hack my heart

***

Тепло одеяла приятно окутывает до самой шеи — мягкое, нежное, почти как облако. Утренний весенний воздух проникает через открытое окно, наполняя комнату свежестью: где-то за окном уже возятся голуби, пахнет сырой землёй и первой зеленью. Волосы жены мягко щекочут нос, ноги сплетены где-то под одеялом в привычном утреннем узле. Чего ещё мог желать Мин Юнги в свой официальный выходной? Только одного — чтобы никто не дёргал. И точно не звонка от начальника. Су двигается в полудрёме, толкая мужа легонько — скорее рефлекторно, чем осознанно. Юнги всегда тяжело разбудить, даже если буквально трубить ему в уши. Даже сейчас он только слегка хмурится во сне, сводя бровки к переносице, лицо обиженного ребёнка, которому подсунули кашу вместо шоколадки. На звонок, конечно, реакции ноль. Телефон вибрирует и подпрыгивает на прикроватной тумбочке. Су, чертыхнувшись под нос, тянется через мужа к тумбе, с трудом цепляя пальчиками неугомонный аппарат, и наконец снимает трубку, не давая собеседнику даже слова сказать. — Ким Намджун. Если это ты и звонишь моему мужу в его выходной, я разнесу ваш отдел в щепки. Лично. Голыми руками. В трубке вместо испуга раздаётся только лёгкий, совершенно бессовестный смешок. — Да, это я, — голос Намджуна звучит так, будто он ни секунды не сомневался, что ему ответит именно разъярённая женщина. — Юнги спит? — Спит. — Су говорит сквозь зубы, но уже чуть тише. — Без него никак не обойтись? Он вчера пол ночи не спал, позавчера задержание в четыре утра… — Прости, Су, но у меня все опера на выездах. И я не шучу — буквально все. Женщина вздыхает тяжело. Выбора нет. Она откладывает телефон сверху на одеяло, и нежно касается лица мужа кончиками пальцев, почти невесомо. — Милый, просыпайся. — за словами следует лёгкий поцелуй в щетинистую щёку. — Юнги. Юнги перекатывается на спину, словно сонный тюлень, и с удовольствием потягивается, хрустя позвоночником. Мозг, этот ленивый, но опасный зверь, мгновенно щёлкает выключателем, и осознание приходит в голову слишком быстро, чтобы успеть испугаться. — Намджун звонит, — Су протягивает ему трубку, и Юнги уже через секунду прикладывает её к уху, даже не открыв толком глаза. — Ну что, полный пиздец или пиздец поменьше? — голос у него хриплый, сонный и в то же время деловой. Удивительная смесь, выработанная годами. — Убийство. Мужчина восьмидесяти лет, священник. Найден в своей квартире. — Восемьдесят… Может, он сам окочурился? От старости, от грехов, от скучной проповеди? — Юнги трёт лицо свободной рукой, пытаясь согнать остатки сна. — Следы борьбы и удушения. Так что окочурился не сам. Поднимай задницу, адрес направлю смской. Юнги вздыхает так, что, кажется, стена напротив рухнет. Рядом Су уже встаёт, накидывает халат и смотрит на него с сочувствием, смешанным с усталостью. — Будешь должен мне два выходных, иначе я уволюсь, — говорит Юнги в трубку с искренней, почти детской обидой. — Не уволишься. Ты уже десять лет меня этим пугаешь. Намджун кладёт трубку. Юнги смотрит на тёмный экран телефона, потом на жену, потом в окно, где весеннее утро продолжает быть прекрасным и абсолютно недоступным. — Кофе будешь? — Конечно. Су первой скрывается за дверью, направляясь на кухню. Её шаги быстро стихают в коридоре, и через секунду оттуда доносится привычный утренний шум: щёлканье выключателя, журчание воды из крана, звон чашки, поставленной на столешницу. Юнги остаётся в постели, пытаясь прийти в себя. Он сидит, свесив ноги на пол, и трёт лицо ладонями — сонно, тяжело, как человек, которого вытащили из тёплой воды на холодный ветер. Работа в следственном отделе — та ещё морока. Бесконечные вызовы в любое время дня и ночи, выезды в разные уголки города ради очередного «глухого» дела, которое потом оказывается не таким уж глухим, а потом ещё одним, и ещё. В свои тридцать пять Юнги добился всего, чего хотел: семья, дом, машина. Но не жизненное спокойствие. Жаловался ли он? Нет. Сам выбрал такую профессию и сам обрёк себя на эти муки. Тем не менее работа не помешала ему жениться и завести ребёнка. Су была отличной женой: понимающая, заботливая, внимательная. Иногда Юнги думал: неужели эта прекрасная женщина клюнула на такого холодного, вечно хмурого идиота? Он не романтик, — чаще молчит и хмурится. Но десятая годовщина подтверждала, что да. Клюнула. И почему-то до сих пор не улетела. Из кухни уже тянет свежесваренным кофе. Юнги наконец поднимается, натягивает на себя рабочие брюки, классический чёрный джемпер — ничего лишнего, всё отглажено, всё висит на своих местах. Он идёт на запах, переступая через кота, который дремлет на пороге спальни. На кухне Су уже колдует над завтраком, надеясь успеть хоть что-то положить мужу с собой. Она двигается быстро, но без суеты — за десять лет брака