TAR1506

      Сквозь наушники до Лили доходил приветливый встречный ветер. Девушка с решимостью крутила педали, стремительно мчась вниз с холма. Типичная утренняя поездка сегодня горела новыми красками.       — Да! Представляешь! Тот проектор, который я просила у родителей на день рождения! — она пыталась перекричать ветер, прижимая провод наушников губами, чтобы микрофон был как можно ближе ко рту.       — И ты будешь участвовать? Уже что-то придумала? — в её ушах прозвучал знакомый, ласковый голос дедушки — бодрый, чуть насмешливый.       — Пока нет, но отказаться от участия может только тот, кто не понимает, о чём речь!       — Думаешь, родители не купят тебе проектор? — старик произнёс насмешливым тоном.       — Думаю, они не помнят, что у них вообще есть дочь! Не слышала от них ничего с начала семестра.       — Не говори глупостей! Они, наверное, по уши в работе…       — Да… Да, я знаю! Но неужели у них нет даже… пяти минут? — Лили запыхалась, ехать становилось тяжелее.       — Не зацикливайся на плохом, лучше расскажи мне про то, как у тебя дела? Чем ты там занимаешься?       — Ты не представляешь! — Лили легко надавила на педали, тормозя задним колесом, и ловко спрыгнула с велосипеда. — Мне стали сниться… Яркие, интересные сны! Я будто стала жить ими… Стала жить одним радиошоу!       — В твои годы я был первым, у кого появился ламповый проигрыватель, мне снились песни, которые я слушал! Что за время!       — Ага, а потом из музыканта-фаната Америки ты превратился в рыбака-техника! — с сарказмом заметила она, толкая велосипед вперёд.       — А ты — из маленькой девочки в умную, увлечённую девушку! Времена меняются. Зато вы воплотили мою мечту! И я горжусь вами!       «Вами», — дедушка всё ещё говорил так, будто она сидит с родителями в зале и разговаривает с ним по громкой связи. Так, словно вся семья держится за этот звонок и не хочет пропустить ни единого слова на том конце. Так, будто родителям снова не всё равно.       — Я рад за тебя… — тихо сказал он.       — Что? — Лили наконец оторвалась от воспоминаний.       — Я рад, что ты не теряешь времени зря, что нашла себя. Спасибо, что делишься этим со своим стариком.       Небо становилось всё ярче. Становилось заметнее, что каждое утро всё серее и серее, солнце появлялось реже. Лили засматривалась на природу, в её голове проносились сотни воспоминаний о дедушке. Она вспоминала, как он водил её за руку, указывая на каждую машину и называя вслух марку. Она вспоминала, как он позволял ей ласково держаться за его плечи, позволял заглядывать через плечо, пока возился с инструментами. Она вспоминала, как он ждал её после каждого кружка и ласково отдавал жменю конфет, говоря: «Это зайчик передал».       — Я по тебе безумно соскучилась, — Лили жадно втянула прохладный воздух, стараясь не расплакаться от растрогавших воспоминаний.       — Ты не представляешь, как я соскучился по вам! Приедете на Рождество?       — Я очень надеюсь. Я так соскучилась!

***

      Финнеас стоял у кабинета математики, облокотившись на стену, словно пытался слиться с ней своей рыжей шевелюрой. Он был в солнцезащитных очках — несмотря на то, что находился в закрытом коридоре. Мистер Дариус, профессор математики, покосившись на парня, резво зашёл в свой кабинет. Рыжеволосый прищурил глаза, но даже не поздоровался, стараясь не привлекать внимание.       — Ты стоишь в солнцезащитных очках в шаге от двери кабинета, — Лили констатировала факт, аккуратно прислоняясь к стене рядом с другом.       — Я думаю, никто ничего не подозревает, — ответил Финнеас с видом абсолютной уверенности в своей маскировке.       — Шпионы из нас так себе. Заметил что-то подозрительное?       — Морти даже не посмотрел на меня, — Финнеас пожал плечами. — Значит, план работает.       — Мистер Дариус, — поправила друга Лили.       — Ты страшная зануда, когда речь идёт о профессорах.       Они стояли там, тихонько переговариваясь, как персонажи из карикатурной картинки, чьё важное задание на самом деле было глупее некуда.       Забавные солнцезащитные очки. Таинственный шёпот на полтона тише обычного. Коридор, в котором их не было бы слышно, даже если бы они говорили во весь голос. Всё это выглядело нелепо — и они это знали.       Но всё же не уходили: нелепость не отменяет важности.       Это было единственное место, где Финнеас мог наконец увидеть, кто и зачем заглядывает в кабинет математики, когда на расписании пусто. Единственное место, где Лили могла доказать ему, что слежка — ряд совпадений и не более.       В такие моменты абсурд ситуации приобретал стратегическую ценность для двоих друзей. Блондинка только хотела пошутить про то, что они — неудачная пародия на детективный сериал, как к ним стремительно подошёл Джо, однокурсник Лили. Парень схватил её за руку неуклюже. Слишком уверенно — для человека, с которым она говорила от силы пару раз.       — Привет, ты… Эм-м-м… Занята? — Джо выглядел взволнованно и растерянно.       — Нет! — Лили отдёрнула плечо, освобождая руку. — Что-то случилось?       — Ты тут… Я… Тебе надо пойти со мной, — парень говорил это через тяжёлую, рваную одышку, будто бежал к кабинету.       — Зачем? — Финнеас включился в разговор резво и активно. Парень медленно опустил очки на кончик носа. В его взгляде было всё: от недоверия до «я уже вписал тебя в список подозреваемых».       — Там… Меня попросил профессор… Эта… Мадам Уанн. Ей надо для проекта… Спикер.       — Ты бежал сюда? — Лили спрашивала у Джо, но косилась на Финнеаса, пытаясь увидеть, находит ли друг это настолько же подозрительным, как и она.       — Да. До лекций мало времени, а она хотела видеть тебя сейчас.       Лили нахмурила брови и подняла ладонь на уровень плеча, указывая на динамик над их головами.       — Она же может воспользоваться общим микрофоном и вызвать меня.       — Ну а решила послать меня на твои поиски! Ты идёшь? Она убьёт меня, если я не приведу тебя сейчас.       Она чувствовала: что-то тут не так. Но если Уанн и правда звала — лучше не затягивать. Лили взглянула через плечо на Финнеаса. Тот в свою очередь одобрительно кивнул и остался стоять у стены.       Джо резво пробирался через толпы студентов. Блондинка шла следом, ссутулившись — ей это было не свойственно. Она анализировала произошедшее: никогда никто из лекторов не искал студентов к семинарам в такой спешке, а если кого-то всё же надо было срочно найти — система громкоговорителей висит в каждом кабинете и коридоре, даже в туалете и подсобке! Системой пользовались по каждому пустяку, а тут отправили одного из студентов на поиски другого? Это выглядело странно. Лили быстро подхватывала паранойю Финнеаса и так же взвинченно и резво оценивала каждое движение полного парня перед ней. Финни: «Это было слишком подозрительно».       Лили вытянула телефон из кармана пиджака. Ей пришлось печатать, используя только большой палец той же руки, которой она держала телефон.

Лили Вирта:

«Ага! Я даже начинаю верить в твою теорию. У тебя там ничего?»

Финни: «Не-а. Думаю, ЭТО ЛОВУШКА!!!»

Лили Вирта:

«Супер! Я попалась самым тупым образом! Если серьёзно — добавь его в список подозреваемых».

      Лили улыбалась сообщениям и сама не заметила, как они дошли до кабинета Уанн. Блондинка только было потянулась к ручке двери, как её сопровождающий неожиданно развернулся и начал удаляться.       — Джо? Куда ты?       — Я… Мне надо отлучиться… — Парень выглядел растерянно и напряжённо. — Она же меня не вызывала… А мне… Я в туалет!       Лили неловко нахмурила брови, но не могла остановить юношу. Она повернулась к двери кабинета и, обдумав всё ещё раз, наконец зашла внутрь. За столом сидела мисс Уанн — строгая в тонких очках. На её голове был плотно затянут пучок, а сама она была одета в белый свитшот и офисные брюки. Женщина привстала и приглашающе указала Лили на стул возле лекторского стола.       Девушка послушно присела рядом с ней, услышав звук очередного уведомления от Финнеаса. Лили мельком посмотрела на экран — и застыла. Финни: «Джо только что зашёл в кабинет математики».

