In god we trust

***

      Жара стоит невыносимая. Снаружи — как в аду или, скорее, в теплице. Рассадник беспробудной тоски и уныния. Это максимум по шкале греховности жителей посёлка Йончхон, уезда Кочхан, но на всякий пожарный им забацали церковь — двухэтажный дом между почтовым отделением и магазином «Всё для дачи». Серая облицовка, пластик в прямоугольниках окон. Никаких витражей и единственный отличительный знак — крест на своде черепицы. И надпись латиницей St. Peter's Catholic Church. Видимо, для заблудших душ, потому что навигатор в этой заднице работать отказывается.       Чан и сам в первый раз кое-как нашёл это место, наяривая круги по всему посёлку на своём внедорожнике. Потом, конечно, местный мэр втолковал ему, что не подобает служителю Господа рассекать пыль просёлочных дорог двадцатидюймовыми шинами рэнджровера спорт. Как и носить косуху поверх обтяжной трикотажной майки. Мол, больше на откинувшегося зэка похож, чем на диакона. В целом, недалеко от истины, но кожаная куртка сменилась клетчатой рубахой, а рэнджровер — обыкновенным велосипедом.       Крис поправляет съехавшую набок альбу. Белизна материи шуршит под шершавыми подушечками. Утренняя служба закончилась пару часов назад, все силы ушли на исповедь вдовы Чхве и попытки достучаться до здравого смысла через броню вероисповедания. Как объяснить шестидесятилетней женщине, что коллекция карточек с Шугой не считается изменой покойному мужу? Сошлись на том, что если хранить в биндере, то Бог не увидит.       От влажности схлопываются лёгкие. Правильно, а нахуя они вообще? Чан думает, что ещё пару недель муссонов и у него отрастут жабры. Адаптация к местным условиям на уровне мутации тела. Мимикрия и прочие профдеформации не входили в его план, но гляньте-ка на него — распахнутый ворот сутаны, под отсыревшей от испарины тряпкой трусы да носки, по хребтине течёт, с подбородка капает прямо на голую шею. А господин Ли стоит на крыльце в костюме-тройке и дымит дорогим табаком, оправдывает голоса электората — должен же мёнчжан хоть как-то выделяться среди простых колхозников и работяг.       — Чем удостоен такой чести?       Уголки губ самовольно подрагивают по направлению к ушам. Крис едва сдерживается, чтобы не заржать в голос, пока Ли Минхо стряхивает пепел в сторону и деловито поглядывает на наручные часы. За их стоимость можно было бы купить половину села и уж точно отремонтировать протекающую крышу у церкви. В этой глуши — на километры вокруг только рисовые поля и холмы — три с половиной землекопа, зато есть свой мэр и приход с единственным священнослужителем. И никого это, кажется, не смущает…       — Хорош паясничать. Надеюсь, ты не в таком виде службы проводишь? Тебе только папиросы в зубах не хватает.       Чан лениво ерошит волосы. Обесцвеченный блонд местные прихожане заценили — его даже позвали в фан-клуб БТС, что собирается ежемесячно каждый третий вторник и выезжает в центр Кочхана. Полчаса на минивэне госпожи Чхве и можно пить бабблти в модном по здешним меркам кафетерии.       — Сигареткой не угостишь?       От участия в фан-клубе Чан отказался, поэтому из всех развлечений ему доступно порно в говно-качестве (вайфай в их приходе ни к чёрту!), вечерняя дорама по телеку и доставать господина мэра, когда тот навещает его то с проверкой, то от праздного безделия. Минхо в этом, конечно же, никогда не признается, но минимум раз в месяц наведывается с бутылкой джина и столичными новостями.       — Грешник в рясе курит на крыльце собора. Куда катится этот мир!       Минхо закатывает глаза до соседнего уезда, но подцепляет идеальный фильтр ментолового dunhill ногтями. Ощущение, что тебе пятнадцать и директрисса вот-вот спалит тебя с сижкой за школьной пристройкой. Крис делает глубокую затяжку. Тяжёлый влажный воздух мешается с табачным дымом и взвесями смол, оседает на стенках трахеи.       — Дело есть. — ну, конечно, если б не по делу, припёрся бы после вечерней и не с пустыми руками. — Завтра утром к тебе приедет помощник. Местным скажешь, что приход разрастается, мол подмастерье взял после семинарии или какие там у вас учебные заведения. Пацану надо перекантоваться тут месяц-другой, потом дальше на юг двинет. Понял?       Тачку Минхо хочет сменить — вот, что Бан Чан понял. Неспроста ещё кого-то в этом захолустье припрятать решил. Окурок отправляется в свободный полёт, трёхочковый аккурат в урну у почты. У Ли с меткостью порядок. У него вообще во всём порядок, начиная от управы клочком земли на задворках географии, заканчивая финансовыми вливаниями от столичной мафии. Минхо как кот, что гуляет сам по себе, но как, сука, пожрать приспичит, знает об чью ладонь потереться своей наглой мордой.       — И чё мне с твоим помощником делать?       Чан промахивается. Бычок дотлевает на мокрой от дождя земле. Сизые тучи затягивают едва успевшее посветлеть к обеду небо. Ночью зарядит с новой силой. Можно даже не надеяться, что этим блядским летом его шмотьё просохнет. Остаётся только сидеть безвылазно под кондиционером в своей «келье» на втором и втихаря покуривать на балконе в перерывах между затяжными июльскими ливнями.       — Можешь запрячь его по хозяйству, можешь вместо тумбочки использовать. Мне поебать, приюти пацана и…       — Минхо, если у пацана проблемы с сеульской мафией, пусть валит из страны, а не…       — Ну ты же не свалил почему-то, а пошел за помощью к Паку. И, — господин местечковый мэр картинно вскидывает ладони к хмурому небу. — Хвала Всевышнему, наш приход обрёл самого горячего священника, а на воскресную службу теперь очередь как за билетами на концерт БТС, когда Ви ещё был молод и стыдлив.       Крыть решительно нечем. Крису остаётся только пожевать губу и сплюнуть на дощатое крыльцо прихода. Так-то его тоже тут как у Христа за пазухой пригрели. Из альтернатив — кормить собственной печёнкой рыб на дне Хангана или отлёживать бока на нарах. Такое себе удовольствие, но для бывших сподручных при клане (поправочка — изрядно проебавшихся сподручных при клане) есть только два варианта: плохой и очень плохой.       Сверху начинает потихоньку накрапывать. Мелкие капли пружинят о влажный асфальт, Минхо поглядывает на часы. Будто у него какие важные задачи есть, кроме как протирать штанины не шибко вычурных брюк в своём кабинете и диктовать секретарше ответы на запросы граждан. Господин Джунхо снова жаловался на нехватку воды для полива — уж с этим добропорядочный мэр быстро справится, погода как раз на его стороне.       — Думаю, что это опасно — держать здесь сразу двух преступников. Могут пойти слухи.       Минхо сужает глаза до двух щёлочек — только ониксовый блеск меж ресниц и сведённые к переносице брови — и фыркает на кошачий манер. Он здесь власть, а всяких там, в монашеских платьях, никто не спрашивал. Чану бы давно усечь эту прописную истину, но болтливый рот открывается иногда задолго до того, когда мозг даст команду наступить себе на язык и захлопнуть варежку. Ради своей же выгоды.       — Да мне плевать, что ты там думаешь. Пак оплатил твоё пребывание здесь. У тебя контракт на год, осталось четыре месяца. И так, чисто для информации — продлевать я тебя не планирую.       Звучит немного обидно, но Крис снова демонстрирует полнейший дисконнект между содержимым обесцвеченной черепушки и языком. Точно палкой в улей тычет:       — Это потому что я отказался сосать?       Не то чтобы Минхо предлагал, но намёки… чуть тоньше бетонных колонн в основном зале прихода. Чан прикинулся ветошью — не ответил, и вот вам результат. Кто бы знал, что господин мэр такой обидчивый, а причина скорого переезда может быть сведена к оставленному без должного внимания органу власти.       Политические игры, ролевые, словесные баталии — Минхо хорош в любой. Он подбрасывает брелок от не нового приуса (главное правило — выделяться, но не выделываться) и ловко жонглирует словами, поправляя узел галстука:       — Это потому что прихожане шушукаются, что старшеклассники перестали играть в стрелялки и пить пиво и начали ходить на каждую вечернюю службу. Мог бы так и сказать, что любишь помоложе.       Лёгкие нотки горечи — отголоски прошедшей юности тонут в барабанной дроби дождя по металлическому козырьку. Крис ловит рукой воду, что стекает потоками на деревянные перила крыльца.       Господин мэр красивый. В его вкусе — смоль волос, острый взгляд, насмешки на тонкой грани между сарказмом и флиртом. Слишком хорош для такой глуши. Встреться они в другое время и при других обстоятельствах, Чану бы никакие намёки не понадобились, чтобы проснуться с Минхо в одной постели и без одежды.       Но случай не тот. Увы и ах, несправедливость жизни как она есть: на одном из них костюм ненастоящего священника и затянутая под кадыком петля из былых проёбов, на другом — кэжуал линейка от Guess (мог бы позволить себе и Gucci, но вы же помните, да — не выделываться) и груз обязанностей на широких плечах.       — Не принимай на свой счёт. Просто я не сру там, где ем. Принципы.       Минхо лишь дёргает уголком рта на прощание. Беззлобная ухмылка, мол ну да, ну да… Воздух полнится влагой, а Чан провожает взглядом стянутую чёрным пиджаком спину, пока силуэт не скрывается полностью вуалью дождя.       Что ж… надо бы прибраться и приготовить комнату новому помощнику.

