Повитуха Рода

Гарри проснулся от запаха кофе. Это становилось привычкой — просыпаться в гостевой спальне Малфой-мэнора, в мягкой постели, под шёлковым бельём, с мятным привкусом во рту. Он потянулся, чувствуя, как хрустят позвонки, и посмотрел на серебристый узор на левой руке. Тот пульсировал ровно, спокойно, словно тоже только что проснулся и теперь лениво разминался. За дверью слышались шаги Тинки, звон посуды и приглушённый голос Драко — тот, кажется, уже встал и что-то обсуждал с домовиком. Гарри нацепил очки, натянул вчерашнюю одежду (Тинки снова её вычистил, и она пахла лавандой) и вышел в коридор. В малой столовой его уже ждали. Драко сидел за столом с чашкой чая и вчерашним дневником Алдуса де Блэк, раскрытым на середине. Перед ним стояла тарелка с нетронутым омлетом — видимо, чтение увлекло его больше, чем завтрак. Тинки хлопотал у буфета, расставляя свежие тосты и джем. — Доброе утро, — произнёс Гарри, садясь напротив. — Доброе. — отозвался Драко, не поднимая глаз от страницы, — Я тут нашёл кое-что интересное. — Что именно? — Алдус пишет о том, как именно проявляются эффекты связи. Не просто перечисляет, а описывает последовательность. Это может быть полезно — мы будем знать, чего ожидать и когда. Гарри налил себе кофе и приготовился слушать. Драко откашлялся и начал читать, переводя с латыни на ходу: «Я наблюдал за Изабеллой и Реджинальдом в течение трёх лунных циклов после активации Зеркала и составил хронологию проявления эффектов. Первое, что возникает, — сны. Не сразу, но в течение первой недели связанные начинают видеть отголоски сновидений друг друга. Не все подряд — лишь те, что наполнены сильными переживаниями: страхом, гневом, горем, страстью. Сны приходят не каждую ночь, но достаточно часто, чтобы связанные не могли сохранить тайны своего подсознания». Драко сделал паузу и посмотрел на Гарри. — Первая неделя. У нас сегодня третий день после активации. Значит, в ближайшие дни мы можем начать видеть сны друг друга. Гарри почувствовал, как внутри всё сжалось. Он вспомнил свои кошмары. Зелёная вспышка. Голос матери. Холодный смех Волдеморта. Кладбище в Литтл-Хэнглтоне. Запретный лес. И другие сны — те, что приходили реже, но от которых он просыпался в смятении и не мог потом уснуть. — Прекрасно. — пробормотал он, — Ты увидишь мои кошмары, я увижу твои. Будет весело. — Не обязательно кошмары. — заметил Драко, — Алдус пишет: «наполненные сильными переживаниями». Это могут быть и другие сны. Не только страх. Он осёкся, и Гарри заметил, как его щёки слегка порозовели. «Страсть», — вспомнил он слово из перевода. Сны, наполненные страстью. Они оба поняли, что это означает, и оба предпочли не углубляться. — Дальше, — сказал Гарри, отводя взгляд. Драко перевернул страницу. «Второй эффект проявляется позже — к концу второй недели, иногда раньше, в зависимости от изначальной силы Долга Жизни. Связанные начинают испытывать физическое влечение друг к другу. Не грубое, не животное — скорее, обострённое восприятие присутствия другого. Желание находиться рядом, слышать голос, случайно коснуться. Алдус называет это «эскалацией сродства». Чем сильнее была связь до активации Зеркала, тем быстрее и ярче проявляется этот эффект». — Эскалация сродства. — повторил Гарри, — Красиво звучит. — Это латынь, Поттер. Там всё звучит красиво. Даже «смертельное проклятие» на латыни звучит как приглашение на