научилась готовить параллельно с мыслями о его бесконечных выездах. Юнги никогда не успевает завтракать нормально. Максимум — хватает небольшую термокружку с кофе и сразу мчит в отдел, оставляя половину приготовленного нетронутым. — Успела пару сэндвичей сделать, возьмёшь? — спрашивает она, не оборачиваясь, просто чтобы услышать его голос. — Да. — Юнги целует жену в щёку — коротко, почти по-военному, но тепло. — Умоюсь быстро. Много не клади. Су кивает, а Юнги уже топает в ванную комнату. Там он проводит все водные процедуры на автомате: умылся, почистил зубы, причесался, глянул в зеркало на мешки под глазами и решил, что сегодня они придают ему солидности. С сушилки он цепляет пару носков — на ходу надевает, балансируя на одной ноге и упираясь плечом в стену. Затем на ходу же заходит в детскую комнатку. Здесь всё по-другому: светло-розовые шторы, игрушки на полках, на стене рисунок, который дочка принесла из сада неделю назад. Посередине кроватки под одеялом спит его маленькое счастье. Доченька. Щёки разгорелись во сне, ресницы дрожат, кулачки сжаты у подбородка. Юнги задерживается на пороге дольше, чем планировал. Поправляет одеяло, поправляет плюшевого зайца, который вывалился из кроватки. Потом тихо, чтобы не разбудить, целует в макушку и выходит, прикрывая дверь. В прихожей его уже ждёт кружка с кофе и пакет с сэндвичами. Су стоит, скрестив руки на груди. — Зайку поправил? — Угу. — Носки разные, милый. Юнги смотрит вниз. Один серый, один тёмно-синий. — Сейчас так модно. Су вздыхает, но улыбка всё равно расплывается на лице. Сонный, уставший, но любимый. Она уже давно перестала пытаться понять его чувство юмора — просто принимает как данность. — Я поехал. Когда буду — не знаю. Юнги наклоняется, надевает ботинки — старые, разношенные, единственные, в которых ноги не устают после двенадцати часов на ногах. Потом куртка: чёрная, плотная, с множеством карманов, внутри которой всегда найдётся старая ручка, потрёпанный блокнот и пачка мятных леденцов, которыми он ни с кем не делится. Су протягивает ему термокружку и пакет с сэндвичами. Целует на прощание и он отвечает. Уходить из дома совсем не хочется. Здесь пахнет кофе, выпечкой и чем-то родным, что не купишь ни за какие деньги. Но Юнги — главный следователь в их маленьком отделе. Единственный, кто хоть как-то держит младших оперативников в страхе и раскрывает дела. Без него бардак наступает быстрее, чем успевает начаться день. Он выходит на улицу. Весеннее утро уже набрало силу: солнце светит в глаза, лужи блестят, где-то чирикают воробьи. Машина стоит на том же месте, где он оставил её вчера поздно вечером — чуть криво, зато рядом с домом. Старенький «Хёндэ», который видел лучшие времена, но заводится с пол-оборота и не подводит даже в самые дурацкие морозы. Юнги садится, с трудом втискивая термокружку в подстаканник, который давно перестал фиксировать кружки нормального размера. Двигатель оживает с привычным рыком. Он выезжает со двора и вливается в утренний поток. Дорога до места преступления займёт минут сорок — достаточно, чтобы выпить кофе, продумать первые вопросы и в сотый раз мысленно пожалеть о выборе профессии. Работа в следственном отделе никогда не была лёгкой, но в последние годы особенно. Их отдел — маленький, тесный, с вечно скрипящими стульями и кофемашиной, которая ломается каждую неделю. Всего шесть человек на весь район: трое оперативников, один криминалист на полставки, сам Юнги и начальник. Часто не хватает людей, и тогда Юнги сам выезжает на осмотры, сам допрашивает свидетелей, сам пишет рапорты до двух ночи. Младшие оперативники его боятся — и правильно делают. Он не кричит, не бьёт кулаком по столу, просто смотрит своим тяжёлым взглядом, и у парней пропадает желание халтурить. Начальник отдела — Ким Намджун. Подполковник. Ему под сорок, он высокий, широкоплечий, с умными глазами и привычкой постоянно поправлять очки, даже когда они не сползают. Странный мужик: днём разбирает отчёты и ругается с начальством, ночью может сам выехать на вызов, если все опера на местах. Юнги знает его пятнадцать лет — с тех пор, как пришёл в отдел младшим лейтенантом. Намджун тогда был капитаном и взял его под крыло. С тех пор они прошли через две сотни глухарей, три внутренних проверки и одно почти серьёзное ранение. Такое не забывается. Юнги допивает кофе и отставляет кружку в сторону. Город остаётся позади, начинается спальный район с безликими высотками, потом частный сектор. Адрес, который скинул Намджун, ведёт к небольшой церквушке на окраине — старой, с облупившейся краской и покосившимся забором. Рядом с церковью пристроен маленький двухэтажный многоквартирный дом, где жил священник. На парковке уже стоят две машины: белый микроавтобус судмедэксперта и карета скорой помощи