***

      Когда Крис только перебрался в эту аграрную глубинку, местные шептались за его спиной. В церковь никто и носа не совал. Боялись.       Ходили слухи, что в соседнем уезде присланный из столицы святоша — пацан лет двадцати с небольшим, ангельский лик и голос одного из приспешников Сатаны (характер временами такой же, но это опустим) — спалил церквушку дотла и сбежал с сыном мясника то ли на Филиппины, то ли в Австралию. Чан доподлинно знает, что его кореш перебрался на какой-то островок в Арафурском море со своим новым хахалем — он им лично с паспортами помогал. А старине Паку после всех феликсовых выкрутасов пришлось выплачивать отступные на восстановление прихода и психотерапию для брошенной у алтаря невесты мясницкого сынка.       Поэтому Минхо был не шибко-то и рад, когда ему как снег на голову посреди желтолистной осени свалился такой вот бонус. Но место было вакантно — предыдущий священник умер от инсульта. Да, в тридцать два, но никто не удивился, с кем не случается (с теми, кто не из мафии, например?). Ну а полляма зелёных это полляма зелёных. Куда мэру провинциального городишки столько бабла, Крис предпочитает не выяснять. Ему велено сидеть в конуре, читать проповеди и, как только хозяин свистнет, вернуться в Сеул с дорожной сумкой на плече. И желательно без всяких там губастых мясников. Или их сыновей? Впрочем, не суть.       Этим Чан успешно и занимается девятый месяц. На население меньше, чем в тысячу душ, реальных католиков тут можно по пальцам пересчитать, но приход процветает. Молодёжь резко уверовала: пацаны повадились ходить к заднему двору, просятся на тренировки к пастору после вечерней службы (а не то, что себе надумывает господин мэр), девчонки — от тринадцати до семидесяти, но это тоже считается — будто график какой посменный сделали, стабильно пару раз в неделю таскают ему стряпню. Те, что помладше, поначалу набивались на посиделки с чаем, постарше — всё ещё втюхивают своих не пристроенных дочек-внучек. Зимой носками и шарфами подкупали. Крис собрал такую коллекцию из вязанных изделий, что впору открывать онлайн-магазин.       Короче, всё у него тут схвачено, и никакой помощничек Чану здесь нахуй не упал. Но кто бы его спрашивал, так ведь?       Так…       Обычно на утреннюю службу приходят домохозяйки и жёны фермеров. Крис быстро зачитывает отсебятину или какие-то отрывки из тех книг, что хранятся в условной библиотеке при церкви — три полки в комнатушке за алтарём, одна из них с коллекцией Кинга, — а после этого устраивает сеансы психотерапии под видом исповеди. Кажется, только за этим сюда по утрам и таскаются.       Ну и чтобы после всей этой «уставной» части выпить вместе кофе, перемыть кости тем, кто в этот день не явился (жена господина Джунхо снова беременна и снова не от него), и обсудить вчерашнюю серию дорамы. Мать главной героини в коме, а та разрывается между другом детства с большой любовью и без нихуя и сыном начальника при деньгах и с огромным хуем. И из всех собравшихся выбор очевиден только Крису.       Но давайте-ка будем честны друг с другом, главная причина высокой утренней посещаемости — возможность поглазеть на заспанного пастора в наспех натянутой сутане и перекосившейся альбе. Однако, сегодня Чан упакован едва ли не под самый подбородок, лишая себя воздуха, а сельских дамочек — залипательного зрелища. Забавные они. Так пялятся на его кадык, пока Крис читает шестьдесят второй псалом из… чата гпт (а вы думали, он реальный священник? ага, как же).       Помощник появляется на крыльце прихода аккурат с последними словами — что-то там про воздаяние каждому по его делам. Как символично. Крис едва успевает закрыть толстый переплёт книги, пряча между затёртых страниц клочок бумаги — списанную у нейросети шпаргалку. Входная дверь тихонько поскрипывает петлями, впускает горячий влажный воздух с улицы и его. Чан шуршит подолом сутаны: спускается с возвышения пресвитерия, оставляя позади импровизированный алтарь, походит между рядами скамей.       Тихие шёпотки, что множатся эхом в пустом пространстве главного — и единственного — зала прихода. Крис сокращает расстояние и ухмыляется, сканируя рентгеном взгляда застывшего у входа мальчишку.       Вот он, нарисовался хрен сотрёшь!       На вид чуть больше двадцати, вчерашний школьник — тупое Здрасьте, тупая лыба, бонусом ямочки на щеках. Ресницами хлопает, взыркивает словно бы недоверчиво из-под напитанной влагой черноты волос. Ни дать ни взять агнец божий. Вот только во взгляде пляшут черти и персональный Дьявол неоновыми огнями маякует со дна зрачка. Чан нарочито замедляется, останавливается за пару шагов. Напускная вежливость поклона — кто-то должен научить мальца манерам. Ответный короткий кивок.       Подросток в теле тренированной бойцовской псины: крепкий, скорее, даже жилистый, но грудак широкий. Пацан явно на спорте; насквозь промокшая футболка липнет к мышцам второй кожей. Мокрый белый — вздёрнутые тёмные горошины сосков и бескрайний полёт фантазии до ближайшей лавки. Крис не пялится (в отличии от прихожанок) — он пожирает взглядом. Мальчишка неловко трясёт головой, разбрызгивая вокруг себя капли воды. С его штанов течёт на пол, по скамейкам тоже вот-вот потечёт.       — Добрый день. Вы как раз вовремя, послушник…       — Чонин. Ян Чонин.       Высокий голос отражается от оштукатуренного бетона приходских стен. Стихший на мгновение шёпот нарастает с удвоенной силой. Раскудахтались. Обрывки фраз — всё об одном: кто да что. Ох, дамы, вам лучше не знать всей правды. Чан приветственно протягивает руку, мокрая горячая ладонь обхватывает его пальцы, давит нескрываемой силой. Остриё усмешки и росчерки молний в грозовом небе радужки. Потомок Сатаны. Ряса на нём будет смотреться идеально.       Кристофер разрывает рукопожатие и широкими шагами возвращается к своему «пьедесталу». За спиной пружинящая поступь и мокрые шлепки изгвазданных в земле подошв. Нахуй вчера полы мыл — непонятно. Пацан усаживается на скамейку в первом ряду, а Чан спешит угомонить взбудораженных прихожанок. Вдова Чхве уже что-то яро нашёптывает своей соседке. У той, кажется, была бесхозная внучка на выданье.       — Благодаря всем вам и Всевышнему, наш приход процветает, а потому достопочтенный мэр позаботился о том, чтобы нам прислали нового послушника из Сеульской семинарии.       Пиздит, как дышит, но дамочки поутихли. Сидят, слушают, разинув рты. Малец на первой парте щурит лисью хитрость взгляда и давится смешками. Да уж, мучений с ним не оберёшься.       — Прошу вас быть благосклонными к новому члену нашей небольшой, но дружной общины. Послушник Ян, поприветствуйте пожалуйста наших прихожан.       Ёбаный сюр. Цирк уехал — циркули остались.       Пацан круглит зенки. Что, так не принято в католической церкви? Упс. Крис неоднозначно ведёт плечом — не все обряды он успел погуглить, бывает. Как хорошо, что большинству здесь насрать. За эту авантюру его точно поджарят на костре в чистилище, полыхать будет так, что где-то в районе Аляски настанет аномальная жара, а асфальт начнёт плавиться и смешиваться с землёй. Но до этого ещё далека, пока же мальчишка как по щелчку напяливает маску смирения и поднимается, поворачиваясь к полупустым рядам.       — Прошу простить мне моё внезапное появление. Не хотел вам мешать. Я здесь, чтобы служить…       Ты здесь, чтоб твою изрешечённую шкуру не нашли в сточной канаве на отшибе столицы, но это мелочи. Детали. Пацан залечивает за бога и веру так, словно пересмотрел все сезоны «Молодого папы», а жёны фермеров и пенсионерки тянут губы в радостных улыбках, разглядывая начинающего святошу.       Крис… а что Крис? Он пялится на крепкую задницу под тонким хлопком сырых спортивок и думает, что взять помощника — не такая уж стрёмная идея. Надо бы поблагодарить Минхо. Можно ещё фотку ему отправить, глядишь, приобщится к церкви, бросит пить.       Шкет заканчивает речь и оборачивается через плечо. Больше красуется, нежели ждёт похвалы или одобрения. На дне зрачков что-то взблёскивает…       Монета?       Занесённая над шеей Кристофера гильотина?