танец. Гарри фыркнул. Драко продолжил: «Третий эффект — самый поздний и самый сильный. К концу первого лунного цикла связанные начинают испытывать тактильную депривацию. Отсутствие физического контакта в течение длительного времени вызывает дискомфорт, схожий с лёгкой ломкой. Прикосновения приносят облегчение и радость, объятия — покой, держание за руки — чувство завершённости. Алдус пишет, что Изабелла и Реджинальд к концу первого месяца уже не могли находиться в разных комнатах, не касаясь друг друга хотя бы плечом или локтём». Драко закрыл дневник и отложил его в сторону. В столовой повисла тишина. Гарри смотрел в свою чашку с кофе, думая о том, что через три недели они с Драко могут оказаться в таком же положении. Не могли находиться в разных комнатах. Не могли не касаться. — Это пугает, — сказал он честно. — Да. — согласился Драко, — Но Алдус пишет, что Изабелла и Реджинальд были счастливы. Они не считали это проклятием. Они считали это... Даром. — Они были мужем и женой. У них был контекст для такой близости. А у нас... — А у нас его нет, — закончил Драко. Гарри поднял глаза. Драко смотрел на него — спокойно, без вызова, без насмешки. Просто ждал. — Ладно. — сказал Гарри, — Продолжим чтение вечером. А сейчас у меня совещание в Министерстве через два часа. — У меня тоже дела в Министерстве. — Драко поднялся, — Консультация по делу о поддельных артефактах. Поедем вместе. — Вместе так вместе, — Гарри допил кофе и встал.

***

Атриум Министерства встретил их привычным гулом. Волшебники и волшебницы спешили по делам, камины вспыхивали зелёным пламенем, принимая прибывающих, фонтан Магического Братства журчал в центре зала. Гарри и Драко вышли из одного камина — Гарри чуть впереди, Драко на полшага позади, — и сразу привлекли несколько любопытных взглядов. Гарри заметил, как молодая ведьма из отдела магического транспорта проводила их глазами и что-то шепнула коллеге. Он мысленно поморщился. Вот оно. Начинается. — Не обращай внимания. — тихо сказал Драко, поправляя манжет рубашки, — Мы работаем вместе. Это не новость. Просто веди себя как обычно. — Я и веду, — буркнул Гарри. — Ты идёшь, втянув голову в плечи, как будто тебя застукали за кражей яблок в саду. Это не «как обычно». Это «как подросток на первом свидании». Гарри выпрямился и бросил на Драко испепеляющий взгляд. Тот ответил невинной полуулыбкой. Они разделились у лифтов. Гарри поднялся на второй этаж, в Департамент магического правопорядка, Драко остался на первом — его консультация проходила в отделе по контролю за магическими артефактами. Связь позволяла им разойтись на такое расстояние — от атриума до кабинета Гарри было не больше двухсот ярдов, — но Гарри всё равно чувствовал лёгкое натяжение, словно невидимая резинка растянулась и теперь мягко пульсировала, напоминая о себе. Совещание было скучным. Обсуждали бюджет на следующий квартал, распределение ресурсов, плановые проверки. Гарри сидел во главе стола, кивал в нужных местах, делал пометки в пергаменте и ловил себя на том, что его мысли постоянно возвращаются к Драко. Не в романтическом смысле — просто хотелось знать, как проходит его консультация, не устал ли он, не болит ли рана на груди, не нужно ли ему... Он одёрнул себя. Это уже походило на то самое «обострённое восприятие присутствия другого», о котором писал Алдус. Эскалация сродства. Третий день — а оно уже проявляется.