***

      Синеволосая девушка сидела на качели во дворе своего дома. Она интенсивно качала ногами, рассматривая каждую из своих кроссовок по очереди. Делать что-либо было крайне лень. Недосып сильно влиял на её продуктивность, и она изо всех сил старалась аккумулировать крупицы энергии, которые у неё были.       Её брат и его лучшая подруга сидели рядом, активно обсуждая поведение однокурсника Лили. Билли никак не могла взять в толк, почему это настолько важно, что ребята говорят об этом без остановки уже полчаса, активно повышая тон разговора.       Билли глубоко вздохнула, откидываясь назад.       — О боже, смилуйся над моей душой.       — Что такое, Биллс? — Финнеас обернулся, смотря на сестру с интересом.       — Вы са-а-а-амые утомительные люди на земле, — Айлиш мучительно распласталась по качели. — Говорите одно и то же по десять раз!       — Мы же пытаемся обсудить, — Лили мягко заговорила, будто стараясь доказать ей, что всё не так ужасно.       — Обсуждение — это когда ты говоришь: «хм, интересно», и идёшь дальше, — проворчала Билли, переваливаясь на бок. — А вы повторяете одно и то же, как две сорванные пластинки.       — Обсуждение — это когда ты парируешь и аргументируешь, чем мы и занимаемся!       — Ага, да-да, я поняла, — Билли с усилием подняла голову. — Но никто из вас не пострадал. Вы оба живы, целы, и более того — ваша училка реально ждала Лили.       — Он вёл себя странно! — Финнеас почти вскочил. — Он сказал, что «она убьёт меня, если я тебя не приведу», а потом сбежал в туалет, хотя зашёл к Дариусу.       — Думаешь, Дариус его подговорил? — Лили резко повернулась к рыжеволосому, внезапно воодушевившись новой мыслью.       — О господи, — Билли снова уронила голову на качель, прикрывая глаза. — У вас реально синдром главных героев.       — Знаешь, — вдруг сказала Лили, задумчиво глядя на кусты у края двора, — раньше я бы тебя поддержала. Сказала бы, что Финнеас всё преувеличивает, а Джо просто странный парень. Но теперь…       Она замолчала, и голос её словно растворился в вечернем воздухе.       — Но теперь? — не выдержала Билли, не открывая глаз.       — Но теперь у меня ощущение, будто всё сходится слишком хорошо, чтобы быть неправдой.       — Вот именно, — Финнеас прошептал, как будто боялся, что их кто-то услышит. — Как будто что-то надвигается. Только не ясно, откуда и зачем.       Билли не ответила. Она просто продолжала раскачиваться вперёд и назад, будто хотела вытолкнуть из головы всё, что слышит. Финнеас и Лили продолжили говорить на несколько тонов тише, их голоса растворялись в лёгком скрипе цепей.       А в голове у девушки будто кто-то стучал — не больно, а назойливо. Как во сне, когда нечто зовёт тебя по имени, но ты не можешь проснуться.       Она вздохнула и наощупь взяла в руки баночку классического монстра без сахара, отпивая глоток.       Закат начал опускаться над двором — медленно, как занавес в театре, где актёры ещё не решили, будет ли у спектакля счастливый конец.

***

«Каждый Каскадный перелёт даёт мне волшебную возможность медитации под Земную музыку: музыкальный преобразователь кричит так, что мой корабль ритмично подрагивает в потоке межзвёздных лайнеров. Я безмятежно плыву по бесконечно раскинувшемуся пространству, пока Limp Bizkit умоляет продолжать двигаться вперёд несмотря ни на что.

Этот поток похожих пейзажей, открывающихся перед моими глазами, всегда наталкивает меня на вполне конкретную мысль… Всем нам отведено своё время! Чтобы не обижать моих Земных слушателей непонятными терминами вроде Энки или ПрестчанТО, объясню Земными годами: Конги живут от двух до пяти столетий, Тареки — до семи сотен лет, представители древних рас вроде МЫНов живут тысячелетиями! Но вообще — в нашем рукаве Вселенной принято жить хотя бы три сотни лет. Это достаточный временной промежуток, чтобы многое узнать, многому научиться, многих чему-то научить и не торопиться! А вот Землянам есть куда спешить!

Жить так мало, наверное, действительно страшно! Восхищаюсь их смелостью! Играть и петь, когда знаешь, что смерть, по космическим меркам, буквально за углом, — нужно обладать невероятной выдержкой. Или просто не думать о смерти, плавно покачиваясь на волнах времени в своих утлых физических оболочках. А может, музыка играет так громко, что думать о смерти совсем нет времени: танец в голове отгоняет все мысли.

Меня зовут Оникс, и я часть этой «Светлой Материи» — пусть музыка играет громче!»

      Комната Билли тонула в густом вечернем полумраке. Сама она сидела на подоконнике, закутавшись в серую толстовку с вышитым логотипом, будто пыталась исчезнуть в ней. Она уставилась на двор, где деревья стояли так же, как и час назад.       — Ты когда-нибудь была в Бостоне? — Билли уткнулась взглядом в окно, будто спрашивала у своего двора.       — Только проездом. Автобус, плохой кофе и пара минут разминки ног. А что? — Блондинка рассматривала стеллаж с кроссовками в комнате подруги.       — Я вот… — она замолчала, крутя кольцо на пальце, словно проверяя, всё ли на месте. — Я вот подумала, что я могла бы туда съездить. На пару дней. Без повода. Просто… сменить воздух. Вдохновиться?       — А я тут при чём? — Лили приподняла бровь, но в глазах уже плясал огонёк.       — Ну, не знаю, — Билли пожала плечами, как будто ей всё равно. Было совсем не всё равно. Она обернулась, смотря на Лили. — Могла бы поехать со мной. Если хочешь. Если не боишься, что я опять на тебя наору.       — Я не боюсь. Я к тебе привыкла! — девушка улыбнулась. — Ты как чайная смола: горько, но бодрит.       — Не обольщайся так быстро. Я не из тех, кто по дороге кормит бутербродами, — хмыкнула Билли.       — Я уже в курсе, мне и не надо. Я просто… Мне нравится путешествовать с вами!       Билли смущённо хмыкнула и отвернулась, но уголки губ всё же предательски дрогнули вверх.       — Ты уже спрашивала Финнеаса? Я думала, что у него были планы с тобой на эти выходные.       — Нет, — пожала плечами Билли, опуская ноги с подоконника. — Но ты права, его надо позвать! Чтобы было, кому нести рюкзак, если я тебя доведу до слёз.       Лили усмехнулась, и вдруг, спонтанно, без предупреждения, обе девушки хором крикнули:       — ФИННЕА-А-А-АС!       Тишина после этого была особенно громкой, как хлопок после фейерверка. Билли посмотрела на Лили с той самой полуулыбкой, в которой было всё: раздражение, тепло и что-то, что она ещё не осмеливалась называть. Рыжеволосый забежал в комнату со слегка напуганным выражением лица.       Через несколько минут все трое тихими шагами спустились на первый этаж.       Кухня пахла корицей и старым деревом. Вдалеке негромко тикали часы, а за окном лениво собирались тучи. Всё было похоже на то, что вот-вот за окном заморосит дождь. Будто природа подыгрывала напряжению, что повисло в воздухе.       Мэгги стояла у плиты в длинной вязаной кофте, помешивая овсянку. Сзади её подсвечивала лампа над раковиной. Мягкий тёплый свет боялся тревожить её сердце.       Билли первой шагнула вперёд. С видом человека, который репетировал в голове этот разговор трижды — и трижды разговор провалился.       — Мам, мы… короче, у нас появилась идея. Небольшая. Творческая. — Она почесала шею. — Мы хотим поехать в Бостон.       Мэгги не повернулась. Её рука слегка замедлила круги в кастрюле.       — В Бостон, — повторила она, как будто пробовала слово на вкус. — Хорошо, что в этот раз не сбегаете.       Финнеас появился рядом с сестрой, он выглядел не менее растерянно и стыдливо. Он говорил чуть увереннее, но всё равно мягко, почти шёпотом, будто знал, что каждое его слово может вызвать у мамы мигрень.       — Мы втроём. Я, Биллс и Лили. Это важно. Мы не просто едем — мы хотим кое-что записать. Там… Много всякого… Разного?       — Миссис Мэгги, — Лили подошла последней, заговорив аккуратнее привычного: — Я понимаю, что вы переживаете. Я бы тоже переживала. Но мы будем осторожны.       Мэгги перестала следить за кашей и развернулась к троице. У неё были самые добрые глаза на этой планете, и именно поэтому сейчас в них стояло нечто разбивающее сердце — тревожная нежность. Как у человека, который тысячу раз прощал, но никогда не забывал, каково это — ждать и не знать.       — Вы недавно сбежали, — сказала она без упрёка. Просто факт. — Мы с вашим отцом тогда с ума сошли. Вы хоть представляете, что это было?       — Мам, — Билли шагнула ближе. — Все допускают ошибки! Всё же в итоге хорошо, и сейчас мы тебя предупреждаем.       Женщина посмотрела на сына. В её взгляде было больше доверия, чем пару секунд назад:       — Финнеас?       Он кивнул.       — Я рядом с ними. Обещаю. И если будет хоть что-то странное — мы сразу возвращаемся.       Мэгги глубоко вздохнула. Она посмотрела на троих своих почти взрослых, почти разумных, почти ответственных детей.       — У вас есть сутки, — сказала она наконец. — Только сутки. И если я не увижу вас в обед — я вызываю полицию.       — Вы не шутите, да? — спросила Лили.       — Не в этот раз, — мягко улыбнулась Мэгги и потянулась за мисками. — Будете кашу с ягодами?       И пока все трое облегчённо переглядывались и садились за стол, Мэгги смотрела на них и шептала почти беззвучно:       «Только бы вы знали, как я вас люблю. Только бы вы знали».