***

      Ладно, он погорячился. Был в корне не прав, и подтверждается это уже после вечерни. Взять помощника нихуя не отличная идея!       Чан думает, что если скурить третью сигарету подряд, или четвёртую — похер, кто их там считает — то у него точно откажут лёгкие и этот влажный во всех смыслах кошмар наконец закончится. Чонин думает… да кто бы знал, о чём он там думает! За смольной черепушкой, видать, сношаются все демоны преисподней, подталкивая его выходить из душа (в церковном-то приходе, но это так, сноска под звёздочкой мелким шрифтом) в одном полотенце, болтающемся на тазобедренных и честном слове.       — Жарко.       Малой — беспросветная чернь в глазах, ноль раскаяния в ленивом пожатии плеч и зачёсанные назад мокрые волосы. Крис стискивает челюсть до скрежета коренных зубов и ретируется на балкон.       Тяжёлый от дождя воздух склеивает лёгкие, а обещанное на пачке стрёмного лакистрайк умереть в муках от рака всё никак не наступает. И тут наебали…       Чан беспалевно поправляет окрепший член за хлопком боксеров — головка упирается прямо под тугую резинку — и выпускает табачный дым бродить над опустевшим задним двором. Впереди темнеющая зелень рисовых полей, за ними невысокие холмы, в которых путается предгрозовая серость поздних сумерек. Ёбаная сельская глушь, и он заперт под одной крышей с малолетним искушением воплоти.       Первый день, а Крис уже знает, что у пацана молочно-медовая кожа, как из рекламы какого-нибудь крема за дохуя денег, тёмные аккуратные соски и пара шрамов от ножевых на правой бочине. А ещё полнейшее отсутствие такта и уважения к старшим — одиноким мужчинам около тридцати на ночь такое показывать нельзя, у них сердце слабое.       Что там Чан, жаловался на дерьмовый интернет и лагающую загрузку порно? Вот, пожалуйста, получите-распишитесь.       На втором этаже прихода, переделанного из бывшего некогда жилым здания, четыре комнаты (самая большая завалена хламьём — не Крису его разбирать, окей?) и душевая в конце коридора. Длинный балкон тянется узкой полоской защищённого от дождя пространства вдоль всей стены. Правда выход туда есть не из каждой спальни. Чан навёл относительный порядок в самой крохотной комнатушке и записал это в список личных ачивок, а отсутствие там балконной двери и штор — это не его проблемы, знаете ли.       Его проблема заключается в том, что шкет курит прямо в окно. Прямо в том самом полотенце!       — В помещении не курят.       Напоминание падает с табачным пеплом в блюдце-пепельницу. Крис косится в сторону окна, из которого торчит половина корпуса — голая половина мощного корпуса. Нигде от него спасу нет! Чан и на балкон-то вышел, чтобы лишний раз не пересечься в коридоре или по пути на кухню, расположенную на первом, сразу за стенкой от основного зала.       — Это электронка. И я не в помещении. Технически.       Технически малец, может, и прав, но по факту — ахуел в край. Для кого была эта всратая экскурсия по территории с зачитыванием основных правил. Надо было под подпись его ознакомить, но только ситуацию это бы не исправило никак. Крис вообще забыл уточнить про электронные девайсы, мысленно ссылаясь на то, что школоте курить не положено. А Чонин и не спрашивал, видимо, заранее решив вертеть на хую местные порядки.       — Дудку свою пари в комнате. По остальным пунктам давай-ка ещё раз. Ты не шарахаешься по ночам, не шумишь, не бухаешь и не водишь кого попало. Усёк?       Дотлевающий в руке окурок грозится подпалить первые фаланги указательного и среднего. Чан тушит бычок. Мелкий кивает на каждое слово, а глаза хитрые-хитрые. В рот будет ёбано каждое из этих правил, как пить дать!       — И никаких интрижек с прихожанками!       — А с прихожанами?       Ухмылка острая как лезвие бритвы. Дерзкий. Себе на уме — потому и оказался здесь. В лицо выдувается приторно-сладкое облако пара. Персик, арбуз — хер разберёшь, что-то фруктовое, от чего свербит в носу и дерёт в горле. Химоза для детей-переростков.       Что ж, Крис предупредил. Если пацан профакапится, господин мэр его лично отправит обратно в Сеул — повезёт, если в одном мешке, как позапрошлого пастора (надолго в этом пристанище веры не задерживается никто). Любят же люди создавать себе проблемы на ровном месте… сиди, помалкивай в тряпочку и жди свой билет на паром до Чеджу, или что там у него дальше по маршруту?       Чан одёргивает подол растянутой футболки, прикрывая мотню штанов, и направляется к выходу. Комментировать откровенную провокацию бессмысленно, а малой, не пуганная жизнью животина, только того и ждёт, полдня кряду подначивает. Как подросший щенок — с виду уже практически фулл-версия собаки, а привычка прикусывать за пальцы и выжидающе вилять хвостом осталась. Газетой по морде отходить пару раз, чтоб неповадно было.       Крис не нанимался в няньки воробушкам-проёбушкам из молодняка. Он в отличие от некоторых за свою условную свободу расплачивается прилежным поведением и послушанием. Не колония — уже хорошо. Последний совет перед сном для тех, кто хотел бы сохранить свою шкуру даже в сельскохозяйственной жопе географии.       — И, так… на всякий случай… держи ствол под подушкой.       — Ствол я держу в трусах, а под подушкой у меня беретта.       Нет, блять, подписку на уездное печатное издание всё-таки придётся оформить. Минхо одобрит. Или пусть сам с этой борзотой возится.       — Будешь много пиздеть, и в трусах у тебя окажется дырка от бублика.       Умник херов!

***

      Ужиться под одной крышей получается с трудом. Но получается. Чан, натасканный пиздливыми местными и редкими визитами господина мэра, уже не хочет вмазать по наглой смазливой роже за каждое лишнее слово и стоически терпит, а чаще и вовсе пропускает мимо ушей лишний трёп. Пацан, любитель колких комментариев и подъёбок на уровне пониже пупка, воспринимается личным испытанием, закалкой духа и курсом по управлению гневом в одном флаконе.       К виду голой грудины Крис почти привык, дрочить в ванной — тоже. Не то чтобы он стремается быть услышанным, но стены тут настолько тонкие, что изредка Чан просыпается от клацающих звуков из соседней спальни, и что-то подсказывает ему, что малой там нихера не бусины чёток перебирает, склонившись в молитве перед распятием. Хоть оно и висит над чужой кроватью, но механическая клавиатура и редкие выкрики типа Даёбанарот палят подготовившегося к ссылке геймера. Инет не тянет, но оффлайн — играй сколько влезет.       На утрени Чонин обычно клюёт носом и молчит, пока Крис зачитывает черти какой по счёту псалом, сгенерированный нейронкой. К концу второй недели просится сам провести службу — показать свою полезность. Мол, не на курорт приехал и способен на большее, чем надраивать полы, гонять за продуктами на велике и мести задний двор.       Чан соглашается, будто разница вообще есть, кто из них и что читает. Тем более, когда госпожа Чхве пообещала испечь им свой фирменный рыбный пирог на первую службу нового послушника. Сразу после того, как мелочь отказался от презента в виде нового диска то ли Техёна, то ли Чимина. Или это вообще один и тот же чувак? Эх, надо было вступать в фан-клуб, пока звали. Дрочил бы сейчас на сладкоголосого красавчика, а не на отпрыска Сатаны.       Но залечивает шкет знатно! Голос высокий и звонкий, слова непонятные на каком-то наречии. Кажется, где-то проскакивает даже латынь. Крис не силён, ему ии-шка всё на корейский переводит с поправкой на инакомыслие и разность трактовок в каких-то там писаниях.       — Неплохо вышло, — хвалит Чан, когда они остаются одни, а двери прихода закрываются за последним исповедовавшимся. — Это откуда?       — От Луки. Ты вообще не шаришь, да?       Чонин собирает книги. Длинные пальцы обнимают истрёпанные переплёты, подушечки почти любовно скользят по корешкам. С такой бережностью ласкают налитые груди любовниц. Чан не залипает, делает вид, что пытается прочитать название на обороте самой верхней в небольшой стопке.       — Да я ебу. Там столько версий — лимитированная, эдит, pro… Ты-то откуда знаешь?       — Учился в католической школе.       Узкий проход к подсобке. Малой шелестит юбкой рясы — ему и правда идёт. Выглядит как основание для греха и самая жаркая фантазия богохульника. Крис не религиозен, но и не настолько падший, чтобы думать о чём-то подобном. Но Чонин — он просил звать его Инни, мол так привычнее, у Чана не поворачивается язык, что-то на интимном — протискивается бочком, сокращая расстояние между ними.       По хорошему, отойти бы в сторону, пропустить. Крис обязательно так и сделал бы, если бы не дерзость вызова во взгляде напротив и не двусмысленность положения — мелочь тычет ему в грудь подборкой молитв для прокачанных и стреляет глазами, задевая костяшками пальцев ряд пуговиц на сутане. От него пахнет ментоловым шампунем, ванильной присыпкой с панкейков, которые принесла жена господина Джунхо, и ещё чем-то… это даже не запах — влага дождя, впитавшаяся в кожу. Крис задерживает дыхание — голова уже немного дурнеет от близости — и скрипит зубами, выплёвывая колкое:       — Говно, а не школа, раз ты подорвал министра финансов.       Чонин просачивается вскользь, оставляя после себя желание зажать его в этой подсобке. Придавить спиной к книжной полке, задрать слои монашеских юбок, положив конец этому маскараду. И взять прямо между Кингом и подборкой Евангелия. От кого бы там оно ни было.       — Он нарушил заповедь «Не укради». В особо крупных размерах и перед моим боссом. Бог, может, и прощает, но…       — Но мафия нет.       Поэтому они оба здесь.       Что забыл выходец католической школы среди бойцов клановых мафиози Чану глубоко до пизды. Он с большим интересом готов наблюдать за тем, как малец сосредоточенно закусывает губу и ловко распихивает книги на полки, собирая пыль с обветшалых изданий узловатыми пальцами. И делает при этом вид, что совершенно не замечает Криса, подпирающего дверной косяк плечом и едва ли не пускающего слюну.       Только намёк на румянец трогает яблочки щёк, и глаза лихорадочно блестят в полутьме кладовой. Красиво до тянущего ощущения внизу живота. Вот уж действительно, не пацан — испытание на прочность.