***

После совещания, когда авроры потянулись к выходу, обсуждая планы на вечер и последние сплетни, Гарри задержался у стола, собирая разбросанные пергаменты. Он складывал их в стопку, не особо заботясь о порядке — всё равно завтра снова понадобятся, — когда дверь открылась и в кабинет заглянул Рон. — Гарри, ты ещё здесь? Я думал, ты уже сбежал. — Собираюсь. — Гарри сунул пергаменты в ящик стола и потянулся за аврорской курткой, висевшей на спинке стула, — А ты чего не ушёл? — Хотел перехватить тебя до того, как ты снова исчезнешь в неизвестном направлении. — Рон прикрыл дверь и прислонился плечом к косяку, скрестив руки на груди, — Давно не болтали просто так. Всё дела, дела. Гарри усмехнулся. Это было правдой. Последние недели они виделись в основном по работе — операции, совещания, отчёты, — а на обычные дружеские посиделки времени не оставалось. Раньше они с Роном могли зависнуть в «Дырявом котле» до полуночи, обсуждая квиддич, старые времена и то, как странно повернулась жизнь. Теперь такие вечера случались всё реже. — Ладно. — сказал он, накидывая куртку, — Давай поболтаем. Идём, проводишь меня до лифта. Они вышли в коридор. В Департаменте магического правопорядка было тихо — рабочий день подходил к концу, и большинство сотрудников уже разошлись. Их шаги гулко отдавались от каменных стен, и Гарри вдруг поймал себя на мысли, что этот звук — размеренный, спокойный — напоминает ему о старых временах, когда они с Роном вот так же ходили по коридорам Министерства, будучи ещё стажёрами. — Как Джинни? — спросил он, чтобы начать с чего-то простого, — Я слышал, у «Гарпий» был удачный матч на выходных. — Удачный. — Рон кивнул, — Она забила три гола. Прислала мне фотографию с метлы — вся такая гордая, в форме, с мячом под боком. Я, честно говоря, до сих пор не понимаю, как она умудряется забивать с такого расстояния. Я бы промахнулся. — Ты всегда промахивался. — усмехнулся Гарри, — Помнишь, как ты на пятом курсе пытался забить штрафной и попал в комментаторскую будку? — Эй! — Рон пихнул его локтём, — Там был встречный ветер! И солнце светило в глаза! И... — И ты просто криворукий, — закончил Гарри, уворачиваясь от второго тычка. Они рассмеялись. Смех эхом разнёсся по пустому коридору, и Гарри почувствовал, как напряжение, накопившееся за день, немного отпускает. Вот за что он ценил Рона — за эту способность быть простым, своим, понятным. Без сложных подтекстов, без двойного дна. — А как Роза и Хьюго? — спросил он, — Гермиона говорила, что Роза начала читать. — Начала. — Рон закатил глаза, но в его голосе слышалась гордость, — В четыре года, Гарри. В четыре! Она уже читает «Сказки барда Бидля» в оригинале. Гермиона сияет, как начищенный котёл. Я, честно говоря, немного напуган. Мне кажется, она к одиннадцати годам будет знать больше меня. — Это несложно, — не удержался Гарри. — Очень смешно. Будешь так шутить — не позову на её день рождения. — Позовёшь. Я крёстный. — Крёстный, который пропускает семейные ужины и не отвечает на совиные письма по три дня. — Рон бросил на него быстрый взгляд, — Кстати, о пропусках. Гермиона заходила к тебе вчера вечером. Гарри почувствовал, как внутри что-то ёкнуло. Он постарался сохранить нейтральное выражение лица. — Да? Я не знал. Она не предупреждала. — Она хотела сделать сюрприз. Принесла ту книгу, которую обещала — по маггловской криминалистике, для твоего отдела. Сказала, что стучала в дверь минут десять, но никто не открыл. Кричер, по её словам, был в таком настроении, что даже не стал её впускать — буркнул что-то про «хозяина нет дома» и захлопнул дверь перед носом. Гарри мысленно выругался. Кричер. Вот кто точно не будет хранить его секреты. Хотя, с другой стороны, домовик не сказал, где хозяин. Просто констатировал факт отсутствия. — Я был в Мэноре. — сказал он, решив, что полуправда лучше откровенной лжи, — У Малфоя. Мы работали над