с выключенными мигалками. Юнги глушит двигатель, вылезает из машины, поправляет куртку и направляется к входу. На крыльце его замечает пожилой судмедэксперт — Пак, мужчина лет пятидесяти с вечно уставшим лицом и толстыми линзами очков. Он занят тем, что заполняет бумаги, прислонив планшет к перилам. — Мин Юнги, — кивает эксперт, даже не поднимая головы. — Доброе утро. — Здрасьте, доктор Пак, — Юнги подходит ближе. — Что по делу? — Мужчина, восемьдесят лет, священник. Обнаружен утром в своей квартире. Следы удушения. Нижняя треть шеи. — он поднимает глаза и смотрит поверх очков. — Самоубийством не пахнет. Борьба была. — Свидетели? — Никаких. Соседи ничего не слышали, обошёл я немногих, это ведь не моя работа. — С тяжким вздохом говорит Пак. — Ничего не трогали? Я прежде сам осмотрю квартиру. — Не трогали, я констатировал смерть и полез в бумажки, нашёл его паспорт, сейчас зафиксирую данные. После тебя начну снимать отпечатки, не пачкай ничего. — Ладно, покурите пока. — Бросает Юнги, глядя на мужчину, и разворачивается. Эксперт кивнул, глядя как Юнги входит в подъезд. Следователь поднимается по облупившимся ступеням. Подъезд старого дома встречает его запахом сырости и ещё чего-то горького, от чего на мгновение сжимается желудок. Стены когда-то были белыми, а теперь напоминают грязную простыню в разводах, трещинах и чьих-то нечитаемых надписях, оставленных маркером. Лампочка на лестничной клетке моргает тусклым светом, будто вот-вот вырубится. Дверь в квартиру священника приоткрыта. Юнги толкает её плечом, потому что ручки нет — сломана, висит на одном шурупе. Внутри тихо. Абсолютно, неестественно тихо. Даже половицы не скрипят под ногами, словно дом тоже притворяется мёртвым. Квартира маленькая, как и положено одинокому старику. Прихожая переходит в узкий коридор, который упирается в кухню — там горит свет, и там, судя по всему, нашли тело. Юнги идёт медленно, осматривая каждый сантиметр. На стенах висят старые иконы в потускневших рамках. На полке в коридоре стопка потрёпанных молитвословов и свечей в пластиковом стаканчике. Всё чинно, всё по-церковному. Ничего криминального, ничего лишнего. Запах в квартире другой, чем в подъезде. Здесь пахнет ладаном — густым, почти осязаемым, смешанным с чем-то затхлым. И ещё чем-то металлическим. Юнги знает этот запах. Он всегда появляется там, где побывала смерть. Кухня оказывается крошечной: старенький холодильник, газовая плита с двумя конфорками, деревянный стол, накрытый клеёнкой в цветочек. На столе кружка с остывшим чаем, тарелка с надкушенным печеньем и открытая банка сгущёнки. Кто-то завтракал. Или ужинал. Или просто пил чай перед тем, как кто-то вошёл. Тело лежит на полу, между столом и стеной. Священник в чёрной широкой рубахе, седой, с длинными, неопрятно спутанными волосами. Он лежит на боку, лицом к стене, будто пытался отползти или, наоборот, спрятаться. Ноги вытянуты, одна рука поджата под грудь, вторая отброшена в сторону — пальцы растопырены, словно он в последний момент пытался за что-то ухватиться. Юнги обходит тело, стараясь ничего не задеть. Он опускается на корточки, чтобы рассмотреть лицо. Священник выглядит спокойным, но это обманчивое спокойствие — у смерти всегда такое лицо. Глаза закрыты, рот чуть приоткрыт, будто он хотел что-то сказать, но не успел. На шее — ярко-багровые следы. Пять отчётливых отпечатков. Пальцы. Человеческие пальцы. Юнги хмурится. Без тряпки. Без верёвки. Кто-то душил его голыми руками. Это говорит либо о безрассудстве, либо о сильной, почти животной ярости. Или о том, что убийца не планировал — всё вышло спонтанно. Но тогда почему в кухне нет следов борьбы? Священник хоть и старый, но должен был сопротивляться. В квартире — ни опрокинутой мебели, ни разбитой посуды, ни следов драки. «Знал убийцу, — думает Юнги. — Пустил его на кухню. Сел пить чай. А тот подошёл сзади». Атмосфера в комнате давит. Света от единственной лампочки под потолком едва хватает, чтобы разглядеть детали, но Юнги не спешит включать дополнительные приборы — криминалист ведь ещё не начинал. Он медленно поднимается, осматриваясь. На подоконнике стоит горшок с засохшим цветком. Над раковиной висит икона, на полке у окна — стопка книг. И телефон. Старый, но сенсорный, чёрный, с потёртой крышкой. Он лежит рядом с кружкой, почти вплотную к краю стола. Юнги наклоняется ближе. Телефон не разбит, не выключен — на маленьком экране светится зелёный индикатор пропущенного звонка. Он тянется к нему, но замирает. Вспоминает про протокол. Достаёт из кармана куртки прозрачный зип-пакет — таких у него с собой всегда штук пять, привычка, выработанная годами. Осторожно, кончиками пальцев, он берёт телефон и, не нажимая никаких кнопок, опускает его в пакет. Потом защёлкивает замок и переворачивает, чтобы