***

      Мальчишка — мятая одежда, неразобранный рюкзак у порога спальни. Я здесь на месяц. Ну да… Крис по первости так же думал, а на третью неделю его увлекательного рандеву с божьими заповедями Минхо обрадовал новостью о годовом контракте. И вот мы тут…       Чонин ведёт иногда утрени, когда Чан в особо разбитом состоянии после бессонной ночи — с таким соседом поди усни, ага. Помогает по хозяйству: задний двор цветёт и благоухает, полы в основном зале отпидорены до блеска, холодильник в маленькой кухоньке забит под завязку — местные подкармливают кто овощами, кто мясом или молочкой. С рынка шкет умудряется притаранить фруктов, выторгованных с нехилой скидкой.       Он всё также расхаживает в одном полотенце после душа и всё также паскудно лыбится, когда у Криса от такого вида краснеют мочки ушей, а по шее ползут аляповатые пятна. Стеснение вышло из чата и возвращаться, кажется, не планирует. Потому что малой освоился до такой степени, что начал устраивать показательные выступления на турниках во дворе. Он тягает самопальную штангу из говна и палок, которую Чан смастерил для себя, но сельское пацаньё разъебало её почти в щепки. Он подтягивается, приседает, качает пресс на скамье. Разные упражнения, разное количество подходов, одинаковым остаётся только одно — отсутствие стыда и футболки на поджаром теле.       Крис выходит покурить после обеда на задний двор. Ливни пару дней как закончились, от пропитанной дождевой водой земли парит. Солнце высвечивает редкую зелень сорняков по периметру забора и взмокшую от испарины спину мальчишки. Третий подход на турнике — вены на руках вздулись, змеями ползут под золотом кожи на тыльной стороне ладоней и предплечьях. Из-под черноты прядей стекают крупные градины пота. Язык мельтешит между побледневших губ. Залипательное зрелище.       Чан лениво растягивается на крыльце в тени козырька и чиркает кремнием зажигалки. За его спиной поскрипывает дверь.       — Какой у него максимум?       Тихий хлопок рассохшейся древесины по наличнику. Ленивые интонации — объевшийся кот, что без интереса наблюдает за мышиной вознёй. По периферии бокового зрения, справа, начищенные мысы ботинок. Крису не обязательно даже взгляд поднимать, он только пожимает плечами и делает небольшую затяжку. Минхо шуршит дорогой тканью костюмного пиджака, хлопает по карманам в поисках то ли сигарет, то ли зажигалки.       — Только не говори, что не выучил программу его тренировок наизусть?       Фыркает — не находит. Чан чуть сдвигается в сторону по нагретому за утро дереву ступеней и приглашающе похлопывает по образовавшемуся рядом пространству.       — Тридцать обычным хватом, обратным — двадцать пять. Узким — пропускает.       — Слабовато. Может и больше.       Минхо усаживается рядом, поправляя брюки. Борта пиджака расходятся в стороны. Крис кивает и протягивает смятую пачку и зажигалку, пока Чонин жадно глотает воду в перерывах между подходами и с любопытством косится на их внезапного гостя. Давно он не захаживал, с тех самых пор, как подселил Чану это мучение в теле претендента на «мистера Олимпия».       — И с какой же целью господин мэр явился в нашу богадельню? Давно не донимал меня, соскучился?       Шкет вытирает пот с шеи и груди хлопком майки, потягивается, демонстрируя белёсые полоски шрамов вдоль рёбер — красуется. Крис не отрывает прикипевших зрачков, шумно сглатывает и глубоко затягивается прогорающим табаком. Если никотин не прикончит его быстрее, то этот пацан сведёт Чана в могилу.       — Млею, глядя на твои страдания, отче.       Безобидные покусывания словами. Кошка даже не выпускает когтей — цепляет подушечками плюшевой лапы и растекается сладким мурчанием смеха по крыльцу. Сигаретный дым виснет в тяжёлом мареве послеполуденного зноя. Малой переходит к упражнениям на пресс, а Минхо — к сути. Наверное, за это Крис его и уважает: мэр может сколько угодно ссать в уши о третьестепенном, расставлять ловушки из слов и насмешливого флирта, но о важном — всегда коротко и по делу.       — Принёс тебе новости из столицы. На Чеджу пацана отправлять не собираются.       — Оставят тут?       Беглый взгляд в сторону лавки. Боковые скручивания, количество повторений до отказа — косые, наверное, уже горят. В тишине отчётливо слышно, как Чонин со свистом выдыхает воздух из лёгких на каждом подъёме, и как господин мэр тушит бычок о деревянный торец ступени. До скрежета сдавливает пальцами.       — Пораскинь мозгами, падре. Мальчишка взорвал чиновника.       Слова — шорох мелких камешков под подошвами ботинок. Чан молчит.       Душно.       Дышать почти невозможно. Сигарета дотлевает меж пальцев. Лёгкие полыхают изнутри, будто это не мелочь на лавке пыжится, а Крис. Солнечный диск, едва сместившись к линии горизонта, жжёт золотом сетчатку. Минхо медленно поднимается на ноги, отряхивает штанины и небрежно прикладывается ладонью к плечу. Кончики пальцев продавливают трапециевидную, над макушкой горячий шелест дыхания, а слова въедаются кислотой на подкорку:       — И не делай глупостей. Когда за ним придут, не вылезай из кельи и прослужишь тут ещё один год.       Чан ёжится, будто на него ушат ледяной воды вылили. По загривку ползут мурашки, недоверчивый взгляд вскидывается к точёному профилю мэра.       — С чего такая щедрость?       — Считай это вкладом в развитие католической веры. Люди любят твои проповеди. Говорят, ты с ними не сюсюкаешься.       Минхо складывает губы в подобие улыбки. Благосклонность интонаций и лёгкий прищур. Сколько он уже в этом бизнесе? Лет пять или семь? За такой срок немудрено обрасти бронёй. Он приветливо машет поднимающемуся со скамейки Чонину и самоустраняется до того, как пацан успевает подойти к крыльцу.       Мелкий ждёт, когда за мэром закроется дверь, ведущая в предбанник у кухни. Собирает бычки с земли, чтобы бросить в проржавевшее ведро возле нижней ступени — сам смастерил им мусорку. Делает пару глотков воды из двухлитровой бутыли, пока Крис гоняет обрывки фраз по опустевшей башке. Надо ли его предупредить?       — О чём болтали с мэром?       — Да так… ни о чём. Штангу новую нам решил купить.