артефактами, которые изъяли у контрабандистов в Лютном. Рон кивнул, но ничего не ответил. Они прошли ещё немного по коридору, и Гарри уже начал надеяться, что тема закрыта, когда Рон снова заговорил: — Слушай, я не лезу. Правда, не лезу. Просто... — он замялся, подбирая слова, — Ты в последнее время странный. Не в плохом смысле, просто... Другой. Ты то ночуешь не дома, то приходишь в Министерство вместе с Малфоем, то уходите вместе. Гермиона говорит, что вы и на операцию в Лютный вместе пришли. И вчера, после операции, ты даже не заглянул в отдел — сразу аппарировал с ним. Гарри молчал, глядя прямо перед собой. Коридор заканчивался, впереди уже виднелись двери лифтов. — Я не спрашиваю, что между вами происходит. — продолжил Рон, и его голос прозвучал на удивление мягко, без обычной насмешливости, — Это твоё дело. Просто... Ты мой лучший друг, Гарри. И если у тебя что-то происходит — хорошее или плохое, — я хочу, чтобы ты знал: ты можешь мне рассказать. Без осуждения, без советов, если не хочешь. Просто рассказать. Гарри остановился у лифта и нажал кнопку вызова. Механизм где-то в шахте загудел, приходя в движение. — Спасибо, Рон. — сказал он, не поворачиваясь, — Я ценю это. Правда ценю. — Но не расскажешь, — это был не вопрос. — Пока не могу. — признался Гарри, — Не потому что не доверяю. Просто... Есть вещи, в которых я сам ещё не разобрался. Когда разберусь — ты узнаешь первым. Обещаю. Рон помолчал. Лифт прибыл, двери с тихим звоном открылись. Гарри шагнул внутрь, и Рон последовал за ним. — Ладно. — сказал он, когда двери закрылись и кабина начала спускаться, — Я запомнил. «Узнаешь первым». Буду ждать. — Спасибо. — Но знай, — добавил Рон, и в его голосе прорезалась та самая уизлиевская хитринка, — если ты влюбился в Малфоя, я имею право ржать над этим до конца жизни. Гарри поперхнулся воздухом. — Я не... Мы не... Рон! — Я просто предупредил. — Рон широко ухмыльнулся, — На всякий случай. Лифт остановился, двери открылись в атриум. Гарри вылетел из кабины, чувствуя, как горят щёки, и услышал за спиной довольный смех Рона. — До завтра, Гарри! — крикнул тот ему вслед, — И передавай привет Малфою! Гарри не обернулся. Он быстрым шагом пересёк атриум, лавируя между волшебниками, и нашёл Драко у фонтана. Тот стоял, засунув руки в карманы мантии, и смотрел на струи воды с выражением глубокой задумчивости. — Как консультация? — спросил Гарри, подходя и стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Скучно. — отозвался Драко, — Поддельные амулеты из Египта. Туристы покупают, думают, что это древняя магия, а это просто крашеное стекло. Ничего интересного. А у тебя? — Совещание по бюджету. Ещё скучнее. — Сочувствую. Они постояли молча, глядя на фонтан. Гарри чувствовал, как сердце всё ещё колотится после разговора с Роном, и надеялся, что Драко этого не замечает. — Рон спрашивал, почему мы всё время вместе, — сказал он негромко. Драко повернулся к нему. — И что ты ответил? — Что мы работаем над делом. Что я ночую в Мэноре из-за артефактов, требующих наблюдения. Он вроде поверил. — Вроде или поверил? — Поверил, но насторожился. Рон не дурак. Он чувствует, что что-то не так. Драко кивнул. — Это неизбежно. Чем дольше мы будем вместе, тем больше вопросов будет возникать. Уизли — твой лучший друг. Он замечает то, что другие не видят. — Он сказал... — Гарри осёкся. — Что? — Ничего. Глупость одну сказал. Неважно. Драко приподнял бровь, но не стал настаивать. Вместо этого он развернулся и направился к каминам. — Едем в Мэнор, Поттер. У нас ещё много страниц в дневнике. И Тинки, наверное, уже приготовил обед. Гарри последовал за ним, чувствуя, как связь мягко пульсирует, сокращаясь до комфортного расстояния. Впереди был вечер, дневник Алдуса и, возможно, первые сны друг друга. И ещё — где-то на задворках сознания — назойливая мысль о том, что Рон, кажется, всё понял раньше, чем он сам.