***

      Билли лежала на спине, уставившись в потолок. Комната всё ещё хранила ненавязчивый запах духов Лили.       «Как же классно, что можно просто взять и поехать куда-то», — подумала она. Месяц назад такая мысль казалась ей абсолютно невозможной: поехать куда-то без тщательного планирования и нотаций семьи. А сегодня она уже знает, какие кроссовки возьмёт и что Лили будет слушать в наушниках в поезде.       Она нахмурилась. Лили её раздражала. Правда же?       Точно раздражала. Это всё ещё был тот же голос, который перебивает, когда не надо. Та же манера ставить кружку на край стола. Те же фразы, в которых слишком много умных оборотов и глубоких мыслей, и от этого хочется сбежать.       Но когда Билли пыталась конкретно сформулировать, почему Лили её бесит… мысли соскальзывали. Всё выглядело не так уж плохо. Даже кружка. Даже голос. Всё казалось… привычным. Теплом, которое не обжигает. Невольно её мысли переходили к приятным воспоминаниям об объятиях прошлой ночью. «Ужас», — подумала она, натягивая одеяло до подбородка.       Она закрыла глаза. И впервые за долгое время начала засыпать без наушников.       Девушка мирно посапывала. Абсолютная чернота комнаты всё же слегка, но помогала втягивать её в сон. В реальности всё было спокойно.       В сознании у неё происходил ураган: ей снилось, что она стоит у самого края обрыва. Грубые скалы вокруг, штормящий безжалостный ливень, раскаты грома и резвые молнии вгоняли в панику. Мир трещал.       — Я просто сплю, — прошептала она в никуда. Голос дрожал.       Это не успокаивало. Билли хваталась за мысль о сне, как за спасательный круг, — и тут же тонула в панике.       Девушка почувствовала чей-то взгляд на своей спине и, резко обернувшись, увидела фигуру с нечётким лицом. Лицо расплывалось, будто во сне плохо работало зрение. Но она знала. Конечно знала. Она вопросительно и громко попыталась окликнуть, но вместо слов — лишь вязкая каша звуков, как будто горло заполнили иглы.       — Не пытайся, — голос, знакомый до боли, вытекал из фигуры, как масло. — Тут меня зовут не так.       Девушка отчаянно разбежалась и бросилась на фигуру с объятиями. Нечто напротив подхватило её в свои руки, слегка гася инерцию аккуратным поворотом корпуса вбок. И тут, как будто кошмарный сон понял, что поймал её: агоничиный ужас сковывал её. Тьма вокруг сгущалась, но руки смазанного силуэта легли на её спину, обнимая трепетно и крепко. Фигура слегка приподняла Билли над землёй. Грунт под их ногами почернел, как и всё вокруг. Пространство наполнялось вязкой, ледяной, маслянистой субстанцией. И всё же… в объятиях этого силуэта было спокойствие. Минорная, необходимая гармония на фоне апокалипсиса.       Кисель тьмы дотягивался до ног девушки, втягивая её белоснежные кроссовки в грязную, чернильную плазму. Билли не обращала внимания, она зарылась носом в шею фигуры. Её ноги расслабленно висели над землей. Тьма заигрывала с блестящей кожей кроссовок, поднимаясь выше.       — Я так скучаю, — её глаза растерянно бегали из стороны в сторону.       — Ты должна перестать об этом думать. Ты должна отпустить и жить дальше.       Нефтеподобная жижа дошла до колен девушки. Фигура беспомощно приподнимала её чуть выше, будто стараясь уберечь. Эти несколько сантиметров никак не спасали ситуацию.       — Тебе совсем не страшно? — каждое слово фигуры звучало, как похоронный колокол.       — Мне страшно как никогда.       — Почему ты приходишь снова и снова?       — Я скучаю как никогда, — девушка проговорила, слегка давя на слова. Жидкость, что поднималась к её талии, болезненно сдавливала всё тело.       — Пожалуйста, проснись. Это того не стоит.       — Почему ты не уходишь, если чувствуешь то же самое?       — Для меня это вода. — То, что губит её, для него — дом.       Тело Билли было погружено практически полностью. Тонкие плечи слегка торчали из-под густой жидкости, но быстро погрузились под слой неприятной жидкости. Дышать было неприятно и больно, грудную клетку сдавливало под весом поднимающейся темноты. Девушка отчаянно вытянула шею, стараясь продлить время рядом с силуэтом ещё хоть на немного.       — Я скучаю, — она проговорила утопично, она знала, что это последнее, что она успеет сказать, — Я скучаю, *и͠мя͆*.       — Я тоже, Биллс. Приходи реже.       Синеволосая вдохнула через рот так глубоко, как только могла. Губы и нос девушки застелила жидкость. Её глаза ещё несколько секунд видели макушку смазанного силуэта, но тьма новой волной быстро закрыла взор. Воздух в её легких начал вырываться выдохами, и грудь болезненно обжигало.       Во сне она будто чувствовала, что у этого ощущения тягучий, кроваво-красный цвет. Её тело покрывалось, по ощущениям, фиолетовыми шипами, и невыносимое ощущение удушья не давало даже мгновенного покоя. Она осталась одна. В вязкой, мерзкой темноте. Все попытки всплыть — тщетны, все попытки продержаться ещё немного без воздуха — делали ощущения только мучительнее. Проснуться не получалось.       Инстинкты победили, и Билли всё же вдохнула, затягивая в грудь неприятную темноту. Холодная и густая жидкость, как лава, обжигала, синеволосая отчаянно брыкалась, стараясь найти спасение, но каждый рывок, каждый инстинктивный вдох, каждая попытка откашляться позволяла тьме просачиваться только глубже и глубже. Наконец Айлиш перестала бороться. Она ощутила, как тело немеет. Животный страх смерти сжался в точку и разлетелся внутри, покрыл её с ног до головы, парализовал своей силой, и за секунду до того, как тьма полностью заполнила её, Билли смогла проснуться.       Рывком.       Она вскочила с кровати, жадно глотая воздух грудью. Грудь вздымалась. Синеволосая дышала чистым, приятным, знакомым воздухом и будто не могла насладиться вдоволь. Её рука аккуратно легла на грудь, будто успокаивая нервный порыв.