***

      На смену дождливому июлю пришёл знойный засушливый август. Темнеет раньше, жара столь же невыносимая, но хотя бы не льёт так, словно трубу там наверху прорвало. Одежда просохла полностью на третий день, кроссовки — на пятый, но носить их по-прежнему некуда. Чонин усиленно выполняет все административно-хозяйственные обязанности, ещё и после вечерни чаёвничает с кружком пенсионерок — шушукается, собирая сплетни и обмусоливая все интимные подробности личной жизни айдолов.       То, что Чонгук гей, по мнению госпожи Чхве, это же гораздо важнее того, что сам Чонин без пяти минут покойник.       За прошедшие несколько дней они не возвращались к тому разговору — новой штанги на заднем дворе не наблюдается, а осознание надвигающегося пиздеца топит чернющую радужку в глазах мальца. В байку про спортинвентарь не поверил бы даже ребёнок. Мальчишке давно не пять, можно не распинаться в объяснениях, почему папа с мамой не забирают его с продлёнки. Назначенный месяц передержки вышел, а рюкзак всё также подпирает дверь комнаты. Крис пытался заглянуть после ужина, для чего только — хер его знает. Может, помощь предложить, может…       Какой из него помощник? Сам застрял на скамье подсудимых в ожидании приговора, но пока хоть живой. И на том спасибо.       Вентилятор гоняет горячий воздух по комнате, Чан — разрозненные мысли по черепной коробке. И каждая — о мальчишке. Рой мух, что вьётся над помойной ямой. За стенкой истошное клацанье клавиатуры и сумбур коротких матов. Шкет седьмой раз не может завалить босса и между попытками в атаку дудит свою вонючку в распахнутое настежь окно.       Нервничает. И Уризен из пятого dmc здесь абсолютно не при делах.       Пацан не тупой — сам всё прекрасно понимает. Они оба всё прекрасно понимают, но Чонин то ли совсем отшибленный, то ли косит под имбецила. Счёт идёт уже не на дни — на часы в потенциале, а он бездействует. Как после вечерни поднимается к себе, так и сидит взаперти. Был бы умнее, рвал бы когти из этой мышеловки в тот же день, как только старенький седан мэра отшуршал шинами по гравийке.       Очередной поток брани из-за стенки кромсает тяжёлый ночной воздух. Чан переворачивается с одного бока на другой, кровать скрипит ламелями под задницей. Сон не идёт ни в какую.       — Да бля-я-ять! С-ка!!!       С надрывом. Восьмая попытка пошла по пизде. Ну, хоть не онлайн, тут возись не хочу, пока пальцы до кровавых мозолей не сотрёшь.       Крис откидывает тонкую простыню, хватает сигареты с подоконника и выходит на балкон. Небо сегодня звёздное. Высокое. Под босыми ступнями тепло деревянного настила, окно соседней спальни мерцает всполохами красного с дисплея. Чан закуривает. Молча наблюдает, совсем недолго — на большее не хватает собственной выдержки. Костяшки легонько касаются стекла. Шкет аж подскакивает на койке с испугу.       — Не подходи к нему так близко и атакуй быстрее. И нахуя тебе буст, если ты тупишь?       Пальцы Чонина порхают над клавишами, левые указательный и средний зажимают комбинацию, подушечка большого лупцует по пробелу — Неро скачет по экрану как в жопу жаленный, пускаясь в пляс вокруг владыки демонов. Получает пизды вполне ожидаемо.       — Ноги, блять! Работай руками, гербера тебе нахера?       Шипит недовольно. Прикусывает губу и ебашит со всей дури, как только кнопки не повылетали. Однорукий Неро (нефиг механическими руками раскидываться) наносит урон, ещё и ещё, но…       Да, малыш, суть этой миссии именно в том, чтобы её проебать.       — Его не победить?..       Кровавое море поглощает ещё барахтающегося героя под тихое жужжание перегретого процессора на голых коленках, пока мелкий трёт глаза и лупит нечитаемым взглядом на Криса. Сканирует от макушки до пояса всё, что щедро транслирует ему оконный проём. Голый торс горит как под зенитным огнём. В ярких бликах дисплея зрачки Чонина кажутся безднами с кроваво-алым отблеском. Чан усмехается.       — Считай это тренировкой, у тебя там ещё полсюжета за Данте.       Подрывается. Ноут брякается крышкой о деревянное изножье кровати. Мелкий сжимает в ладони дудку до противного скрипа пластика. В ноздри бьёт приторный химозный персик, Чонин мостит жопу на узкий подоконник и складывает губы уткой — затягивается.       — Не хочу я играть за этого старпёра…       Звучит почти как оскорбление. Так-то Данте по сюжету не намного старше Криса. Чан выбивает из пачки вторую и подкуривает от не затушенного окурка. Бычок — в пепельницу, фильтр сигареты перекатывается в уголок рта, а ладони упираются в стык откоса и деревянного подоконника. Табачный дым мешается с клубами густого сладкого пара.       — А я хочу, чтобы ты сложил свой ноут в рюкзак и съебнул отсюда подальше. Желательно в другую страну.       Лукавство прищура, лисья ухмылка. Ямочки режут щёки. Мальчишка не удивлён — он словно ждал, когда же броня прожжённого жизнью преступника даст трещину. Дождался, получается. Крис уже жалеет, что ляпнул лишнего, и пытается отодвинуться, но шкет манёвреннее и проворнее, чем его игровой персонаж.       Чонин крепко прихватывает за левое запястье и изворачивается, перекидывая ноги через подоконник. Спрыгивает — дудка остаётся на узкой полоске дерева, с сигареты падает под ноги пепел. Мелочь глядит в глаза — рентгеновский лазер взгляда просвечивает насквозь душу. Короткий шаг, за спиной — нихуя, пустой двор и темнота ночи. Воздух плотным бархатом обвевает плечи, перила балкона врезаются в поясницу. А сопляк сжигает пространство между ними горячим шёпотом:       — Что-то ты припозднился со своими советами. Или хочешь проводить меня как следует?       Ответить Чан не успевает. Сухие подушечки чужих пальцев касаются подбородка, окурок отправляется в свободный полёт за борт балкона. На губах — химозный персик, а язык Чонина уже слизывает удивлённый выдох и с напором проталкивается в его рот. От него парит как от конвектора и тянет отчаянной безбашенностью и вседозволенностью молодости.       Крис предпочитает не думать — если уж гореть, то до обугленных костей и сизого пепелища. Он зарывается в черноту волос и по-хозяйски укладывает вторую ладонь на оголённую спину, притягивая ближе истинного владыку демонов.

