверил своим ушам. — Вам страшно от того, что омега смотрит вам в глаза? — Мне страшно от того, что я вижу в этих глазах, — поправил Чонгук. — Там нет ненависти. Там пустота. Ты смотришь на меня так, будто я уже мёртв. Или будто ты сам давно умер. Тэхен медленно поднял взгляд. Встретился с тёмными глазами альфы — бездонными, полными противоречий, которые Чонгук сам не мог распутать. И почувствовал, как метка на запястье запульсировала теплом. Предательское тепло, которое он не просил и не хотел. — Я смотрю, — сказал он тихо, и его голос был чуть ниже обычного. — И я не мёртв. Но иногда мне кажется, что смерть была бы легче. Несколько секунд они просто сидели, глядя друг на друга. Воздух стал плотным, давящим. Тэхен почувствовал, как блокаторы начинают сдавать — или это его собственное тело игнорирует их, откликаясь на близость истинной пары? Внизу живота разлилось знакомое тепло, и он испуганно замер. Чонгук тоже это почувствовал. Его ноздри раздулись, зрачки расширились. Он резко встал, отодвинув стул так, что тот едва не опрокинулся. — Спокойной ночи, — бросил он хрипло, почти грубо, и вышел из столовой быстрыми шагами. Тэхен остался один. Он опустил голову, упёрся лбом в столешницу и выдохнул — долго, прерывисто, как после бега. Руки дрожали. Сердце колотилось где-то в горле. Не от страха. От чего-то другого. От того, что он отказывался называть.

***

Они выработали ритуал. Чонгук уезжал на работу рано утром — Тэхен слышал звук отъезжающей машины и снова проваливался в тяжёлый, беспокойный сон, полный обрывков воспоминаний. Альфа возвращался поздно вечером, когда солнце уже садилось за горизонт и комната наполнялась сумерками. Тэхен проводил дни в четырёх стенах — читал книги, которые находил в маленькой библиотеке на первом этаже (в основном юридические справочники и биографии политиков — Чонгук не был любителем художественной литературы, только то, что необходимо для его работы), или просто смотрел в окно, наблюдая, как садовник стрижёт газон. Ему не запрещали выходить в сад. Формально — не запрещали. Но каждый раз, когда он покидал комнату, слуги — молчаливые, вышколенные — начинали суетиться, а камеры слежения, вмонтированные в стены, поворачивались вслед. Тэхен чувствовал их взгляды, холодные и оценивающие, и возвращался обратно. Он был пленником. Но пленником в роскошной клетке. Иногда, глубокой ночью, он слышал шаги за дверью. Тяжёлые, медленные. Чонгук ходил по коридору — иногда пять минут, иногда час. Тэхен лежал с открытыми глазами, сжимая одеяло, и слушал. Шаги останавливались у его двери. Затихали. И через минуту возобновлялись — удаляясь. Однажды Тэхен не выдержал. — Чего вы хотите? — спросил он в темноту, не повышая голоса. Зная, что альфа услышит. Тишина. Долгая, мучительная. — Я хочу войти, — ответил Чонгук через дверь. Голос был хриплым, сорванным — словно он плакал или сдерживал крик. — Я хочу лечь рядом с тобой и почувствовать твой запах. Я хочу… — он запнулся. — Я хочу забыть, кто ты. Но не могу. — А я не могу забыть, кто вы, — сказал Тэхен. — И поэтому мы оба здесь. Тэхен услышал, как альфа опирается спиной на дверь — глухой удар, скрип дерева. — Вы ненавидите меня, — прошептал Тэхен, скорее утверждая, чем спрашивая. — Да, — ответил Чонгук. — Но я хочу тебя так сильно, что это похоже на безумие. Тэхен закрыл глаза. Метка на запястье горела. Сердце стучало где-то в горле. — И что же нам делать? — спросил он. — Я не знаю, — Чонгук выдохнул — так, будто выпустил весь воздух из лёгких. — Я ничего не знаю, когда речь о тебе. Шаги удалились. Тэхен остался один в темноте, прижимая ладонь к груди — там, где сердце билось в бешеном ритме. «Что ты делаешь со мной, Чон Чонгук? — подумал он. — Ты разрушаешь меня. Или спасаешь? Я уже не понимаю разницы».