***

Аппарация выбросила их на гравийную аллею перед восточным фасадом Малфой-мэнора. Закатное солнце уже заливало старые стены густой позолотой, отчего поместье казалось не реальным, а сошедшим с какой-то старинной картины. Павлины, бродившие по газону, лениво перебирали лапами, провожая прибывших равнодушными взглядами — люди приходят, люди уходят, а трава всё так же зелена. Гарри приземлился на удивление чисто — видимо, начал осваиваться с этой точкой аппарации, — и сразу сделал шаг в сторону, освобождая место. Драко, поправив сумку на плече, двинулся к двери размашистым, хозяйским шагом. В каждом его движении читалось предвкушение простых домашних радостей: сбросить мантию, опуститься в кресло у камина, дождаться, пока Тинки подаст чай. Гарри плёлся следом, а в голове крутился недавний разговор с Роном. Кажется, друг уловил что-то раньше, чем сам Гарри созрел хотя бы для того, чтобы это «что-то» внятно сформулировать. Дверь распахнулась. И в тот же миг из глубины коридора раздался звонкий, пронзительный крик, от которого у Гарри на мгновение заложило уши: — Папа! Маленький вихрь вылетел из-за поворота и с разбегу врезался в Драко, едва не сбив его с ног. Драко пошатнулся, сделал шаг назад, упёрся каблуком в порог — и устоял. Его руки машинально сомкнулись вокруг детского тельца, прижимая к груди. Гарри замер на месте, не в силах отвести взгляд. Скорпиус Гиперион Малфой — а это, несомненно, был он, потому что ни у кого другого не могло быть таких светлых, почти платиновых волос и таких острых скул даже в девять лет, — обхватил отца руками за шею и прижался щекой к его плечу. Его ноги в дорогих туфлях болтались в воздухе, а на лице сияла такая искренняя, такая незамутнённая радость, что у Гарри на мгновение перехватило дыхание. — Папа, ты вернулся! Тинки сказал, что ты на важной встрече и я должен вести себя тихо, но я ждал целую вечность, и я не мог больше ждать, и я выглядывал в окно, и я видел, как ты аппарировал, и я побежал, и... — Скорпиус. — голос Драко прозвучал ровно, спокойно, без тени раздражения. Он чуть отстранил сына, чтобы заглянуть ему в лицо, и Гарри увидел, как его серые глаза — точь-в-точь такие же, как у Скорпиуса, — смягчились, — Ты должен был быть у матери в Париже до завтра. — Мама привезла меня раньше! — выпалил Скорпиус, всё ещё болтая ногами, — У неё открытие галереи, и она сказала, что я буду мешаться под ногами, и отправила меня портключом. Тинки встретил, напоил чаем и сказал сидеть тихо, но я не мог сидеть тихо, потому что я скучал! Из-за того же поворота, откуда выбежал Скорпиус, появился Тинки. Домовик выглядел так, словно только что пробежал марафон: его уши подрагивали, на лбу блестели капельки пота, а в глазах читалось сложное уравнение — «хозяин вернулся» плюс «юный хозяин нарушил все инструкции» плюс «Тинки пытался, но не справился». — Тинки просит прощения, хозяин. — выдохнул он, подбегая, — Тинки пытался удержать юного хозяина в гостиной. Тинки предлагал чай, печенье, книгу с картинками, игру в плюй-камни. Юный хозяин отказался. Юный хозяин сказал, что будет ждать у двери. Тинки не смог остановить. Драко перевёл взгляд с сына на домовика, и на его губах промелькнула тень улыбки. — Всё в порядке, Тинки. Ты сделал что мог. Скорпиуса, когда он чего-то хочет, не остановит даже стадо разъярённых гиппогрифов. — Это правда! — радостно подтвердил Скорпиус, всё ещё вися на отце, — Я очень упрямый. Мама говорит, это у меня от