***

      Алчность поцелуев, звуки рвут тишину ночи — лобзания, причмокивания и столь пошлые чавканья, что аж в яйцах звенит от наслаждения. Чан прикусывает пухлую нижнюю, тянет зубами, пока пацан сдавленно рычит и впивается пальцами в шею. Горячий — котлы в аду в сравнении с ним покажутся тёплой ванной с пеной и утятами. Он выгибается, притираясь пахом. За тонким хлопком трусов стоит, в собственных — столь же тесно.       Крис оставляет следы зубов под острой линией челюсти, слизывает нить заполошного пульса — венка на шее суматошно бьётся под языком. Чонин ерошит волосы на затылке длинными пальцами и подставляет под ласку всю грудину. Смеётся.       — Долго же ты терпел…       Провокатор. Подушечки проминают литые мышцы, пальцы прихватывают под рёбрами. Чан кусает ключицы и с жадностью впитывает в себя сиплые выдохи. Так-то, попизди ещё тут!       Бархатистая кожа плавится под каждым прикосновением, как воск свечей на воскресной службе. Собственные губы горят, прокладывая мокрую дорожку к соску. Мелкая горошина втягивается в рот, зубы смыкаются не сильно, но вполне ощутимо. Шкет роняет голову, бодает лбом обесцвеченную макушку и сыплет непотребщину. Что-то про силу воли и о том, что плоть слаба, но дух сдаётся потребностям тела.       — Мы не на проповеди. Захлопнись.       Снова этот мальчишеский смех и ладони, что прожигают плечи до волдырей. Тянут вверх, хотя Крису в моменте жуть как хочется рухнуть перед ним на колени и… во рту копится слюна, а пацан вгрызается в его губы новым поцелуем. Его язык, беспардонный и наглый, проходится вдоль верхней, заныривает внутрь, как к себе домой. А от блядских причмокивающих звуков закладывает уши. Он не целует, а сожрать пытается. Если не целиком, то как минимум вытянуть душу.       Лёгкие полыхают от нехватки кислорода, мальчишка отстраняется — в глазах костры святой инквизиции и все демоны преисподней ведут вокруг них свои хороводы. Ещё немного и устроят свингер-пати. Малец облизывает опухшие искусанные губы и ухмыляется с нескрываемой дерзостью.       — Хочешь, чтобы я замолчал? Заткни мне рот.       Чтоб тебя!       Напрашивается, оборзевшая лисья морда. Чан не то чтобы ведётся, скорее теряется. Где-то между подсчётом количества дней без секса и мыслью о том, не слишком ли по-католически затыкать рот пацана членом. Здравый смысл, который с ними всё ещё в одной комнате (на балконе, если быть точнее, но надо бы отсюда сваливать), подсказывает, что Чонину не тринадцать, а Крис нихуя не римский папа.       Взгляд с поволокой. За пеленой неизведанного годы терпения и послушания, издевательства и насмешки, боль от которых что лезвие меча на дне покрытого коркой льда озера — блестеть блестит, но уже не ранит. Пацана читать как открытую книгу, если смотреть не на ладную задницу, а в глаза. Чан ссыкло, в этом-то и проблема. Своих бы демонов приструнить, с чужими возится никакого толку, больше мороки.       Он кивает на распахнутое окно.       — Залезай.       Один плюс церковного воспитания — послушный. Перепрыгивает через подоконник и тут же устремляется к кровати. Откидывает ноутбук к неразобранному рюкзаку — там наверняка трусы да носки, щётка зубная, что кочует вместе с малым каждое утро из спальни в душевую и обратно. Что ещё включает в себя походный набор для ебаната?       Мальчишка зависает, прячет бесов в тени и лупит нечитаемым взглядом. Не нравится, когда кто-то до сути докапывается. Расслабься, Чани-хён твою тайну никому не выдаст. Всем иногда хочется, чтоб на него просто посмотрели. Не как на инструмент, а как на человека.       — Подойди сюда. Пожалуйста.       Мнётся, бестолочь. Крис хоть и старше, но сам таким же был буквально недавно, вчерашний пацан в теле машины для убийств. Оба оступившиеся и несущие за это своё наказание. Где-то под диафрагмой теплится надежда, что мальчишка выкрутится. Слишком бойкий и спесивый, чтобы быть сломленным.       Чан дотрагивается костяшками до скулы — острая как бритва. Ведёт чуть выше к виску. Чонин стоит будто гвоздями к дощатому полу приколочен, едва ли дышит и не моргает. Но не разрывает контакта — глазами жадно впитывает в себя всё, о чём Крис молчит, и с каждой мыслью соглашается. Только что не кивает.       Кожа у него и правда холёная, мягкая, шелковистая. Трогать одно удовольствие, пальцы сами прокладывают дорожку вдоль линии челюсти, очерчивают яблоко кадыка, скользят к межключичной ямке и вверх по стрелам ключиц. Мелкий приоткрывает губы и выдыхает со свистом. А сердце по рёбрам лупцует как заведённый мотор. Тарахтит и дубасит со всей дури. Палит безбожно. Чан приближается к красивому лицу мальчишки и аккуратно касается сухих губ, будто разрешения спрашивает. Шепчет на выдохе:       — Пообещай, что завтра же свалишь и останешься жив.       Молчит. Не верит, что за него кто-то вот так с нихуя волноваться может? Оно и понятно. Крис шумно пыхает носом, ведёт губами вдоль мягкой линии чужой нижней.       — Инни?       — Обещаю.       Врёт? Возможно. Игра слишком тонкая, чтобы знать наверняка, под каким стаканчиком теннисный шарик, а ведущий — плут! — бродячий артист и уличный шарлатан. Под одним из картонных стаканчиков что-то вроде досады за то, что позволил заглянуть под маску, теннисного шарика и вовсе нигде не было, но…       Но фокус удаётся на славу: единственный зритель ведётся, поставив на кон свою совесть и честь. Ловкость рук и никакого мошенничества — Чана валят лопатками в матрас койки, целуют развязно и влажно, а пацан слишком быстро откатывается до базовых настроек напускного похуизма. Красуется, седлая его бёдра.       — Теперь, когда твоя совесть спокойна, может, уже трахнешь меня?       Ох и задира, но до чего же отвратительно хорош в таком банальном наебалове! Дайте-ка ещё поглазеть. Крис сминает ладонями крепкую задницу и тянет к себе, заставляя скрытой бельём промежностью проехаться по собственному стояку. Мальчишка неискренне охает и упирается руками в грудные. Колени шуршат по смятому постельному, Чан шуршит неверием в хорошую мину при дерьмовой игре:       — Если так не терпится быть выебанным, почему ты ещё в трусах?       Хлопок хипсов ползёт по жилистым ляжкам. Шкет изворачивается, приподнимается, избавляя от белья и себя, и Криса. В тусклом свете его тело кажется выточенным из камня — рельеф мышц, что перекатываются под бронзой кожи при всяком мало-мальском движении. Следы загара — намёк на приличие в виде нечётких контуров лямок майки на плечах. Он красивый и проблема в том, что он и сам об этом знает. Знает и умело пользуется.       Он прогибается дворовой кошкой, становясь на четвереньки. Чан поворачивается на бок, дотрагивается пальцами до блеклых нитей шрамов вдоль рёбер, пока Чонин шарит между подушек и сбившихся простыней в изголовье кровати. Подушечки выводят узор одного проигрыша — его не пытали, так, может, пырнули пару раз и оставили истекать кровью. Нож в печень — никто не вечен. Но малец умудрился-таки выжить. Упёртый.       — Налюбовался?       И ершистый.       Из-под подушки извлекается небольшой тюбик лубриканта. Больше похож на детский крем без отдушки или вазелин для обработки сухой кожи. Такой обычно берут не для секса, а чтобы дрочить. Но тоже сгодится. Круглая крышка тычется Крису в плечо, а Чонин растекается грудью по второй половине кровати, оставив чуть приподнятыми бледные ягодицы. Аж челюсть сводит, как хочется одну из них прикусить.       — Только давай без халтуры, как на молебне, лады? Тут нейронка тебе не поможет.       Огрызается куда-то в наволочку. Чан выпрямляется и отвешивает звонкий шлепок по правому полушарию. Мелочь даже не вздрагивает, только усмехается, чуть оттопыривает задницу и плавно покачивает — приглашающе. Отходить бы ремнём по этой жопе, но есть вероятность, что Чонину только в кайф будет. Тыкать палкой в улей чужих мыслей последнее, чем хочется заняться, когда перед тобой распластанное желанное тело.       Крис расталкивает тренированные бёдра в стороны и усаживается между, выдавливает вязкую липкую жижу на ладонь. Малой чуть сгибает колени и упирается холодными ступнями в его голени. Поза не самая удобная, но ничего, потерпит немного. Левая оглаживает ягодицы почти любовно, из-под пальцев волнами бегут мурашки. Чан надавливает на поясницу, вынуждая прогнуться сильнее, раскрыться максимально, а Чонин только вдыхает поглубже и покачивается.       Вид ошеломителен: потяжелевшие яйца, с члена на матрас стекают первые капли предэякулята, между двух округлых половинок тёмная полоска кожи с тонкими складочками вокруг тугой дырки. Крис растирает липкий лубрикант и надавливает на сжимающееся кольцо мышц. Чонин отзывается глубоким вздохом, что тонет в застиранном хлопке простыней. Узкий — тяжко с ним придётся.       Указательный проталкивается едва ли на половину, пацан не зажимается, но дышит рвано и мелко дрожит. Чан пытается расслабить — гладит по пояснице свободной рукой, собирает капли пота в ложбинке позвоночника. Тишина давит на голову, хоть бы сказал чего, как ему там вообще, норм нет? Стенки совсем неподатливые, еле-еле расходятся. Крис добавляет смазку и пытается вклиниться первыми фалангами среднего и указательного. Ведёт по часовой, растягивая кромку, проникает чуть глубже. У мальчишки дыхание хриплое и смазанное, а ляжки подрагивают от напряжения.       Тепло чужого нутра обхватывает пальцы, что планомерно погружаются, выбивая себе всё больше пространства. Чонин не стонет — мычит изредка и прячет лицо между подушек. Так не пойдёт. Хочется его слышать. Левая обводит ягодицу и сжимает аккурат под полукружием, отводя в сторону, а пальцы толкаются до костяшек. Пацан роняет в наволочку что-то среднее между выдохом и полустоном. Приподнимает задницу, сжимая внутри почти до хруста суставов.       — Больно?       Он весь напряжение. По спине течёт, тело пробивает рябью дрожи. Ни ответа ни привета, только волнообразное покачивание бёдер и шорох дыхания. Бесит!       Чан прихватывает за тазобедренную и подтягивает к себе, насаживая на пальцы. Прижимает пацана к своим бёдрам — собственный стояк трётся между чужих ляжек, марает кожу предсеменем. Левая скользит, обхватывая корпус и заставляя оторваться от матраса, выпрямиться, уперевшись лопатками в грудину. Чонин весь к нему будто приклеен, а в его заднице пальцы Криса растягивают тугой проход короткими поступательными.       Губы шарят по шее, целуют и метят засосами, пока ладонь вдавливается в солнечное сплетение мальчишки, не давая возможности отстраниться. Он цепляется своими длинными пальцами за предплечье и откидывает голову назад, подставляясь под требовательность чановых губ. И всё также молчит.       Хриплое дыхание — максимальный фидбэк, но Крису хватает и этого. Он вбивается внутрь, разводя указательный и средний на манер ножниц, растягивая кое-как поддающиеся стенки. И пока Чонин сипит что-то, прожигая кислород в лёгких, Чан выгибает пальцы внутри от себя — давит на стенку и срывает с потрескавшихся губ первый полноценный стон. Высокий и честный.       — Блять, звучишь ты потрясающе!       Поцелуи-укусы по шее. Его охота трахнуть прям так — тугого и херово растянутого. Но Крис не садист. Он продолжает вбиваться, добавляя третий на ощупь, едва проталкивая и перекрещивая их внахлёст. Пацан спускает себя с поводка — извивается в его руках и жалостливо постанывает, не ощущая нужной стимуляции. Хах, не стоит путать растяжку с анальной дрочкой.       Чан не издевается, ласкает, насколько позволяет гибкость кисти. Левой — наглаживает раскачанный грудак, пальцами играясь с сосками, скользит по напряжённому животу… Чонин выгибается, будто выпрашивает, лижет губы и уводит назад руки, обнимая бестолковую голову Криса. И вьётся весь жгутами канатными, пока Чан насаживает его на три пальца и трётся об каменные булки стояком.       Внутри уже свободно, остатки смазки аж хлюпают. Пацан расслабляется, трётся всем телом, стонет всё громче и громче. У Криса едва выдержки хватает, чтобы потихоньку вынуть пальцы и нашарить в складках простыни заветный тюбик. Короткий мазок губами по скуле, рука удерживает плотным кольцом поперёк корпуса. Чан отстраняется, выдавливает лубрикант на член, растирает наспех. Колени Чонина скользят по постели, разъезжаясь в стороны, когда Крис подставляет головку к растянутому входу и осторожно толкается.       — А-а-ах…       Блять! Так сладко и порочно. Малой цепляется за его руку, чтобы не рухнуть, но продолжает разводить ноги шире, насаживаясь на его член. Чан лишь слегка толкает вверх бёдра, входя резко и до упора. И держит Чонина в кольце объятий. Грудная клетка ширится, полнится кислородом. Он дышит глубоко, размеренно, привыкая к заполненности. А Крис пытается не отъехать — в нём до одури горячо, узко и настолько кайфово… Хочется остаться здесь жить.       Между ними мокро и липко, соль пота стекает по слипшимся телам. Пацан — кипяток! Его трахать и трахать, но не в такой позе. Чан разрывает объятия и подталкивает, укладывая мальчишку грудью поверх подушек. Придерживает за бедренные косточки оттопыренную задницу и, дождавшись расслабленного выдоха, толкается на всю длину.       О да!       Именно так!       Короткий вскрик, мальчишка скользит грудиной по постельному. Хуй там пел — Крис держит крепко, не вырваться. Он выходит и снова вгоняет по самые яйца. И повторяет это снова и снова… Наслаждается высокими рваными стонами Чонина, что дробят пространство и время пулемётной очередью после каждого глубокого толчка. Такой громкий, такой растянутый и мокрый, такой порочный — и всё для него. Чан вбивается размашистыми хлёсткими ударами, натягивает пацана на себя и дуреет от того, как тот пытается сжать его внутри себя.       Звучные шлепки сырой от испарины кожи, хлюпанье смазки, брань, что слетает с истерзанных губ — ученикам католической школы не повадно так ругаться, пока их вколачивают в матрас под висящем над изголовьем распятием. Но Чонину максимально похуй: он с жадностью откликается на каждый толчок, принимая в себя полностью, покачивает бёдрами навстречу, и стонет разнузданно как портовая блять. Будто они не в церковном приходе, а в борделе для моряков в пусанском порту.       — Сильнее! Ещё!       Не просит — требует. Прогибается и подмахивает задницей, стискивает член Чана своим алчным нутром. Крис не против — чуть сокращает амплитуду и вбивается короткими частыми толчками. От узости и жара хочется примерно сдохнуть. Внутри всё горит, ноги вот-вот откажут и отстегнутся от экстаза. А малой будто нарывается:       — Быстрее! Пожалуйста…       Тарахтит сквозь слюни, едва ли не хнычет. Чан валится сверху, раскатывая пацана и придавливая собой к койке. Упирается локтями в матрас и трахает его в каком-то остервенелом хаотичном ритме — глубоко, резко и настолько быстро, что от ударов деревяшки изголовья штукатурка со стены отлетает.       — Ещё!..       Крис дичает — рычит, вгрызается зубами в холку и долбит едва различимыми точечными ударами. Чонин сжимается вокруг него, напрягается. Член внутри пульсирует, тиски горячих стенок сдавливают до боли. Во всём теле короткое замыкание. Чан входит максимально глубоко и замирает. Вбивается тугой струёй внутрь. Взрывная волна прокатывается от брюшины во все стороны, сводит до хруста пальцы ног судорогой. Собственный утробный рёв сплетается с высоким гортанным стоном мальчишки. Он мелко дрожит и рассыпается на осколки под телом Криса.       Оргазм настолько сильный и долгий, что, кажется, в кромешной темени он видит дверь в рай.       Чан обмякает поверх распластанного под ним тела. Рука скользит по простыне, нашаривает чужие пальцы, переплетая их со своими. Чонин даже не шелохнётся. Еле дышит и продолжает тихонько дрожать. Крис прижимается щекой к его шее, подбивает носом под угол челюсти и целует несмело. Будто секс можно, а вот такое — это что-то личное, не для всех. Пацан откликается ленивым М-м-м и улыбкой краешком рта. И жопу слегка напрягает, будто поддразнивая.       — Слезь с меня. А то я задохнусь.       В мышцы будто свинца залили. Чан приподнимается, осторожно вытаскивает и переворачивается на бок. А Чонин… он укладывается на спину, подбив подушку под голову, и притягивает размотанного в лохмотья Криса к себе. Обвивает рукой за плечи, укладывая бестолковую голову себе на грудь, и баюкает в объятиях. Тёплые подушечки оставляют невидимые узоры на плече. Тихий шёпот сыплется в макушку:       — Ты очень хороший, Чан. А теперь поспи, пожалуйста.       Слова рождают тревожные мысли, но под раскатистое биение чужого сердца под ухом Крис проваливается в сон.