***

      — Ди, ты смышлёный парень, раз зашёл, — голос звучал строго. Спокойно. Ровно.       — Сэр, — отозвался молодой голос. Едва слышно. Из тени, из дальнего угла комнаты. Как будто не хотел, чтобы его услышали.       — У меня есть для тебя задание.       Пауза.       — Твой шанс реабилитировать… свою тупость.       — Что угодно, сэр! — Молодой голос отвечал с порывом.       — Ты должен проникнуть в шайку этих… троих. И рассорить их изнутри.       Новая пауза. Тяжёлая.       — Справишься?       — Конечно, сэр! Конечно, я вас не подведу!       Молчание. Потом — шаг. Один. Второй. И голос стал ближе. Как будто подошёл вплотную, почти шептал в ухо:       — Ди… Это очень серьёзное задание. Ты же понимаешь?       — Конечно! Я… я…       — Не разочаруй меня, — слова процеживались сквозь зубы. Они звучали слишком пугающе и трепетно в пустом пространстве.

***

      Финнеас припарковал машину в квартале от центрального вокзала города Нью-Йорк. Проверив сто раз, что он закрыл машину и забрал всё важное, он наконец направился в сторону своей сестры и лучшей подруги. Девушки стояли невдалеке, напевая одну из песен Никки Минаж.       Все трое направились в сторону железнодорожных путей. Через пару минут уже искали свои места. Они занимали ряд из трёх сидений у большого окна. Одно из лучших мест в вагоне. Перекинувшись несколькими фразами, каждый из компании надел наушники и погрузился в свой способ скоротать три часа.       Вагон трясло. Поезд крутил зигзагами между штатами уже пару часов, и с каждым километром Билли всё больше теряла надежду на достойное существование. Она сидела между Финнеасом и Лили, как бутерброд с начинкой из бешенства и судорог. У неё ныло всё, даже те части тела, о существовании которых она раньше не подозревала.       — Мне нужно сесть… по-другому! — сквозь зубы процедила она и врезалась плечом в бок Финнеаса.       — Ты уже в десятый раз мне в почку заехала, — спокойно ответил он, не отрывая взгляда от экрана.       Девушка резко вскочила. Медленно откинула голову назад и завязала небрежную гульку. Невольно выдохнула — тихо, с усталой досадой — и опустилась в кресло. Сидеть становилось всё мучительнее: спина затекла, ноги ныли, шея саднила. Всё в этой поездке выводило из себя. Всё.       — Ляжешь мне на плечо? — Лили спросила лениво, даже не открывая глаз.       — Я просто… не могу устроиться. Всё бесит! — прошипела Билли, морщась от очередного толчка вагона.       — Ложись, — Лили говорила слишком спокойно, это спокойствие будто воздушно-капельным путем передавалось синеволосой девушке.       — Какой смысл? Всё равно потом шею защемит, — пробурчала она, но голос уже звучал мягче. Она уставилась на Лили, почти заснувшую, и что-то внутри сдалось.       — Просто ложись. Не понравится — встанешь, пройдёшься по вагону.       Билли нехотя закрыла глаза и, повинуясь какому-то внутреннему импульсу, склонила голову на плечо Лили. Рука, как будто сама по себе, проскользнула под её рукой, устраиваясь удобнее. Пальцы — тонкие, с кольцами — медленно скользнули вниз, к запястью.       — Можно? — пальцы Билли аккуратно остановились прямо у края запястья блондинки.       — Клади.       Айлиш осторожно вложила ладонь в открытую руку Лили. Та в ответ трепетно переплела их пальцы — неуверенно, но с такой теплотой, что Билли вздохнула почти с благодарностью. Большой палец Лили бережно скользил по её руке, словно напоминая: я здесь.       Билли едва заметно повернула голову, как будто устраиваясь лучше, и вдруг почувствовала, как её тянет в сон. Не страшный, не тревожный. Удивительно спокойный.       Впервые за долгие месяцы она не боялась закрыть глаза.       Не ждала кошмаров.       Перед внутренним взглядом вспыхивал мягкий, яркий, почти реальный свет. И впервые он не пугал, не заманивал в ловушку. Он дружественно звал.       Небо — первое, что увидели девушки перед глазами. Серое, густое, оно нависало низко, почти касаясь острых, изломанных скал. Временами между тучами прорывались багровые отсветы, словно кто-то пытался прожечь облака изнутри — или как если бы небо само медленно истекало ржавой кровью. Свет здесь не имел привычной теплоты. Он не согревал — он обнажал. Тени не прятались, они расползались, извивались по ландшафту недоброжелательно.       Поверхность этого места была агрессивной. Камни — чёрные, иссушённые — торчали под немыслимыми углами. Склоны и гребни были покрыты сетью глубоких трещин, будто земля постоянно пыталась сбежать от чего-то под её поверхностью. Здесь не росло ничего. Ни намёка на жизнь. Воздух был тяжёлым, набитым мелким пеплом. Каждый вдох был всё ближе к кашлю. Всё вокруг казалось сделанным не для жизни, а для её выжимания.       Девушки стояли на краю обрыва и смотрели вниз. Ветер резко разносил волосы Билли.       Внизу, на равнине — они. Человекоподобные фигуры стояли рядами, чётко, словно вбитые в землю. Никакой суеты, никаких жестов. Только тишина и абсолютная синхронность. Высокие, вытянутые силуэты, все одинаковые, как будто их вырезали из одной тени. Лили узнавала в них фигуру, что видела в видении с Финнеасом.       Эти фигуры не просто ждали. Они были ожиданием. Что-то в их строе выбивалось из всего, что привычно считать человеческим. Всё это выглядело как приговор.       Скала под ногами дрожала едва ощутимо, как будто планета дышала. Или стонала. От того, что девушки здесь.       Силуэты начали двигаться. Сразу все, одновременно. Без команды, без сигнала. Ни один не выбился из ритма. Как будто кто-то нажал невидимую кнопку — и весь строй раскололся на части. Тишина при этом не исчезла. Не было ни звука шагов, ни лязга брони. Только ритм — глухой, сухой, механический.       Они расходились в разные стороны, широкими, тяжёлыми траекториями. Но взгляд притягивался к одному — центральному силуэту. Он был выше остальных — шире в плечах, твёрже в походке. В его движении не было суеты, но в каждом шаге чувствовалась цель. Он не просто выбивался из строя. Он знал, куда идёт.       — Интересно… Проследим? — Лили прошептала, смотря на Билли.       — Ты и в моём сне не затыкаешься? А я-то думала, впервые не кошмар.       — Ты не спишь, это Кускос! Идём?       — Тут ты такая же чокнутая. Но я согласна.       Девушки следили за ним, пока он не свернул в сторону от общего маршрута — в узкий тёмный проход между двумя скалами, чёрными, как перегоревшие дрова. Там, в темноте, его фигура на мгновение растворилась. Но затем произошло нечто резкое. В просвете, где мрак уплотнялся, будто собирался в сферу яркий свет.       Из тени вырвался силуэт меньше ростом, тоньше. Плавный, быстрый. Женская фигура — по очертаниям, по изгибу рук, по ловкости. Она повисла на его шее, моментально отрезав расстояние.       Мужская фигура дёрнулась, но не упала. Он шокированно замер. Лишь чуть наклонился вперёд от удара. А потом — медленно — развернулся в сторону своей нападавшей. Не отбросил её. Он просто стоял. Она висела у него на шее, обхватив его, как змея, с явной силой и намерением. Контакт был странно безэмоциональным. Не борьба, но и не объятие. Что-то между. Как будто они знали друг друга. Или давно должны были встретиться вот так — в темноте, на изломанной земле, невдалеке от уходящего строя.       Мрак снова сгустился. Их силуэты растворились в проходе. Что-то скрывало их пеленой от внешнего мира. Как только чернота пещеры сгустилась, мужчина жадно прижал её к себе, будто бы сдерживал — или защищал. Трудно было сказать, где заканчивалась угроза и начиналась нежность. Его силуэт оставался чёрным, плотным, любая материя рядом с ним темнела. Свет гас вокруг него, будто отказывался прикасаться.       Она была совсем другой. Её тело светилось мягким, рассеянным сиянием, которое невозможно было объяснить. Даже в этой тьме её очертания были ясны, почти нереальны. Линии плеч, изгиб шеи, тонкие запястья — всё в ней было вырезано с точностью, как будто кто-то кропотливо вырисовывал её, чтобы она стала его единственной искрой.       Он держал её осторожно, но крепко, будто она могла раствориться, если он отпустит. Она смотрела ему в острое, геометрическое лицо, которого не было видно — только силуэт, только чернота, в которой невозможно было различить ни глаз, ни черт. А он — молчал. Долго.       Его голос прозвучал неожиданно. Жадный и глубокий, басистый, раскатистый:       — Сфумато.       Это было имя, не команда. Это было заявление. Напоминание. Возможно, проклятие.       Слово повисло в воздухе, как дым — между ними, между мирами.       Планета замерла. Ветер стих. Даже небо, казалось, прислушивалось.       Она не отступила, не отпрянула. Осталась в его руках — тонкая, но несгибаемая. Глаза её светились другим светом: светились чувством, что было сильнее тьмы вокруг них. Он держал её так, будто не имел права, но не мог иначе.       И она ответила. Голос её был совсем другим. Нежные и аккуратные звуки вырисовывались в слово. Она говорила без угрозы — только ровное, почти музыкальное дыхание речи.       — Гризайль.       Слово упало, как капля чистой воды в иссохшую каменную чашу. Это было имя, и сразу — утверждение цвета без цвета, света без света.       Он взглянул на неё. Не просто смотрел — всматривался. Как будто каждую секунду переосмысливал, заново принимал её присутствие. Сфумато была прямо перед ним, и в ней не было ни капли тьмы. Она просто не могла не сиять.       Он, воин, сделанный из ночи, поглотитель огня и звуков, произнёс — чуть громче, чем шёпотом:       — Твой свет так явно прорывается. Это так красиво.       Его голос дрогнул. Легко, как будто сам удивился этим словам. Красота — здесь, на этой планете, в этом полку — была под запретом. Свет считался слабостью. Его учили: свет демаскирует, он выдаёт намерения, он лишает маски. Но сейчас, глядя на неё, он не видел слабости. Он видел огонь, который согревал его душу, а не пытался украсть.       Он провёл ладонью по её лицу, осторожно, как если бы боялся смазать рисунок.       — Ты не умеешь прятать это. Я знаю, — сказал он. — Но тебе не придётся. Я не дам никому заставить тебя это делать.       Её глаза расширились, как будто эти слова — меч, поднятый ради неё. И в его голосе появилась сила, знакомая только воинам, которые впервые идут не на врага, а против своих:       — Я закрою тебя от них. От их взглядов, от их шипения. От командиров, от сородичей, от тени, которая тянется за нами с рождения. Я сломаю все их своды. Ты не будешь гаснуть. Никогда.       Он знал, что её свет делает её мишенью. Что его клятва будет стоить ему всего. Но он уже сделал выбор. Свет не сделал его слабее, он дал ему смысл.       Вдали, над хребтами, снова загорелся красный отсвет. Отряд их сородичей исчезал за горизонтом. Скоро они поймут, что он выбыл.       — Мне пора.       — Гризайль, — прозвучала мольба остаться.