тебя. — Мама права. — Драко перехватил сына поудобнее, подхватив под попу и удерживая на руках так, словно тот всё ещё весил как трёхлетний малыш, а не как девятилетний мальчишка, — Но это не значит, что нужно доводить Тинки до инфаркта. Тинки старенький, его надо беречь. — Тинки не старенький! — возмутился домовик, но в его голосе слышалось скорее облегчение, чем обида, — Тинки в расцвете сил. Тинки просто не ожидал, что юный хозяин побежит. Гарри стоял у двери, всё ещё не в силах пошевелиться. Он смотрел на Драко — того самого Драко Малфоя, которого он знал со школы как надменного, холодного, язвительного аристократа, — и не узнавал его. Вернее, узнавал, но как-то... Иначе. Драко держал сына на руках с такой естественной, спокойной нежностью, что у Гарри перехватило дыхание. Никакой показной экспансивности, никаких громких восклицаний и бурных объятий. Просто тихое, уверенное присутствие. Руки, которые надёжно держат. Голос, который звучит мягче, но не теряет твёрдости. Взгляд, который говорит: «Я здесь. Ты в безопасности. Я люблю тебя» — без единого слова. Гарри вспомнил Люциуса Малфоя. Вспомнил, как тот смотрел на Драко в школьные годы — холодно, оценивающе, словно на инвестицию, которая должна принести прибыль. Вспомнил, как Люциус клал руку на плечо сына, и это прикосновение было не лаской, а утверждением собственности. «Мой наследник. Моя вещь. Моё продолжение». Он ожидал, что Драко будет таким же. Ожидал, что увидит холодность, отстранённость, может быть, вежливое безразличие. Что Скорпиус будет бояться отца или, наоборот, отчаянно добиваться его внимания, которого никогда не получит. А увидел вот это. Увидел, как Скорпиус прижимается к отцу всем телом, совершенно уверенный, что его примут, обнимут, удержат. Увидел, как Драко поправляет выбившуюся прядь волос сына — машинально, нежно, даже не замечая этого жеста. Увидел, как их глаза — одинакового серого оттенка, одинаковой миндалевидной формы — встречаются, и в них плещется такое взаимное обожание, что у Гарри защипало в носу. Они были похожи. Боже, как они были похожи. Те же светлые волосы — у Драко пепельно-платиновые, у Скорпиуса на тон светлее, почти белые. Те же острые скулы, тот же изящный изгиб бровей, та же линия подбородка. Даже манера чуть склонять голову набок, когда слушаешь, была одинаковой. Скорпиус был миниатюрной копией отца — только глаза горели детским любопытством, а на щеках ещё сохранилась лёгкая припухлость, которая исчезнет через пару лет. «Красавцы. Оба». Мысль пронеслась в голове Гарри быстрее, чем он успел её осознать, и тут же к щекам прилила кровь. Он почувствовал, как загораются уши — Мерлин, даже уши! — и поспешно отвёл взгляд, делая вид, что рассматривает гобелен на стене. Гобелен был старым, выцветшим, с изображением каких-то магических существ, и Гарри уставился на него с таким усердием, словно от этого зависела его жизнь. Красавцы. Он только что мысленно назвал Драко Малфоя и его девятилетнего сына красавцами. Что с ним происходит? — Папа, а это кто? Голос Скорпиуса вырвал его из панических размышлений. Гарри заставил себя повернуть голову и увидел, что мальчик смотрит прямо на него — с тем же изучающим, слегка надменным любопытством, с каким его отец разглядывал незнакомцев. Но в детском взгляде не было холода — только живой, искренний интерес. Драко опустил сына на пол, но тот не отошёл — встал рядом, прижавшись боком к отцовскому бедру, и продолжал разглядывать Гарри. — Это