***

      Просыпается он, вполне ожидаемо, в пустой постели.       Неразобранный рюкзак не подпирает дверь, в душевой не шуршит вода, а тесноту кухни не заполняет аромат свежего кофе. Намёк на то, что ещё ночью Кристофер был здесь не один, валяется смятой чёрной тряпкой на дне корзины для белья. Пацан оставил рясу, но крестик забрал с собой.       Миленько.

***

      Утреня проходит непривычно тихо. Чан зачитывает какой-то из старых кусков, скачанных в сети ещё по приезду, до его знакомства с нейросетью. На исповедь желающих нет. Прихожанки молчат, даже не шушукаются, а обсудить как будто бы есть что. Отсутствие молодого послушника игнорируется как таковое, и Крис ощущает себя единственным в классе, кто не в курсе, что их ботаничка-красавица сломала ногу и перешла на домашнее обучение.       Ассоциации с третьим годом младшей школы в не самом спокойном районе пригорода Сеула кружат в воздухе и вбиваются в ноздри запахом топлёного парафина свечей. От тяжёлых безрадостных мыслей отвлекает только недосчёт ещё одного персонажа.       Вдова Чхве на его памяти не пропустила ни одной службы, будто какое дежурство персональное у неё в этом приходе. Всегда в первых рядах со свежими сплетнями, а если повезёт, то и с не менее свежей стряпнёй. Может, заболела. Надо бы к ней наведаться после обеда. Всё-таки возраст уже. Сколько ей? Шестьдесят? Семьдесят?       Когда за последней из собравшихся, молоденькой дочкой местного ветеринара, закрываются двери, Крис гасит свечи и распахивает ставни на окнах. Солнце сегодня высокое. Яркие лучи разрезают пространство, высвечивают столпы пыли, что вьются в воздухе. Чан засучивает рукава сутаны и сдвигает лавки к стенам. Мыть полы сегодня придётся самому.       Тихий скрип дверных петель — всё никак руки не дойдут их смазать. Стаккато каблучков по протёртой древесине паркета. На ней лёгкое льняное платье в пол с высоким воротником-стойкой и мягкая полуулыбка на испещрённом морщинами лице. Седина волос в тугом пучке и заискивающие нотки в голосе:       — Исповедуете, отче?       Госпожа Чхве сжимает в руках лямку крошечной сумочки и мнётся, не решаясь подойти ближе. Чан кивает в сторону огороженной икеевской ширмой зоны у коморки.