***

      Финнеас толкнул Билли в бок, и та резко вскочила с плеча Лили. Блондинка открыла глаза следом. Синеволосая моментально бросила агрессивно-испуганный взгляд на Лили, но ничего не сказала.       — Не хотел вас будить, но Оникс что-то рассказывает!

«Итак! Когда у представителя любого разумного вида на руках достаточно времени, а энергию можно без конца черпать из любой звезды — выбор занятий на ближайшие столетия становится настолько широк, что многие просто сдаются в ласковые руки Каскада и приступают к бесконечному поглощению информации и питательных смесей. Другие же принимаются ожесточённо получать знания, желая получше познакомиться со Вселенной, чтобы к моменту своей смерти быть с ней на более-менее «короткой ноге». Довольно немногочисленные третьи, к которым относится ваш верный слуга Оникс, подают заявку на участие в регулярном мероприятии, которое на общегалактическом зовётся «Куху-Камих», что в переводе означает «Пятнадцать циклов странствий».

Его организует временная администрация по особым обстоятельствам конгломерата Ай-Здорцарь, для того, чтобы как можно больше индивидов могли оценить биологическое и культурное разнообразие Вселенной. Это такой своеобразный отпуск с образовательным уклоном!

Все участники данного события путешествуют по тринадцати случайно выбранным, НО не случайным мирам, где проводят по одному циклу. Когда-то в своём облике, а когда-то в чужом: бывает по-разному! Но суть пребывания в каждом мире одна и та же: пребывание даёт участнику конкретный навык или опыт, который потом обязательно пригодится в жизни. Для каждого участника набор миров свой, поэтому двух одинаковых циклов странствий не бывает.

Участвовать может любой желающий! Будь он хоть только что закончивший базовую академию имеа-бюрократических наук Киркп или МЫН, проживший тысячу лет в чужом сознании. Совершенно не важно, кто ты! Главное — желание поближе познакомиться со Вселенной и получить новый опыт. Поэтому я решил поучаствовать в это занятном мероприятии! И ни разу не пожалел! Несмотря ни на что…»

      Лили прикрыла глаза и откинулась назад. Девушка заметно побледнела и выглядела так, будто вот-вот выблюет.       — Лили… как ты? — Финнеас взволнованно посмотрел на подругу. — Нам скоро выходить.       — Да… Да… — она улыбнулась через силу. — Кажется, слегка укачало.

***

      Когда двери поезда с шипением открылись, навстречу хлынул неожиданный поток тепла. Солнечный свет ударил в лицо, как объятие старого друга, которого не ждали, но очень скучали.       — Ого. Лето, что ли? — Билли прищурилась и резко сняла худи, под которой оказалась широкая футболка с мелкими разноцветными логотипами Луи Виттон.       — Это бабье лето, — поправила её Лили, выходя следом и улыбаясь солнцу. — В Финляндии его называют «локакуу». Месяц грязи.       Финнеас, идущий чуть сзади, фыркнул:       — Очень поэтично.       Перрон оставался позади. Шумный, с кофейными стаканами тут и там, со стуком колёс чемоданов. А впереди — парк, раскинувшийся за улицей. Он блестел листвой в золотом свете. В кустах что-то кричали птицы, будто радуясь солнцу.       — Ну, хоть дорога не была адом, — сказала Лили, подтягивая рюкзак. — Я ожидала худшего. Как минимум кого-нибудь храпящего у меня под боком и один бутерброд на троих.       — Я чуть не сдохла. Это просто кошмар. — Билли закатила глаза. — У меня теперь шея месяц болеть будет, а нам ещё ехать обратно! Сегодня же!       — Ну, всё не так плохо, — Лили говорила, слегка прикрыв глаза, и с удовольствием подставляла лицо солнечным лучам. — Всего три часа пути. И мы с тобой проспали не меньше часа.       — Да, и это было ужасно.       — Мне казалось, что тебе понравилось, — Лили улыбнулась своим же мыслям и воспоминаниям о видении.       — Нет, — юная певица запнулась, вспоминая сон. В голове было слишком много мыслей. — И давай помолчим? Я устала.       В тишине, редко прерываемой случайными фактами о Бостоне из уст Лили, они дошли до парка, перешли мостик над узким ручьём. Вода внизу была прозрачной, с лениво плывущими листьями. Этот элемент завораживал.       — Боже, как здесь красиво, — прошептала Лили, замедлив шаг. — Смотри, Биллс. Даже вода…       Шлёп.       Билли резко толкнула её плечом — аккуратно, но точно. Лили качнулась, поскользнулась на мокрой доске мостика и с громким всплеском плюхнулась в воду по пояс.       — БИЛЛИ! — захрипела она, отплёвываясь, но уже смеясь.       — Я просто хотела проверить, заткнёшься ли ты наконец, если искупаешься, — Айлиш с самым невинным видом облокотилась на перила. — Кстати, работает.       Финнеас остановился рядом, смеясь и покачивая головой.       — Я надеялся, что хоть до вечера она доживёт.       — Билли Айлиш! Ты не представляешь, какие у меня финские проклятия в арсенале, — буркнула Лили, цепляясь за мост и подтягиваясь обратно. Вода стекала с её рукавов, а в кармане весело побулькивал телефон.       — Оу. Это был непреднамеренно нанесённый материальный ущерб, — сказала Билли иронично выдавленным голосом и полезла в рюкзак. — У меня есть сухие носки, худи и половинка протеинового батончика. Мир?       — Мир. Но на обратном пути ты сидишь отдельно.       Они засмеялись — такой лёгкий смех, будто на секунду исчезли все сложности, что стояли за плечами. Бостон шуршал листьями под ногами и дышал золотым воздухом.       Они долго бродили по тенистым аллеям, заглядывали в панорамные окна новых торговых центров, пили кофе на скамейке у фонтана, отмахиваясь от редких, ленивых ос. Город был красив до дрожи — будто сам хотел остаться в их памяти не как точка на карте, а как эпизод жизни, случайно пережитый. Уличные музыканты играли медленную джазовую пьесу, и отголоски саксофона, казалось, цеплялись за прохожих, оставляя на них звук, как парфюм. Финнеас преследовал каждый шорох с диктофоном, а Билли изредка записывала по несколько строк в заметки телефона.       Троица активно исследовала центр города. Их шаги то расходились, то снова совпадали. Разговоры текли несвязно — обрывки мыслей, воспоминания, мечты. Казалось, они готовы гулять ещё несколько дней без остановок…       Но пришло время ехать домой.