***

Альфы не было несколько дней. Одним из дней, вечером, Чонгук вернулся раньше обычного. Тэхен услышал шум на первом этаже — громкие голоса, звон посуды, чужой смех. Он замер у двери своей комнаты, прислушиваясь. Голоса стихли, хлопнула входная дверь, и наступила тишина. Тэхен спустился вниз, сам не зная зачем. Ноги несли его против воли — или наоборот, подчиняясь тому, что он отказывался признавать. Он замер в дверях гостиной. Запах альфы сбивал его с ног... Гон? Чонгук стоял посреди комнаты, расстёгивая ворот рубашки — пуговицы не слушались, пальцы дрожали. На его щеке алела свежая царапина — неглубокая, но заметная. Пахло алкоголем и чужими феромонами — женскими, сладкими, омежьими. Не одним запахом — несколькими. Внутри что-то оборвалось. Острое, неприятное, совершенно иррациональное. — Ты что здесь делаешь? — Чонгук обернулся, и его взгляд был мутным, расфокусированным. — Иди в свою комнату. — Вы пьяны, — сказал Тэхен. Голос прозвучал ровнее, чем он ожидал. Только руки дрожали — и он спрятал их за спину. — Такой наблюдательный, — альфа усмехнулся и сделал шаг вперёд. Пошатнулся. Тэхен инстинктивно протянул руку, чтобы поддержать, и в тот же миг Чонгук схватил его за запястье. Мёртвая хватка. Сильная, даже в полубессознательном состоянии. — Не трогай меня, — прошипел Чонгук. Но не отпустил. Пальцы сжались сильнее, и Тэхен почувствовал, как пульс альфы бьётся в бешеном ритме — бешено, неровно, как у загнанного зверя. — Ты пахнешь… — выдохнул Чонгук, наклоняясь ближе. Его дыхание обожгло шею Тэхена, и омега вздрогнул всем телом. — Даже через блокаторы. Как… дом. Как то, чего у меня никогда не было. — Отпустите, — прошептал Тэхен. — Пожалуйста. Чонгук не слушал. Он прижался носом к его шее, прямо туда, где бились железы, и Тэхен почувствовал, как блокаторы начинают сдавать окончательно — или, может быть, это его собственное тело сдавалось, предавало его, откликаясь на близость истинной пары. — Знаешь, что я делал сегодня? — спросил Чонгук, и его голос был полон отвращения — к себе, к миру, к этой ситуации. — Я был в клубе. Элитном. Для альф. Привёл двух омег. Одну за другой. Думал, если насыщусь — отпустит. Если почувствую чужой запах — забуду твой. Он провёл носом по шее Тэхена, вдыхая, и омега замер, не в силах пошевелиться. Метка на запястье горела так, что, казалось, вот-вот оставит ожог. — Я трахал их, — продолжил Чонгук, и каждое слово было как пощёчина. — Я делал всё, что обычно помогает. Но их запах был пустым. Мёртвым, — он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть в глаза Тэхену, и в этом взгляде смешались ярость, желание и что-то ещё — очень похожее на отчаяние. — А ты пахнешь живым. Ты пахнешь сладостью, миром, солнцем, домом. Ты пахнешь тем, что я потерял, даже не успев получить. Тэхен сглотнул. В горле пересохло. — Это не любовь, — выдохнул он, и голос его дрожал, хотя он изо всех сил пытался сохранить спокойствие. — Это инстинкты. Химия. Вы меня не хотите. Вы хотите того, кем я пахну. — Какая разница? — Чонгук приблизился почти вплотную, и Тэхен упёрся спиной в стену. — Результат один. Я хочу тебя. Моё тело хочет тебя. Моя кровь, мои кости, каждая клетка — всё кричит о тебе. И это пытка, Тэхен. Каждый день. Каждую секунду. Он наклонился, и Тэхен почувствовал горячее дыхание на шее, там, где под тонкой кожей бились железы. Один укус — и всё закончится. Он станет помеченным. Связанным навсегда. — Не надо, — еле слышно попросил Тэхен. Слёзы выступили на глазах — не от страха, нет. От бессилия. От того, что тело предавало его, отвечая на прикосновения альфы теплом и влажностью. — Если вы это сделаете… я возненавижу вас ещё сильнее. Я никогда не прощу. Чонгук замер. Долгая, мучительная пауза, во время которой Тэхен слышал только их дыхание — сбивчивое, прерывистое. Потом альфа отстранился. Отпустил запястье. Сделал шаг назад — и чуть не упал, потому что ноги его не слушались. — Иди, — сказал он хрипло, почти неслышно. — Иди, пока я не передумал. Пока мой альфа не взял верх. Пока я ещё помню, кто я. Тэхен не стал ждать. Он выбежал из гостиной, взлетел по лестнице, перескакивая через ступени, и заперся в своей комнате. Спиной сполз по двери, обхватив колени руками. Он сидел так, прижимая ладони к лицу, и пытался унять дрожь. Метка пульсировала. Тело дрожало. Где-то внизу, в гостиной, он слышал, как Чонгук разбивает что-то — звон стекла, глухие удары. А потом тишину. И где-то глубоко внутри, там, где не было места прощению, зарождалось нечто опасное. Не прощение. Не любовь. Но что-то, что могло ими стать. Он начинал верить, что Чонгук — не чудовище. Если в гоне альфа смог сделать всё, чтобы не навредить своему истинному, которого ненавидел... Это заставило задуматься Тэхена. И это было страшнее любой ненависти.