мистер Поттер. — сказал Драко, — Гарри Поттер. Он мой коллега. Мы работаем вместе. — Гарри Поттер. — повторил Скорпиус, пробуя имя на вкус, — Тот самый? Который победил Тёмного Лорда? — Тот самый. — подтвердил Драко, и в его голосе прозвучало что-то среднее между гордостью и смирением, — И да, у него действительно шрам на лбу. И нет, не надо просить его показать. — Я и не собирался. — Скорпиус надул губы, но тут же снова оживился, — Мистер Поттер, а правда, что Вы летаете на метле быстрее всех? Папа говорит, что Вы лучший ловец, которого он видел. А папа редко кого хвалит. Гарри перевёл взгляд на Драко. Тот смотрел куда-то в сторону, и на его скулах — Гарри мог бы поклясться — проступил лёгкий румянец. — Я... Э-э-э... — Гарри прокашлялся, — Когда-то летал. Сейчас реже. Работа, знаешь ли. — У папы тоже работа. — вздохнул Скорпиус, — Он всё время работает. Или читает старые книги. Или разбирает артефакты. Я ему говорю: «Папа, давай полетаем», а он говорит: «Позже, Скорпиус». И это «позже» никогда не наступает. — Скорпиус, — в голосе Драко прозвучало предупреждение, но мягкое, без настоящей строгости. — Что? Я просто говорю правду. — мальчик пожал плечами и снова посмотрел на Гарри, — А Вы надолго к нам? Тинки сказал, что Вы ночуете в гостевой спальне. Это значит, Вы живёте с нами? Гарри открыл рот, но не нашёлся что ответить. К счастью, Драко пришёл на помощь. — Мистер Поттер помогает мне с одним важным делом. — сказал он, кладя руку на плечо сына, — Очень сложным и секретным. Поэтому он будет жить у нас некоторое время. И я надеюсь, что ты будешь вести себя прилично и не станешь приставать к нему с вопросами каждые пять минут. — Я не пристаю. — возразил Скорпиус, — Я проявляю вежливый интерес. Мама говорит, что это признак хорошего воспитания. Драко вздохнул. Гарри вдруг понял, что прячет улыбку — искреннюю улыбку. — Приятно познакомиться, Скорпиус. — сказал он, делая шаг вперёд и протягивая руку, — Я слышал о тебе от твоего папы. Мальчик посмотрел на протянутую ладонь, затем на отца, словно спрашивая разрешения. Драко едва заметно кивнул. Скорпиус просиял и вложил свою маленькую ладошку в руку Гарри. — Мне тоже приятно, мистер Поттер. Очень. Рукопожатие было неожиданно крепким для девятилетнего ребёнка. Гарри почувствовал, как что-то тёплое разливается в груди, и поспешно отпустил руку, пока это «что-то» не стало слишком заметным. — Ладно. — произнёс Драко, и его голос прозвучал чуть громче, чем нужно, — Скорпиус, иди в гостиную. Тинки даст тебе печенье. Нам с мистером Поттером нужно поработать. — Но папа... — Скорпиус. — Хорошо. — мальчик вздохнул с видом мученика, но послушно развернулся и направился вглубь коридора. У поворота он обернулся и бросил на Гарри быстрый, оценивающий взгляд — точь-в-точь как его отец, когда тот что-то просчитывал, — Мистер Поттер, а Вы умеете играть в плюй-камни? — Э-э-э... Да? Кажется, да. В школе играл. — Отлично! — Скорпиус просиял и исчез за поворотом, оставив после себя только эхо быстрых шагов и звонкий голос, — Тинки! Тинки, мистер Поттер умеет играть в плюй-камни! Достань доску! Гарри остался стоять в коридоре, чувствуя, как уголки губ предательски ползут вверх. Он повернулся к Драко и увидел, что тот смотрит на него с выражением, которое невозможно было расшифровать — не раздражение, не смущение, а что-то третье, сложное и тёплое. — Прости. — сказал Драко, — Он... Энергичный. Когда узнаёт нового человека, хочет узнать о нём