***

      Дверь в комнату Билли приоткрылась со скрипом. Финнеас зашёл резво.       — Скучно тебе, да? — спросил он, не дождавшись ответа, подошёл и, не церемонясь, взял один кроссовок Билли в руку и аккуратно шлёпнул им по другому. Раз за разом.       Девушка не пошевелилась.       — Это я так нежно намекаю, что студия скучает. У нас там пыль уже роман с микрофоном закрутила.       — Ещё раз стукнешь — и я укушу, — пробурчала синеволосая в подушку.       — Ты же не змея, Биллс, ты ленивец. Только ленивцы так лежат.       Он снова хлопнул — чуть громче.       — Пошли, ну. Я застрял. У меня не идёт без тебя! Припев звучит просто ужасно. Я же слышал — ты тут лежала и пела, значит — вдохновение есть!       — Может, и пела, — Билли всё же приподняла голову и посмотрела на брата. — Но я не думаю, что мы запишем что-то качественное.       — Ты же мечтала о гениальной песне? Пошли. Надо хоть что-то записать, пока не ушло вдохновение. Или хотя бы пока ты не спишь.       Он протянул руку, не переставая легонько стучать по её кроссам. И в этих касаниях была не только дразнящая, раздражающая братская энергия — в них была привычная забота. Такая, которая не давит. Такая, которую не всегда сразу распознаёшь. Но чувствуешь.       Билли вздохнула и перевернулась на спину.       — Ладно. Только если ты поможешь.       Они устроились в студии, как обычно. Певица села у микрофона, вцепившись в наушники и подхватив аромасвечку со стола брата. Тот закинул капюшон на голову и уставился в экран, прокручивая бит туда-обратно. Вдох, запись, стоп.       — Ещё раз.       Вдох, запись, стоп.       — Ещё раз.       На третий дубль Билли уже начинала терять терпение.       Она слушала свой голос — слишком тихо.       — Ещё раз.       Слишком резко.       — Ещё раз.       Слишком мимо. Слова не ложились, как раньше.       — Ещё раз.       Они не текли — они спотыкались, будто язык стал чужим, будто чувства замотались в одеяло и спрятались глубоко внутри.       — Ещё раз.       Она сжимала микрофон так, что костяшки побелели, и каждый новый дубль был хуже предыдущего — просто потому, что злость росла с бешеной скоростью.       — Ещё разок.       Она снова начала. И снова оступилась.       — Может, ещё?       Финнеас молча отмотал дорожку назад. Как и все предыдущие разы — он опустил предыдущую попытку на дорожку ниже, выключая звук на ней.       — Попробуй… Попробуй спеть точно так же, но начни сходить с ума после слова «просто». Кричи громче, надави на диафрагму!       Очередная попытка.       — Что за хрень… — прошипела она себе под нос, но Финнеас услышал. Он не сказал ничего — только свернул дорожку и включил заново. Громкий выдох — молчаливое «ещё раз».       Билли прижимала микрофон плотно и близко к губам. Так, как она делала всегда. Как только она начинала петь — она ощущала, как решетчатая структура микрофона, дразня, проезжается по её губам. Это чувство дарило успокоение. Это чувство было самым приятным. Эти прикосновения заставляли её включаться и петь с новыми силами.       И вдруг — что-то сдвинулось. Слова легли иначе, мелодия запрыгала приятными волнами по наушникам.       Финнеас молчал, но взгляд его стал острее. Он сосредоточенно перетягивал новые попытки на дорожки повыше, сразу переименовывая их.       — Вот, — выдохнул он, почти не дыша, — вот так.       Билли не ответила. Она только закрыла глаза и спела снова — чуть смелее, чуть злее.       В голосе проступала далёкая хрипота и нежное вибрато. И этого хватало, чтобы зацепиться, чтобы сделать из демо-наброска полноценную песню.       Работа пошла.       Медленно.       Упрямо.       Но только вперёд.