***

Тэхен проснулся от запаха кофе и тостов. Солнце уже поднялось высоко — он проспал дольше обычного. Тело было ватным, тяжёлым, а в висках стучало — отголосок вчерашнего напряжения. Он спустился вниз, ожидая увидеть пустую столовую и неубранный завтрак, но Чонгук сидел на своём обычном месте. Трезвый. Спокойный. На щеке — пластырь вместо вчерашней царапины. Под глазами — синяки. Он не спал всю ночь. — Садись, — сказал он, не поднимая головы. — Завтрак стынет. Тэхен сел. Они ели молча — тишина была такой плотной, что её можно было резать ножом. Тэхен смотрел в тарелку, не видя еды, и думал о том, как странно: вот они сидят за одним столом, как нормальные люди, но между ними — пять лет тюрьмы, ложное обвинение и запах чужих омег на одежде альфы. Только когда Тэхен уже вставал из-за стола, Чонгук произнёс: — Я больше не буду пить. Тэхен замер. — И не буду… трогать тебя без разрешения, — добавил альфа, и каждое слово давалось ему с трудом — словно он выплёвывал их против воли. Тэхен обернулся. Посмотрел на Чонгука — впервые за всё время без страха, без желания убежать. Просто посмотрел. — Это обещание? — спросил он. — Это условие, — Чонгук наконец поднял глаза. В них была усталость — такая глубокая, что Тэхену стало почти больно. — Если мы когда-нибудь… это случится. Я хочу, чтобы ты сам этого захотел. Я не хочу брать тебя силой. Не хочу быть тем, кем ты меня считаешь. — Я никогда не захочу. Тэхен сказал это твёрдо. Но внутри, где-то в самой глубине, голос прозвучал не так уверенно. Чонгук посмотрел на него — долго, пристально, изучающе. — Посмотрим, — сказал он, и в этом «посмотрим» было столько горечи, столько отчаяния и надежды одновременно, что Тэхен не нашёл слов. Он вышел из столовой, поднялся к себе и долго стоял у окна, глядя на город внизу. Вдалеке блестели небоскрёбы, ехали машины, жили люди. А он был заперт в клетке с золотыми прутьями, и единственный, кто держал ключ, почему-то не пользовался им. «Странная месть, — подумал Тэхен, прижимая ладонь к стеклу. — Ты хотел меня уничтожить, Чонгук. Но что, если вместо этого ты уничтожаешь себя?» Он закрыл глаза и представил: ещё один день. Ещё один ужин. Ещё одна ночь, когда шаги за дверью затихают на полпути. Сколько он продержится? Сколько продержится Чонгук? Ответа не было. Было только тепло метки на запястье — предательское, ненужное, невыносимо живое.