***

      Исповедальня — две лавки, разделённые повисшей на натянутой леске шториной. Одно название. Здесь всё настолько бутафорское, что даже тот, в ком жили зачатки веры, засомневался бы. Крис поправляет аляповатую занавеску и усаживается на скамью, дожидаясь, когда по ту сторону стихнет шорох подола.       Перед своей первой исповедью Чан перерыл весь доступный ему на черепашьих скоростях интернет, чтобы подготовиться. Оказалось, суть в том, чтобы просто слушать и не перебивать. Вот так просто. Можно даже без заумных слов из библейских книжек и лучше воздержаться от советов и поучений. Почти как сеанс у психотерапевта, только никаких записей в личное дело и задарма. А выговориться иногда хочется каждому.       — Сегодня утром я согрешила, отче. Я помогла избежать смерти человеку, совершившему ужасное преступление.       Слова звучат так тихо, но отдаются в голове ударами молота по наковальне. Следующая за признанием тишина — густая и вязкая — обволакивает щиколотки болотной топью. Перед глазами маячит хитрая лисья морда с ямочками на щеках. Крис прочищает горло.       — Это… не делает Вас преступницей, госпожа Чхве.       Сумочка брякается твёрдым дном о деревяшку лавки. Короткий вздох.       — Я знаю, отче. Но грех на душе у меня всё же имеется.       Чан не торопит. Даёт собраться с мыслями, найти подходящие слова. В его персональной системе координат ложь во спасение — не грех. Но вдова Чхве с её припрятанным под матрасом биндером — отдельная история. Как она оказалась впутанной в побег мальца вопрос со звёздочкой, только они не на уроке математики. Решать уравнения из дохуя неизвестных на больную голову нет никакого желания. Крис просто молчит и ждёт.       — Ин… — оговорка, ласковое Инни, как название цветка или место на карте, прячется в кулаке вместе с кашлем. — Этот преступник… в общем, его приютит моя приятельница. На юге Японии огромный фан-клуб Чонгука, а в городке на острове у Нагасаки простаивает старая католическая церковь.       В потоке собственных мыслей мелькают обрывки — рыбьи хвосты с блестящей чешуёй, что бьют по глади пруда и ныряют, прячась на глубине. Вот как он, значит, с прихожанами чаёвничал. Хитрый лис. Мог бы хоть обмолвиться, что план побега у него давно уже в кармашке шортов.       — Вы боитесь, что отправив туда опасного преступника, подставите свою приятельницу?       — Да Господь с тобой, отче! — вздох, полный раздражения. — Я хочу покаяться в своём гневе! Я этой суке старой хорошо священника пристроила, а она мне до сих пор не вернула пять тысяч вон за карточку Ви из второго альбома!       Что, простите?!       Он пытается не заржать. Правда! Очень сильно пытается. Чан набирает побольше воздуха в грудь, давится, в глазах аж печёт, а в голове взрываются салютами сотни мыслей, главная из которых… старуха вдова сплавила бежавшего от разборок мафиози убийцу другой старухе и единственное, что её, блять, тревожит — пять тысяч вон за сраную карточку айдола?! Сюр! Полнейший бред!       Кто вообще такая эта госпожа Чхве?!       Крис старается звучать ровнее, голос едва ли слушается и чуть не срывается на фальцет.       — Помните, госпожа Чхве, да простит нам долги наши, как и мы…       — Это всё, конечно, здорово, отче, но эта карточка на бунджане сейчас почти сто тысяч стоит!       Да чтоб её, блять!       Чан не выдерживает. Резво откидывает в сторону шторину и впивается в побледневшую старушку испепеляющим взглядом. Срать он хотел и на карточки, и на эту хреновую игру в католичество. У него тут проблемка покрупнее нарисовалась: закрадывается нехуйственное подозрение, что он единственный в этой глуши, кто вообще не сечёт ни за религию, ни за кей-поп, ни за мафиозные войны.       Ощущать себя изгоем — приятного мало. Крис возвращает лицу намёк на былую сдержанность и мягкость. Патока интонаций, между гласных припрятан обрез.       — Госпожа Чхве, я лично найду и куплю Вам эту треклятую карточку, если Вы ответите мне на один вопрос. — ответная улыбка вспарывает вены. — Как Вы узнали…       — А ты, падре, как я погляжу, совсем не в контексте, да? — у неё девичий звонкий смех и блеск озорства в глазах, обрамлённых сеткой морщин. Она глядит почти что с заботой, по-матерински. — Сложно быть не в курсе того, что творится в городке, когда твой племянник — мэр.       — Минхо?! Но… Вы… он же…       У Чана будто весь кислород из лёгких разом выбили. Он открывает рот, хапает воздух, закрывает. Дышать решительно нечем. Духота пробирается под сутану, по хребту катятся капли пота, а грудину сдавливает от смешанного чувства — восторг, ахуевание и что-то из области ощущения глобального наебалова.       Госпожа Чхве поднимается со своей скамейки и припечатывает ладошкой промеж лопаток. Сухой кашель скребёт горло. Когда Крис наконец-то приходит в себя, а воздух свободно курсирует по трахее, вдова выдаёт очередную порцию в духе невероятно, но факт:       — Как ты думаешь, кто эту тощую малолетнюю задницу вытаскивал из всех передряг, когда Хо-я рванул в столицу и снюхался с бандюганами? Сирота и беспризорник — находка для мафии, тебе ли не знать. Мой муж хоть и помер давно, но у старшего Джунхо до сих пор руки чешутся этого вашего Пака пустить на фарш да продать в уездной мясницкой лавке. Ты бы, падре, глаза почаще от книг отрывал, может, и заметил бы чего…       Действительно. Тот же профиль — тонкий нос, капризно вздёрнутая верхняя. Даже прищур глаз похож. А уж эти интонации и привычка коверкать церковный сан. Надо было быть слепым на оба глаза и глухим до кучи, чтобы не заметить родства. Чан стыдливо отводит взгляд в сторону, когда узловатые морщинистые пальцы ерошат волосы на макушке.       — А за мальчишку своего не переживай, с ним всё будет хорошо. Так что… жду коллекционную карточку Ви. Я тебе ссылку в чатик скину.       Крис только кивает бестолково и ждёт, пока стихнет дробь каблуков по паркетным рейкам.       Не город, а чёрный ящик. Сколько ещё секретов хранят местные, остаётся только догадываться. Потому что доподлинно знать — себе дороже.

***

      Кухонный кран шумит еле тёплой струёй воды. Опять проблемы с водонагревателем, надо бы выторговать у мэра новый бойлер — до душевой на втором доходит только холодная. Летом терпимо, но к осени лучше подготовиться заранее, если не хочешь стучать зубами и отогреваться под электроодеялом.       Стоящий на низком холодильнике телек транслирует выпуск новостей на старом дутом экране. Что-то про котировки акций, на смену им приходит бодрый голос спортивного диктора. Чан домывает бывшую когда-то антипригарной сковородку и поворачивает вентиль. Вафельное полотенце царапает кожу на тыльной стороне ладоней.       — А где твой помощник?       Как он зашёл? Вопрос, скорее, риторический. Господину мэру открыты все двери. Крис оборачивается — расхлябанный узел галстука, борта пиджака ползут в стороны, рубашка слегка измята и топорщится пузырём над пряжкой ремня. Минхо ставит шуршащий пакет на небольшой стол у стены. По столешнице бряцает стеклянное дно бутылки.       По привычке — с джином.       — Полагаю, что где-то на полпути в Японию. Возможно, садится на паром из Пусана до Фукуоки.       Ему ли не знать. Маловероятно, что весь этот побег был спланирован без ведома условного главы города. Даже смешно, что реальная власть здесь сосредоточена в руках старушки с биндером Шуги. Крис бы похохотал, но что-то как-то, знаете, настроение не то.       — Кто вам маршруты составляет, а? Тянет же вечно всех на юг. Валили бы в Северный Китай или Монголию, точно хер бы кто нашёл.       Минхо сдвигает в сторону блюдце с крекерами и сахарницу — её и вовсе можно убрать, Чан не фанат сладкого чая. Да и печенье это ему никогда не нравилось, малой себе брал, иногда угощал прихожанок. Из белого полиэтилена выуживается огромная бутылка тоника, а Крис уже лезет в верний ящик за стаканами. Подъёбка падает монетой через плечо, аккурат к ногам мэра.       — А чего ж ты сам не свалил в Монголию?       — Будь я в Монголии, кто б тебе джин принёс? — Минхо сжимает правой бутылочное горлышко. Под скудными лучами потолочной лампочки Сапфир бомбей играет голубыми бликами огранки стекла. — Прости, не знал, что твой малыш упорхнул перелётной пташкой, так бы захватил ведёрко фисташкового мороженого.       Паясничает. Ну-ну… Попытки в стендап как одна из разновидностей поддержки. Это даже приятно.       Чан выставляет два простых широких стакана с мутными разводами — намёк на давно затёртый узор. Из морозилки извлекается лёд, а на закуску прогноз погоды — в центральной и южной части страны опять засуха — и без пяти минут вежливое:       — Сядь и захлопни хлеборезку. Сейчас моя дорама начнется.       Краткое содержание прошлых серий растягивается на несколько минут. Минхо успевает наполнить бокалы — один к двум и доверху льда. Джин-тоник приятно щекочет ноздри хвойными нотками, пузырьки взрываются на языке. Они не чокаются, каждый молча пьёт и думает о чём-то своём. Крис, например, о том, что он как-то проебал, когда мать главной героини успела выйти из комы. О чём думает Минхо, ему до пизды, если честно.       Но господин мэр лениво вертит в руках солёный крекер — дожидается титров — и праздно интересуется:       — Ты карточку с тем пидором тётке моей купил? Она мне в обед все уши прожужжала.       Крис молчит. Он настолько был погружён в своё шоковое потрясение, что пропустил сообщение со ссылкой. А когда открыл, то там… ой, блять, регистрироваться надо, карту банковскую привязывать. Не успел он разобраться. Минхо цокает недовольно и поджимает губы. Видать, его с этой темой тоже пилят изрядно.       — Вот сам ей и объяснишь тогда, у них там вылазка в субботу с фан-клубом…       — Да понял я, понял!       В голове рисуется картинка, как господин мэр в обществе пенсионерок попивает бабблти и разглядывает пополнение чужих коллекций картонок под полиэтиленом биндерных страниц. Тянет заржать. Наверное, ради такого зрелища можно даже вступить в этот фан-клуб и сгонять с ними разочек в уездный центр.       Чан отхлёбывает из стакана, пока на экране главная страдалица привычно страдает в обществе дохуя богатого и красивого жениха. Интерьер дорогого ресторана, блеск столовых приборов и огромных заплаканных глаз красотки в исполнении Хан Сохи, а Минхо хрустит крекерами и буднично ляпает:       — Она, кстати, с тем школьным нищебродом останется. Я в инете чекнул.       Нет, ну не мудила ли?       Тёплый смех наполняет крохотную кухню. Господин мэр по-кошачьи щурит черноту зрачка между ресниц и подпирает щёку рукой. Бархатистые нотки голоса обнимают заботой плечи:       — Если хочешь, можем тебе сюда кабельное провести.       Крис благодарно кивает.       Ещё один год…