***

      Учёба в этот день давалась особенно тяжело. Никто из студентов не был готов функционировать вообще: то ли резкое потепление, пришедшее с северных штатов, не давало спокойно сидеть в кабинетах, то ли дело было в самих лекциях, Морт Дариус стоял у доски с самым уставшим видом из всех возможных. Студенты никогда не видели его настолько утомлённым. Его пиджак бесхозно висел на стуле, а рубашка на нём была расстёгнута на две пуговицы ниже обычного.       — Как вы знаете: декабрьский семинар математики — серьёзное мероприятие, и в этом году важно как никогда показать уровень знаний наших студентов. Это значит, что, начиная с этого дня, наши лекции станут интенсивнее.       По аудитории прокатился разочарованный выдох. Лили присоединилась к студентам и выдохнула так же тяжело, обращая взгляд в окно. Она не могла дождаться конца лекции, стараясь пропускать всё мимо ушей.       — Мисс Вирта. К доске, пожалуйста.       Она тяжело вздыхает, но медленно поднимается. Половина огромной доски исписана формулами, и блондинка нисколько не уверена, что слышала хоть что-то из материала. Плавными шагами она подходит к доске, взгляд ровный, сосредоточенный.       — Предположим: вы участвуете в телешоу. Перед вами три двери. За одной из дверей — миллион долларов. За двумя другими — пусто, — Дариус фирменно выдерживает паузу, обводит класс взглядом, как режиссёр перед ударной сценой. — Ваша задача — выбрать, какую дверь открыть, чтобы забрать миллион себе. Как бы вы действовали?       — С математической точки зрения? — девушка неуверенно моргает, стараясь обработать информацию.       — Конечно, мисс Вирта. Вы же на математике, — лицо профессора растягивается в довольной улыбке.       Студенты слегка оживляются, перешёптываясь и посмеиваясь. «О-о, начинается», — до Лили донёсся шёпот из первого ряда. Она понимала, что влипла. Блондинка кинула безнадёжный взгляд на аудиторию. Ни одна из пар глаз не смотрела на неё с пониманием — только сочувствие.       — С вероятностью один к трём я изначально угадаю нужную дверь… — неуверенно начала Лили. — С вероятностью два к трём — не угадаю. Значит, если после моего выбора ведущий шоу — скажем, вы, профессор — открывает одну из оставшихся дверей, за которой точно нет миллиона, и предлагает мне поменять выбор, то я должна поменять дверь. Вероятность успеха при смене — две третьих.       — Прекрасно. Но, допустим, мисс Вирта, я не просто случайный ведущий. Я злонамеренный. И я знаю, где миллион, и открываю дверь с пустотой намеренно, чтобы сбить вас с толку. Что тогда? — Мистер Дариус смотрел на неё безжалостно. — Вы же хотите миллион?       — Я… Это ничего не меняет. Пока вы всегда открываете пустую дверь после моего выбора, смена всё ещё выгодна. Ваша мотивация не влияет на чистую математику. Две третьих остаются со мной.       — Хорошо. А если я не всегда открываю дверь? Иногда — открываю, иногда — нет. Стратегия рандомизирована.       — Тогда вступает в игру байесовский анализ, — Вирта уверенно улыбнулась, щеголяя терминами. — Я должна учесть вероятности того, что вы откроете дверь в зависимости от того, где находится миллион. Моя стратегия должна адаптироваться под вашу.       — Значит, вы предложите?       — Предложу: если вы всегда открываете пустую дверь — менять. Если вы открываете дверь с вероятностью, зависящей от того, где приз, — я оцениваю эту вероятность по выборке ваших действий. А дальше — применяю формулу Байеса.       — А если у вас нет выборки?       — Тогда игра переходит в стратегическую. Я предполагаю наихудший для меня случай — и либо меняю, либо нет, в зависимости от равновесия Нэша.       — Вы хотите сказать, что даже в случайности вы будете искать порядок? — Часы на руке лектора спасительно запиликали. И Дариус разочарованно вздохнул.       — Что ж, выходит, что эту задачу мы сегодня не решим. На следующей лекции я хочу видеть всех с решением. Особенно вас, Вирта. В следующий раз крутиться не получится, — Морт Дариус указал пальцем на девушку, доброжелательно улыбаясь.       Дверь аудитории скрипнула, словно и она устала за эти два часа. Студенты вывалились наружу, спины сгорблены, глаза мутные, в зрачках — пустота и экзистенциальный вопрос: «Зачем?». Кто-то тащит за собой рюкзак, будто это не учёба, а восхождение на Эверест. Кто-то уже залипает в телефон, спасаясь от мыслей об икосаэдре.       А в воздухе — гул недовольства, перемешанный с облегчением. До следующей лекции — целых 45 минут. Лили вышла одной из последних, поправляя лямку рюкзака, как бы удерживая этим жестом остатки разума. За ней, будто по заранее отработанному плану, вклинился Финнеас — стремительно, с лёгкостью того, кто уже придумал три теории за утро, но так и не позавтракал.       — И как? — поинтересовался он, шагая вровень.       — Ничего подозрительного, — ответила Лили, прикрывая глаза от яркого солнечного света. — Морти рассказывал, сколькими многоугольниками можно замостить плоскость. Решали задачи к декабрьскому семинару.       — Вообще ничего? — Его бровь едва заметно дрогнула. Рыжеволосому не хотелось верить, что их теория умрёт так легко.       — Ни одного косого взгляда, — уверенно кивнула Лили, открывая бутылку воды с видом сапёра. — Все вели себя как обычно. Даже слишком.       — Подожди, — он нахмурился, растягивая губы в блаженной улыбке. — Как ты его назвала?       — Мистер Дариус, — пожала плечами она, сдерживая смех.       Финнеас прыснул, но сдержался — наконец-то у профессоров начали появляться клички.

***

      Вечер в штате Нью-Йорк выдался таким, каким его рисуют в фильмах. Небо вспыхивало акварелью — розовым, золотистым, с росчерками лилового — как будто кто-то провёл кистью по облакам, не удержав восторга. Воздух был тёплым, приятно отдавая гарью и побеждающей осенью. Над дорогами кружились последние мошки, а птицы пели тихие и далёкие песни.       Мир не был громким, но и тишиной не страдал — где-то шумела вода, где-то щёлкала цикада, где-то ехала машина и оставляла за собой след вечернего света.       Среди этой почти сказочной пасторали, на выезде из городка, как случайный кадр, вписался небольшой ресторанчик. На пластиковой вывеске «Пицца-Такос» уже слегка выцвели буквы, зато окна горели тёплым янтарём. Перед входом — одна-единственная машина: серебристая Вольво.       За окном, на самом уютном месте, сидела троица. Люди, которых объединяло что-то большее, чем вынужденное приятельство.       — Боже, ты успел записать всё это за пару часов нашей прогулки? Сколько тут материала?       Блондинка — в элегантном деловом костюме — будто зашла сюда прямо после заседания совета директоров, но позволила себе расстегнуть манжет и улыбаться чуть мягче, чем обычно. Она тихо говорила, наклоняясь вперёд, словно её слова стоили внимания. В её руке был телефон, она активно перелистывала записи в истории диктофона.       — Я не уверен. Но мне так понравился этот звук трамвайчиков! Круто, что каждый раз перед тем, как тронуться, они звенят. Я думаю, что это можно реверсировать, и получится очень грустный звук.       Рядом — рыжеволосый парень, в мятой футболке, вельветовой куртке цвета поздней осени и застиранных джинсах. Его локти лежали на столе, а голос звучал ярко и увлечённо — как у человека, который искренне верит в то, что рассказывает. Он жестикулировал, будто рисовал воздух руками.       — Я до сих пор поражаюсь, что поспала на плече у Лили НАСТОЛЬКО сладко. Вы не представляете, что мне снилось. Что-то… Идиотское!       И третья, вот она — девушка с волосами цвета северного неба, в объёмной худи, спортивных шортах и кроссовках, от которых пахло историей улиц. Она сидела, поджав одну ногу под себя, обхватив кружку двумя руками. Её смех был лёгким, прозрачным и казался самой настоящей магией среди запахов жареного хлеба и специй.       — Хочешь, угадаю? — Лили приглашающе протянула ладони к синеволосой. — Дай руки.       Та недоверчиво протянула горячие кисти и вложила их в ладони подруги. Они не спешили. В этом ресторане время чуть-чуть притормаживало, словно тоже присаживалось к ним за стол, чтобы послушать.       — Я вижу… — Лили театрально закатила глаза, изображая контакт с космосом. — Вижу… тяжёлые скалы. Темнота. Что-то жуткое и дикое встречает нечто светлое. Почти трогательное…       Глаза Билли шокированно расширялись. Девушка переглядывалась с братом, который едва сдерживал смех, но изо всех сил старался подыграть Лили, которая пересказывала видение из Кускоса. За окном закат продолжал медленно таять, уступая место ночи. Но, если честно, всё самое тёплое уже было внутри.       — Что. За. Херня? — Юная певица резко выдернула руки и принялась вытирать их о худи, будто очищаясь от внезапной эзотерики.       — Это был не сон, — сказала Лили, наконец, улыбнувшись дьявольски красиво. — Это Кускос.       — Ага. Мы не знаем, что это за хрень, но когда Лили держит его и прикасается к кому-то другому, мы видим видение вместе, — вмешался Финнеас. В центре стола уже лежал Кускос. Билли схватила его и резко поднесла ближе к лицу.       — Послушайте сюда, два идиота… — Она заинтересованно рассматривала вещицу. — Если вы каким-то образом узнали о моём сне и пытаетесь впаять мне зажигалку, как магический артефакт — я вас расстрою.

***

      — Главное, действуй аккуратно, Ди. Одна твоя ошибка отправит мой план на мусорник. В этот раз ты не сможешь сделать ничего, ты же понимаешь?       — Сэр, я не подведу вас! Но мне нужна ваша помощь.       — Ди, я помогу тем, чем смогу, но основная часть задачи на тебе, ты же понимаешь?       Дверь легко закрылась за выходящими кроссовками. Грозный мужчина опустился за стол, расстёгивая пуговицу пиджака. Кабинет взволнованно замер от тяжёлого вздоха.