рассмотреть экран сквозь пластик. Последний звонок. Входящий. Два дня назад. Абонент: Чу Сондже. Юнги щурится. — Чу Сондже, — тихо повторяет он вслух. Фамилия знакомая. Что-то недавно крутилось в новостях. Или в сводках. Он не может вспомнить, но где-то на задворках памяти уже загорается красная лампочка. Он убирает пакет с телефоном во внутренний карман куртки, рядом с мятными леденцами, и снова смотрит на тело. Священник лежит тихо. Свет мигает. — Чу Сондже, — снова бормочет Юнги, уже собираясь выходить. — Посмотрим, что ты за птица. Юнги проводит на месте убийства ещё минут тридцать. Надевает перчатки — те самые, синие, тонкие, в которых пальцы почти ничего не чувствуют, но привычка берёт своё. Он роется в шкафах, выдвигает ящики письменного стола, перебирает стопки бумаг, заглядывает под кровать и за холодильник. Ничего. Ни подозрительных записок, ни залитых кровью ножей, ни чьих-то чужих вещей. Всё на своих местах. Папки с церковными отчётами, старые квитанции об оплате коммунальных услуг, потрёпанная Библия с закладкой. Обычный священник. Обычная квартира. Обычная жизнь, которая оборвалась посреди чаепития со сгущёнкой. Юнги выпрямляется, хрустя поясницей. Он окидывает комнату ещё раз, уже с высоты своего роста, и думает: убийство с целью кражи — исключено. Иконы на месте, причём некоторые явно старые, с хорошим сохраном, которые потянут на пару миллионов. В тумбочке у кровати лежат деньги — аккуратная пачка, перетянутая резинкой, тысяч сто, не больше. Какие-то церковные приспособления: серебряный крест, подсвечник ручной работы, старинное кадило — всё на месте. Ничего не тронуто. Вор бы забрал. Обычный грабитель не стал бы заморачиваться с удушением старика — ударил бы по голове и ушёл. А здесь душили голыми руками. Личное. Или спонтанное. Или то и другое вместе. «Мотив другой», — отмечает Юнги мысленно, закрывая последний ящик. Он снимает перчатки — с характерным щелчком резины по запястьям — и суёт их в карман куртки, поверх пакета с телефоном. Ещё раз смотрит на тело. Священник всё так же лежит на боку, но теперь кажется меньше, будто смерть сжала его, как ненужную бумажку. Юнги выходит на улицу. Весенний воздух ударяет в лицо — свежий, почти сладкий после затхлой духоты квартиры. У подъезда стоят Пак и пара медиков из скорой. Все трое действительно курят синхронно, молча, с видом людей, для которых утренний труп — это просто утренний труп, ничего личного. — Можете осматривать, — говорит Юнги, кивая в сторону двери. — Все отпечатки, все улики, которые я проглядел — мне на стол к вечеру. Пак выпускает струю дыма в сторону и кивает. Окурок заканчивается, он затаптывает его носком ботинка. — Хорошо. — Эксперт поправляет очки и смотрит на Юнги поверх линз. — Ты ничего не нашёл? — Пусто, — Юнги трёт переносицу. Спать хочется с новой силой. — Кража исключена. Мотив был другим. Я поеду в отдел, поднимать архивы. — Удачи, — мужчина кивает, отдаёт Юнги папку и жестом подзывает коллег. — Родственники, приход, может они знают причину. Бумаг будет — мама не горюй. Юнги не отвечает. Он уже идёт к своей старой «Хёндэ», которая терпеливо ждёт его на пыльной парковке. Охуительно доброе утро.

***

В отделе привычно пахнет молотым кофе — этот аромат въелся в стены, шторы и даже в старые пластиковые подоконники. Но сегодня на удивление тихо. Никто не бегает с папками, не спорит у кофемашины, не матерится в трубку. Похоже, все реально на выездах. Юнги тяжело шагает по коридору, держа в руке остывший кофе в своей термокружке — он почти допил его ещё в машине. Он сворачивает к кабинету молодого специалиста. Айтишника, которого недавно приняли. Наконец-то не приходится самому рыться в этих непонятных программах и обзванивать полгорода, чтобы узнать адреса подозреваемых через соседей. Хороший парень. Тихий. Не жаловался. В кабинете тихо. Никто не отвечает на стук. Юнги толкает дверь, и она поддаётся — даже не заперта. Взгляд сразу бросается на пустой стол. Ни компьютеров, ни принадлежностей, ни бумаг. Идеальная, стерильная чистота. Даже провода от розетки отключены и аккуратно скручены. Где он, чёрт возьми? Юнги резко разворачивается и направляется к кабинету Намджуна. Стучать к нему он не собирается — у них давно уже такие отношения, где стук в дверь тратит лишние полсекунды, а в их работе каждая секунда на счету. Он просто распахивает дверь и видит начальника, уткнувшегося в стопку бумаг. Намджун сидит в своей привычной позе: очки на пол-лица, в руке ручка, на столе — гора отчётов, на полу — ещё одна. — Где айтишник? Намджун поднимает голову. Лицо у него такое, будто он уже знает, что сейчас начнётся, и морально готовится. — Уволился, — досадно констатирует он. — Не выдержал такого графика. — Заебись. — Юнги садится на стул, не дожидаясь приглашения. — Тогда будь готов к очередному нераскрытию. Намджун откидывается на спинку кресла. Кресло жалобно скрипит — оно помнит ещё тех, кто сидел в нём до Намджуна, и явно не одобряет такой нагрузки. — Не заставляй меня нервничать и приказывать тебе. — Голос начальника становится тише, но твёрже. — Я понимаю, что ты устал. Но у нас низкая раскрываемость за март. Чудовищно низкая, Юнги. — Пусть этот урод из комитета пришлёт нам работников. Почему все специалисты отправляются к Хвану? Почему не к нам? — Юнги почти закипает. Он чувствует, как привычная утренняя злость поднимается из груди и толкается в горло. — У них там всё завязано. Деньги, друг. — Намджун снимает очки и трет переносицу. — Всё решают деньги. А мы не продаёмся. Юнги вытирает лоб ладонью. Он даже не представляет, что теперь делать. Без айтишника любое цифровое расследование превращается в квест с тридцатью неизвестными. Он, конечно, умеет пользоваться базой данных, но взламывать телефоны и копаться в переписках — это уже не его уровень. — Твой дружок-хакер, — Намджун смотрит на него почти с надеждой, — может, он поможет нам? Не хочет хотя бы на полставки к нам пойти? Юнги печально посмеивается. Представить Чонгука в полицейском отделе — в его широких худи, с вечной банкой энергетика в руках и привычкой материться на код, будто это живой человек — это почти комедия. — Да его из дома не вытащишь, — вздыхает Юнги. — Какие полставки… Он замолкает на секунду. Потом добавляет тише: — Что-нибудь придумаю. Намджун кивает, но взгляд у него тяжёлый. Он не любит, когда дела зависают. А уж когда звонят «с верхушки» — тем более. — Хотя бы с этим священником надо разобраться, — говорит Намджун, возвращая очки на место. — Меня с самого утра уже ебут. Мол, он был каким-то важным человеком в кругах церкви. Юнги кивает. Встаёт. Уже на выходе оборачивается. — Я позвоню Чонгуку. С этим делом разберусь, обещаю. Намджун смотрит ему вслед, не говоря ни слова. Дверь закрывается с мягким щелчком. Юнги идёт по коридору обратно, достаёт телефон и набирает знакомый номер. Гудок. Два. Три. Пять. Юнги вздыхает, и с каждым гудком его лицо становится всё мрачнее. Ну возьми же трубку, болван. — Ало… — голос на том конце звучит так, будто его обладателя только что выкопали из-под завала. Сонный, тягучий. — Спишь? — спрашивает Юнги, хотя ответ и так очевиден. — Сплю, пока, — бормочет Чонгук и трубка сбрасывается. Юнги замирает посреди коридора. Смотрит на экран. Красная надпись «Вызов завершён» горит на нём, как приговор. — Блять, сука, — выдыхает он и снова набирает номер. Гудок. Один. Два. — Ало… — на этот раз голос звучит почти нормально, но Юнги не успевает обрадоваться, потому что следом раздаётся: — Абонент временно недоступен, оставьте сообщение после сигнала. Пи-и-п. — Чонгук, ты идиот. В трубке тишина. А потом хихиканье, которое переходит в сонное мычание. — Я знаю… — наконец подаёт голос парень. — Чё в такую рань звонишь? — Помоги мне найти человека. Точнее двух, ну или… нескольких. Чонгук тяжело вздыхает — так, что Юнги почти видит, как тот откидывается на подушку и закрывает глаза ладонью. — Хён… Давай вечерком. Я ещё поваляюсь немного… — в трубке слышится протяжный зевок. Юнги останавливается у окна в конце коридора. Смотрит на серое утреннее небо и понимает, что сейчас ему придётся сделать то, чего он не делал годами — унижаться и просить. — Умоляю, Гук. Выручай. Дела стоят без движения. Я один. Айтишник уволился. В отделе полный пиздец. Уже даже Намджун на выезды срывается, хотя должен только в бумажках ковыряться. Чонгук молчит несколько секунд. Потом говорит спокойно, почти философски: — Уволься и дело с концом. — Не могу. — Просто не хочешь. Юнги замирает. Это правда. Чёрт возьми, это чистая правда, и он ненавидит, когда кто-то формулирует его мысли проще и точнее, чем он сам. Он действительно не хочет увольняться. Несмотря на бессонные ночи, вонючие трупы, истеричных родственников и бумажную волокиту, которая заполняет всё свободное время. Это его жизнь. Его призвание. Но признать это сложно, хотя и так очевидно. — Ты поможешь? — спрашивает Юнги, не надеясь уже ни на что. — Помогу… — Чонгук снова зевает, но теперь в его голосе слышится что-то похожее на согласие. — Дай мне полчаса. Схожу куплю пару энергетиков. Юнги выдыхает. С плеч падает что-то тяжёлое. Конечно, не гора, но хотя бы пара мешков с цементом. — Спасибо. — Угу. Трубка сбрасывается. На этот раз Чонгук не прикалывается. Юнги убирает телефон в карман и идёт в свой кабинет. Кидает на стол папку с надписью «Юн Ильсан». Он раскрывает её, достаёт лист бумаги и пишет сверху крупными буквами: «Чу Сондже — кто это?». Потом смотрит на телефон на столе. Потом на свои руки. — Полчаса, — говорит он пустому кабинету. — Успею ещё кофе выпить.