***

      Билли держала Кускос на ладони. В её взгляде сверкала злость, но сквозь неё уже просачивалось что-то иное. Любопытство. Опасное, живое.       — Поклянитесь, что не разыгрываете меня. — Она покрутила артефакт в пальцах.       — Билли, — Финнеас откинулся на спинку диванчика, сцепив руки за головой, — я не стал бы тратить столько времени, чтобы поиздеваться над тобой. А Лили вообще не из тех людей, кто способен придумать что-то подобное. Без обид!       — Спасибо, — Лили улыбнулась, скромно, но легко приподняла подбородок выше.       — А что это тогда? — пробормотала Билли, склонившись ближе, будто предмет может прошептать ответ прямо на ухо. — Вы серьёзно верите, что оно показывает сны?       — Не совсем, — Лили сделала глоток чая. — Он показывает то, что произошло во Вселенной и резонирует с твоим состоянием сейчас. Не воспоминание, не представление, а нечто… схожее. На грани подсознания. То, что ты сама в себе не до конца признаёшь.       Билли уставилась на неё. Холодок пробежал по спине. Она выпрямилась и положила Кускос на стол, как бомбу, которую не уверена, как обезвредить.       — А то, что ты описала… — её голос стал тише. — Это… действительно было во сне.       Финнеас стал слушать внимательнее. Он знал, что сестра никогда не шутит, если говорит так тихо, стараясь подбирать правильные слова.       — Там было… это не похоже на мои типичные сны. — Она посмотрела в окно, но взгляд её был где-то далеко. — Это было что-то внеземное.       — Вот именно, — сказала Лили мягко, но с той силой, которой обладают только те, кто знают, о чём речь. — Я не читала твои мысли. Я просто держала Кускос и тебя. Остальное сделал он. Или ты. Или… не знаю.       — И Кускос… И меня… — Билли повторила загадочно, будто пробуя слова на вкус. — Мама не убьёт нас за то, что мы не дома так поздно?       Финнеас задумался на несколько секунд и, наконец, поняв намёк сестры, всё же предложил расходиться по домам. Ребята небыстро собрались, Финнеас и Билли запрыгнули в машину, а Лили усаживалась на свой велосипед, надевая наушники:

«Система «Пета-Петки» входит в каталог Куху-Камих с самого момента создания этой инициативы. В ней путешествующих учат укрощать абсолютно любые технологии. Именно поэтому в радиусе миллионов блотов от Пета-Петки нет ни одной технологически развитой планеты. Потому что первая и самая важная технология, которую нужно освоить, — собственное тело и разум.

Давно известно, что любые возможности во Вселенной можно получить с помощью биологических эквивалентов: подключиться к Каскаду, обменяться сознаниями, изменить физиологию или, например, — построить космический корабль. Всё это прекрасно и широко используется разными цивилизациями, для которых технологии — это их собственные тела… или биологическое разнообразие их собственных планет.

И это не какой-то там Земной допинг, нет, это полноценная гиперэволюция. Так что желающим покорять любые технологии для начала нужно научиться жить в своём собственном теле, принимать его и уметь настраивать под собственные нужды. Ведь операционная система тела — это ваше собственное сознание, которое на самом деле — умеет всё что угодно! Нужно лишь разобраться, как пользоваться его интерфейсом! Ну… А если интерфейс не отзывается ни на какие команды и всячески сопротивляется или вся система просто висит — есть давно проверенный способ: попробуйте её выключить и снова включить.

Обилие практик самосознания в Пета-Петки превышает все разумные пределы, но к этому быстро привыкаешь. Когда под рукой нет любимого корабля, Карарепликатора или хотя бы самого простого Шумотринсного Трапатапа — приходится адаптироваться. И после цикла медитаций, самопогружений, созерцания собственного «я» и прочих экзотических явлений — путешественник получает абсолютный контроль над своим телом и узнаёт, как без машин и кораблей пользоваться Каскадом! Мне, как Шмакодрифу, такой навык не пригодился бы. Так что в мой цикл пятнадцати странствий Пета-Петки никогда не включался, но я по-хорошему завидую тем, кто оказался в этой системе! Первый шаг на пути к Каскаду — контроль над собственной физической оболочкой, а у меня разбольшие проблемы с растяжкой!..»

***

      Билли обожала работать в комнате Финнеаса вечерами: ничего не отвлекало от процесса, темнота за окнами добавляла атмосферы, родители спали и не отвлекали ни единым шорохом. Многократные попытки записать одну и ту же строчку были чуть более напряжёнными, чем в прошлый раз. Синеволосая сказала фразу «Ещё раз» не меньше ста раз.       Очередная неудачная попытка. В студии стояла кромешная тишина, несмотря на то, что она была буквально набита звуком — миллионы отснятых дублей, десятки дорожек, каждая вела в никуда. Билли сидела перед микрофоном в наушниках, волосы выбивались из-под капюшона, дыхание сбивалось: песня пыталась её задушить.       — Ещё раз, — сказал Финнеас, не поднимая глаз от пульта. Его голос был ровным, но за этим спокойствием таился лёд.       Билли кивнула, сцепила руки, закрыла глаза и попыталась снова. Начала петь. С первой же строчки её голос дрогнул — что-то не так. Не тот настрой. Не та интонация. Не та она.       — СТОП, — Финнеас выдохнул резко. — Это уже тысячный дубль, Билл. Тысячный. Я не понимаю, ты вообще слушаешь себя?       Билли резко сняла наушники.       — Я стараюсь! Просто дай мне немного времени!       — Времени? — Он повернулся к ней. — Ты уже третий день поёшь одну и ту же строчку, будто ты не Билли Айлиш, а первокурсница, которой дали вокал на выбор.       — Серьёзно? — её голос стал хриплым. — Серьёзно, Финн?       — Что? Я должен тебе соврать? Или приукрасить? Песня — дерьмо. И ты поёшь её, как будто тебе самой плевать на неё.       Билли замерла. Губы приоткрылись, но слова не вышли. Только дыхание — короткое, отрывистое. Как удар в живот.       Девушка моментально вскочила, пряча глаза, и ушла.       Дверь её комнаты захлопнулась с таким звуком, будто кто-то пытался снять её с петель ударом. В студии снова стало тихо. Только свет от монитора мягко мерцал на лице Финнеаса.       Он смотрел в пустое кресло перед микрофоном и впервые за много месяцев почувствовал: перегнул.

«Несмотря на то что у многих далёкогалактических слушателей «Светлой материи» могло сложиться впечатление, будто в моём рукаве Каскада совсем нет законов, ситуация обстоит совершенно иначе! Законов в разных цивилизациях ближнего рукава великое множество! Их так много, что существует отдельная система, в которой собраны суды всех цивилизаций основной когорты. И в эту систему, которая называется КХАН-228, попадают те участники Куху-Камих, которым организаторы хотят привить усидчивость, ангельское терпение и понимание того, что Вселенская справедливость — это миф.

За один цикл в судах системы КХАН-228 рассматривается более одного миллиарда дел разной степени тяжести. И у путешественников есть возможность поучаствовать в рассмотрении дел в самых разных ролях. От помощников архивных работников до конвоиров, помощников судей или даже обвиняемых! К примеру, около трёхсот циклов назад один из странствующих, которого перенесли в тело участника слушания, настолько проникся позицией стороны обвинения, что напал на подсудимого и забил его насмерть сводом законов прямо в зале суда. После этого программа пятнадцати циклов странствий стала ещё популярнее: такая глубина погружения в образовательный процесс потрясает! Согласитесь?!

Участие в судебных процессах на КХАН-228 — лишь часть опыта, который предназначен путешественникам в этой системе. Ключевой задачей является написание настоящего закона и проведение его через все бюрократические ступени. Это нужно для того, чтобы каждый, кто до этого думал, что он знает, как надо писать законы, как лучше управлять галактикой, какая политическая партия лучше и как нам всем дальше жить, — осознал всю тщетность существования законов и порядков в принципе! Справедливости вообще не существует! Ни в этой, ни в любой другой области Вселенной.

Вселенная — место опасное и в основной массе — довольно равнодушное к страданиям живых существ. Потому что нас много, а она всего лишь одна. И все законы, на самом деле, создаются с одной лишь целью — лишний раз не нагружать Вселенную ненужными вычислениями: кто прав, а кто виноват. Решение этого вопроса Она отдала в наши… не очень чистые руки! Для неё мы — дети, которые подрались в песочнице из-за сломанной игрушки, поэтому и проблемы свои мы должны решить сами.

У Вселенной нет ни малейшего желания растаскивать нас в стороны, отряхивать космический песок с наших штанишек и говорить «ай-ай-ай». В этом вопросе мы предоставлены сами себе. Так что не ожидайте, что Земные и… например… Кхуптурианские понятия о добре и зле, отстое и крутоте и, конечно же, справедливости будут хотя бы чуточку похожи. Не будут! И это — закреплено законами!»