***

Чонгук неспешно шёл по узкому тротуару. Сегодня суббота, на районе полная тишина, только пакет с двумя банками энергетика в руках противно шуршит на каждом шаге. Где-то вдалеке лает собака, где-то хлопает дверь подъезда, но в целом мир вокруг кажется вымершим. Люди отсыпаются за рабочую неделю, а Чонгук только начинает свой день. Наушники он не любил. Слишком часто он сидит в них дома, когда код бесконечными строками ползёт перед глазами, а в ушах монотонный шум любимого плейлиста. На улице хотелось просто слышать мир. Шины машин, шаги прохожих, ветер в кронах деревьев — эти звуки напоминали, что жизнь существует и за пределами монитора. Голова сегодня не болит, что непривычно для парня, и даже в теле словно появились силы. Может быть, потому что он наконец выспался. Или потому, что утро реально доброе. Или потому, что Юнги позвал на дело, а любое дело — это отвлечение от бесконечной рутины заказов. Перед квартирой он привычно вытирает кроссовки о коврик — грязный, давно не вытряхиваемый, но всё ещё выполняющий свою функцию — и входит внутрь. Первая мысль: пора бы убраться. В небольшой прихожей стоят два пакета с мусором, которые он обещал вынести ещё вчера. На полу у двери — песок от обуви, занесённый ещё неделю назад, когда была оттепель. Чонгук шагает дальше, подходя к своей комнате. Шторы занавешены — через них почти не пробивается свет, хотя на улице уже давно утро. На столе полный бардак: такие же пустые банки из-под энергетиков, расставленные, как солдатики, пара тарелок от рамёна с засохшими остатками соуса, грязная одежда на полу раскидана в живописном беспорядке. Он не был грязнулей, нет. Просто последние недели накатила какая-то весенняя депрессия. С деньгами было туго — пришлось экстренно менять материнскую плату на компе, а это недешёво, и теперь приходилось восполнять материальный ущерб. Он брал кучу заказов онлайн: начиная от банальной работы с таблицами или базами данных, заканчивая сложными аналитическими задачами, где приходилось ломать голову часами. И, естественно, парочку взломов. Сидя в одной и той же комнате, за одним и тем же столом, перед одним и тем же экраном. Дни сливались в недели, недели в месяцы. Чонгук переставал замечать разницу между утром и ночью, между понедельником и воскресеньем. Работа — сон — работа. Иногда лапша. Иногда чай. Чонгуку было двадцать семь. Почти тридцатка — страшное для него число, заставляющее загоняться ещё сильнее. Тридцать лет — это уже взрослый. Это уже надо что-то решать с жизнью, с работой, с будущим. А он сидит в комнате, утыканной пустыми банками, и пишет код для чужих людей, которые даже не знают его имени. Он не был уродом или глупцом. Он был цифровым гением, который потерял себя в бесконечных строках кода и реляционных таблицах. И самое страшное — он почти привык к этому. Почти смирился. Почти. Друзей у него не было. Вообще. Только знакомые по работе — такие же фрилансеры, с которыми можно перекинуться парой фраз в чате, но не более. Никто не звонил ему просто так, никто не писал «как дела, займёмся хернёй?». Его телефон молчал днями, если не считать уведомлений от банка и редких сообщений от Юнги. Юнги был единственным, кто вытаскивал его из этого цифрового болота. Единственным, кто помнил о его существовании за пределами монитора. Они познакомились шесть лет назад. Тогда Чонгук снимал эту же квартиру, был моложе, глупее и слушал музыку так громко, что старушка-соседка снизу решила: кого-то убивают. Или насилуют. Или и то и другое вместе. Она вызвала полицию с криками «у нас тут маньяк, приезжайте скорее!». Приехал Юнги — злой и вечно невыспавшийся. Он вскрыл дверь (старушка дала ключи, но Юнги всё равно выбил её, потому что «так быстрее») и ворвался в квартиру с пистолетом наготове. И увидел Чонгука. В трусах и растянутой футболке. Танцующего посреди комнаты с банкой колы в руке под металл, который орал так, что дрожали стёкла. Юнги тогда опустил пистолет, постоял секунд десять, глядя на это представление, и сказал единственное: — Ты охренел, парень. Чонгук замер, моргнул, увидел полицейского с оружием и выдал гениальное: — А чё случилось? Потом они пили чай. Потом Юнги объяснил про старушку. Потом в разговоре Чонгук предложил помочь с какой-то цифровой фигнёй по работе. Потом это стало привычкой. И вот уже шесть лет Юнги — единственный человек, который помнит его день рождения. И единственный, кому Чонгук не говорит «занят», когда тот звонит. Почти не говорит. Иногда просто очень хочется спать. Чонгук вздыхает, смотрит на разгром в комнате и начинает действовать. Он сгрёб мусор со стола в пакет, повесил его на ручку двери — чтобы не забыть, когда будет выходить. Следом захватил грязные шмотки с пола, донёс их до стиральной машины, кинул в корзину и пообещал сам себе постирать завтра. Потом посмотрел на себя в зеркало в коридоре: взлохмаченные волосы, мешки под глазами, вчерашняя футболка. Вернувшись в комнату, Чонгук садится за стол, включает монитор. Пока только один — остальные два он активирует по мере необходимости, как хирург раскладывает инструменты перед операцией. Экран оживает, заливая комнату холодным голубоватым светом. Чонгук щурится, привыкая, и набирает Юнги. Гудки идут долго: четыре, пять, шесть, он успевает открыть шипящий напиток и сделать первый горьковатый глоток. — Ало, — наконец отвечает Юнги. Голос у него уставший, но собранный. — Готов? — Да, готов. Что там за дело? Чонгук ставит банку на подставку — старую, заляпанную, с логотипом какой-то конференции, на которой он никогда не был. — Убили священника. Юн Ильсан, восемьдесят лет. Удушили, если быть точнее. Мужик неприметный, родственников нет — только дочка, живёт где-то в Италии и трубку взяла, сказала прилетит, а от допроса не отказывается. — Юнги делает паузу, и в этой паузе Чонгук слышит, как тот отпивает кофе. — Но в телефоне убитого есть исходящие и входящие звонки некому Чу Сондже. Номера уже скинул тебе по смс. — И мне нужно его пробить? — Чонгук уже тянется к мышке, курсор плывёт по экрану. — Да. Узнай, кто он, где живёт, ближайшее окружение. Если останется время — пробить и самого Ильсана. Возможно, всплывали какие-то новости в интернете, а точнее — на его чёрной стороне. — Вдруг он на самом деле сектант или маньяк? Или и то, и другое. — Чонгук почти улыбается. Он любит эту игру: накидывать версии, пока Юнги не начинает раздражённо вздыхать. — Не фантазируй. Найди мне информацию, пожалуйста, и перезвони по готовности. Чонгук сбрасывает вызов и кладёт телефон на стол, экраном вниз. Теперь можно работать. Он делает ещё глоток энергетика, щёлкает по иконке терминала. Чёрное окно распахивается, как дверь в другую вселенную — ту, где нет законов, нет границ, а есть только данные. Пальцы Чонгука ложатся на клавиатуру привычно, как руки пианиста на клавиши. Он не печатает — он почти играет, выстукивая команды с необыкновенной лёгкостью. Первым делом он забивает в поиск имя: Юн Ильсан. Священник. 80 лет. Результаты выскакивают почти мгновенно: интернет помнит всё, если знать, как спросить. Чонгук пролистывает новостные заметки: никаких скандалов, никаких громких расследований, никаких анонимных жалоб. Скучный, тихий старик, который вёл приход в маленькой церкви на окраине и никому не мешал. Несмотря на это пользовался популярностью у многих прихожан и часто был приглашен на службы в другие города. — Скукота, — бормочет Чонгук, открывая новую вкладку. Он лезет в базы данных — те, куда обычным людям доступа нет, а у него есть. Через несколько минут у него на экране досье на дочь священника. Юн Суён. 45 лет. Переехала в Италию 15 лет назад. Работает в ресторанном бизнесе — что-то про управление сетью небольших кофеен. Замужем за итальянцем, двое детей. Ни судимостей, ни долгов, ни связей с криминалом. Чистая. Единственная родственница. Никакого мотива убивать отца — они созванивались раз в неделю, последний раз за два дня до смерти. Всё было нормально. Чонгук кивает сам себе. Исключаем ли дочку? Дальше. Теперь Чу Сондже. Он вводит имя в поиск. Система думает несколько секунд — слишком много записей с фамилией Чу, слишком много созвучий. Чонгук сужает параметры: возраст — около 75, связь с Юн Ильсаном, телефон, который он пробивает отдельно именно через базу оператора. Экран выдаёт результат. Чу Сондже, 75 лет. Глава семьи. Проживает в провинции Кёнгидо, в частном особняке. Род деятельности — владелец строительной компании «Чу Индастриз», которая, если верить открытым источникам, занимается жилыми комплексами и коммерческой недвижимостью. Чонгук прищуривается. Строительный бизнес в Корее — это всегда чуть больше, чем просто строительный бизнес. Он открывает второй монитор — экран загорается, на нём Чонгук разворачивает окно с финансовыми отчётами. Третий монитор включается следом, на нём юридические документы, выписки из реестров, старые судебные дела. Комната постепенно наполняется светом трёх экранов, и Чонгук сам становится похож на диспетчера в центре управления полётами. Копать глубже оказывается делом нескольких минут. Чонгук лезет в слитые базы, в старые налоговые декларации, в архивы форумов, где обсуждают теневые схемы крупных застройщиков. Информация собирается по крупицам, как пазл, который никто не хотел собирать. И картина вырисовывается интересная. Чу Сондже начинал в девяностых — в золотое время для тех, кто не боялся нарушать законы. Его компания выигрывала тендеры, которые никто другой не мог выиграть. Не потому, что он был лучшим. Потому что он знал нужных людей. И платил им. Чонгук находит несколько упоминаний о подкупе чиновников в начале двухтысячных: дела, конечно, замятые, свидетели пропавшие, иски отклонённые. В середине нулевых Сондже провернул схему с двойными счетами на одном из жилых комплексов — продал квартиры дважды: один раз официально, второй раз — через подставные фирмы в офшорах. Люди остались без жилья, а Сондже — с деньгами. Судебных исков было много, но ни один не дошёл до конца: истцам то угрожали, то предлагали отступные, то они вдруг забирали заявления. Потом — ещё одна схема. Уже позже, в 2010-х. Сондже занялся перепродажей земельных участков, которые числились как «сельскохозяйственные», но на деле были готовы под застройку. Он скупал их по цене пашни, а перепродавал — по цене земли под жилые комплексы. Разница уходила в карманы, а в документах значилось «перевод в другую категорию». Всё законно. Почти. Чонгук находит ещё кое-что: старый скандал с обрушением недостроенного торгового центра, где погибли двое рабочих. Компанию оштрафовали, но уголовного дела не завели. Почему? Потому что один из свидетелей внезапно уехал за границу, а второй — передумал давать показания. Имена следователей, которые вели дело, мелькают в документах, но ни один из них не довёл расследование до конца. — Интересный дедушка, — бормочет Чонгук, делая ещё глоток. Энергетик уже наполовину пуст. Он пробивает семью. Сын — Чу Джувон, 45 лет. Значится как вице-президент компании, но в реальности — бездельник и алкоголик. Несколько мелких приводов за хулиганство, один скандал с дорогим авто, который он разбил пьяным, но дело как-то замолчали. Дочь — Чу Бокхи, 48 лет. Холодная, умная, в бизнес не лезет, живёт на деньги отца. Её сын — Чу Хёксу, 22 года. Внук. Картёжник, игроман, любитель быстрых машин и лёгких денег. В интернете о нём пишут мало, но в закрытых чатах его обсуждают как человека, который должен половине Сеула. И больше никого. В официальных источниках — только эти трое. Жена умерла десять лет назад, других родственников не значится. Чонгук откидывается на спинку стула. Смотрит на три монитора, на которых развёрнута жизнь семьи Чу — грязная, запутанная, полная тайн, которые никто не хотел раскрывать. — Юн Ильсан, старый священник, — говорит он пустой комнате. — И ты звонил этому человеку. Зачем? Телефон в руке уже набирает номер Юнги. — Хён, — говорит Чонгук, когда тот берёт трубку. — Я кое-что нашёл. Твой священник был связан с семьёй, которая пахнет не просто деньгами. Там целая история. Подкуп, двойные продажи, может быть, даже смерть рабочих. И никто из них не сидел. Никто. В трубке молчание. Потом Юнги говорит: — Скидывай всё, что нашёл. И начинай копать глубже. Если этот Чу Сондже такой чистый, почему его телефон в истории звонков убитого священника? Чонгук усмехается. — Потому что чистых людей не бывает, хён. Вопрос только в том, что они прячут. — Философ, блин. Работай давай. — Работаю, — Чонгук уже разворачивает новое окно. — Работаю. Проходит пара часов. На самом деле больше — Чонгук теряет счёт времени, когда погружается в работу. Энергетик давно допит, вторая банка открыта и наполовину пуста, а на трёх мониторах расползаются таблицы, схемы связи, временные линии и выдержки из документов. Он структурирует всё, что нашёл, раскладывает по полочкам: досье на Юн Ильсана, информация о его дочери, финансовые махинации Чу Сондже, данные на каждого члена семьи, хронология звонков между священником и главой дома Чу. Чонгук работает как машина или как человек, который привык выжимать из себя максимум, когда задача действительно важна. Он сверяет даты, перепроверяет источники, отбрасывает мусорную информацию. В итоге получается файл — плотный, на двадцать страниц, с выводами и выделенными ключевыми моментами. Он скидывает его Юнги через защищённый канал и тут же набирает номер. — Скинул, — говорит коротко. — Там всё. Смотри, там этот Чу Сондже — тот ещё тип. Юнги отвечает не сразу. Чонгук слышит, как на том конце клацает мышка — он уже открыл файл и бегло просматривает. — Чонгук, — голос у Юнги странный. — Ты нашёл это за пару часов? — Ага. — Тут двадцать страниц. — Я быстро читаю. — Ты быстро копаешь, — Юнги замолкает на секунду. — Слушай. Ты реально гений. Как ты это делаешь? Чонгук пожимает плечами, хотя Юнги его не видит. — Просто умею искать. — Просто, — передразнивает Юнги. — Ладно. Слушай сюда. Ты мне нужен. Не на одну сделку, не на пару дней. В отдел. На постоянку. Я поговорю с Намджуном, он тебе ставку сделает нормальную, не полставки, а полную. Оформление, соцпакет, всё как у людей. Чонгук молчит. Смотрит на пустую банку из-под энергетика. — Хён, — говорит он наконец. — Я не хочу работать в полиции. Там люди. Там форма. Там надо просыпаться по утрам и куда-то ехать. — А что ты хочешь? Сидеть в этой своей комнате до пенсии? Ты же там сам сдохнешь, Чонгук. — Юнги говорит жёстко, почти грубо. Но Чонгук слышит за этой грубостью что-то другое. Беспокойство. Наверное. — Я подумаю, — говорит Чонгук, хотя оба знают, что это значит «нет». — Ты всегда так говоришь. — Потому что ты всегда спрашиваешь. Юнги вздыхает, точно как старик, но Чонгук не говорит ему об этом, потому что в прошлый раз Юнги обиделся и не разговаривал с ним два дня. — Ладно, — наконец говорит Юнги. — Спасибо за работу. Я поехал к этой семье. Чу Сондже, блять. — Будь осторожен, — Чонгук почти не говорит таких слов. Слишком банально, слишком по-дружески. Но сегодня почему-то говорит. — Там такие люди… они не привыкли отвечать на вопросы. — Я справлюсь, — Юнги кладёт трубку. Чонгук остаётся в полумраке комнаты, освещённой тремя экранами. Смотрит на монитор, где открыто досье на Ильсана. Старик смотрит на него с фотографии — важный, в чёрной рясе, с лёгкой улыбкой. — Спокойной ночи, дедуля, — бормочет Чонгук. — Только ты уже не проснёшься. Он закрывает ноутбук, откидывается на спинку стула и смотрит в потолок.

***

Юнги откладывает телефон и ещё раз пролистывает файл, который прислал Чонгук. Двадцать страниц. Много, чётко, без воды. Он уже в который раз поражается, как этот вечно сонный, невыспавшийся парень в растянутых худи умудряется за пару часов собрать информацию, на которую у целого отдела ушла бы неделя. — Гений, блин, — бормочет Юнги, закрывая файл. Он берёт кружку с давно остывшим кофе, делает глоток и морщится. Холодный, горький, отвратительный. Но выливать жалко. Он ставит кружку обратно и смотрит на часы. Половина одиннадцатого. Уже можно выезжать. Он быстро собирается: кладёт в карман блокнот, ручку, зип-пакеты на всякий случай. Застёгивает куртку и выходит из кабинета. Коридор отдела всё так же пуст — все на выездах. Намджун, наверное, в своём кабинете, но Юнги не хочет с ним сейчас разговаривать. У начальника сегодня лицо такое, что лучше не попадаться под руку. Он пишет короткое сообщение: «Уехал по делу Чу, держу в курсе». И суёт телефон в карман. На парковке его ждёт старенький «Хёндэ». Юнги садится, заводит двигатель и вбивает в навигатор адрес особняка Чу. Окраина Сеула, частный сектор, элитный район. Дорога займёт немного, если без пробок. Он выезжает со стоянки, а в голове всё крутится информация, которую нашёл Чонгук. Строительный бизнес, подкуп чиновников, двойные продажи, смерть рабочих. Этот Чу Сондже — не просто богатый старик. Он опасный богатый старик. И священник звонил ему за два дня до смерти. — Знал ли ты о его схемах, отец Ильсан? — спрашивает Юнги вслух, глядя на дорогу. — И могло ли это повлечь за собой твою смерть? Навигатор показывает ещё тридцать минут. Юнги нажимает на газ.