всё сразу. Это пройдёт через пару дней. Наверное. — Всё в порядке. — ответил Гарри, — Он хороший. Очень на тебя похож. Драко моргнул. Открыл рот, закрыл, снова открыл. — Спасибо. — произнёс он наконец, и в его голосе прозвучало что-то, чего Гарри никогда раньше не слышал. Уязвимость, — Я... Стараюсь. Быть не таким, как мой отец. — У тебя получается, — сказал Гарри, и это была чистая правда. Они постояли ещё мгновение, глядя друг на друга, а затем Драко отвёл взгляд и направился в гостиную. — Идём, Поттер. Пока Скорпиус не вернулся и не потребовал турнир по плюй-камням на выбывание. Гарри последовал за ним, чувствуя, как в груди разливается странное, непривычное тепло. Он только что увидел Драко Малфоя в роли отца — и это изменило что-то внутри него. Что-то важное. Что-то, о чём он пока не был готов думать, но что уже нельзя было развидеть. И ещё он понял, что мысль о том, что Драко и Скорпиус — красавцы, никуда не делась. Она засела где-то в глубине сознания и теперь тихо пульсировала, как серебристый узор на руке.

***

Гостиная восточного крыла встретила их теплом камина и запахом свежей выпечки. Тинки, услышав шаги, уже расставлял на низком столике чашки, чайник и тарелку с песочным печеньем, а на ковре перед камином была разложена доска для плюй-камней — старая, из тёмного дерева, с инкрустированными перламутром лунками. Скорпиус сидел на коленях с одной стороны доски и нетерпеливо подбрасывал в ладони горсть блестящих камешков. — Мистер Поттер! — воскликнул он, едва завидев Гарри в дверях, — Садитесь! Я уже всё приготовил. Тинки сказал, что Вы играли в школе, значит, правила знаете. Я играю за зелёных, Вы за красных. Первый бросок Ваш, как гостю. Гарри перевёл взгляд на Драко. Тот стоял у двери, скрестив руки на груди, и на его губах играла та самая полуулыбка, которую Гарри уже начал узнавать, — смесь снисхождения и плохо скрываемого любопытства. — Иди, Поттер. — сказал он, — Пока Скорпиус не лопнул от нетерпения. А мне нужно поработать с бумагами. Земля сама себя не учтёт. — Земля? — переспросил Гарри, уже опускаясь на ковёр напротив Скорпиуса. — Малфои владеют не только поместьем. — Драко прошёл к небольшому бюро в углу гостиной, на котором уже лежала стопка пергаментов и гроссбух в кожаном переплёте, — У нас есть угодья в Уилтшире, арендаторы-фермеры, несколько участков под магические теплицы и даже небольшой лес, который мы сдаём под выпас фестралов. Всё это требует учёта. Арендная плата, налоги, расходы на поддержание чар. Я обычно занимаюсь этим по вечерам. Он сел за бюро, раскрыл гроссбух и взял перо. Гарри заметил, что он использовал обычное перо, а не дикто-перо, которое само записывало бы цифры — видимо, предпочитал делать всё вручную, чтобы не упустить детали. — Папа у нас главный по скучным делам. — прокомментировал Скорпиус, раскладывая камешки по лункам, — Он говорит, что это важно для рода. Я не понимаю, но верю. Мистер Поттер, Ваш бросок. Гарри взял красный камешек — гладкий, приятно тяжёлый, — прицелился и щелчком отправил его в центр доски. Камешек пролетел по дуге и приземлился в лунку с десятью очками. Скорпиус одобрительно кивнул. — Неплохо. Но я тренировался с Тинки. Он очень сильный игрок. — Тинки играет в плюй-камни? — удивился Гарри, делая второй бросок. — Тинки играет во всё, что угодно юному хозяину. — отозвался домовик из угла, где он протирал каминную полку, — Тинки также поддаётся, чтобы юный хозяин не расстраивался. Но не слишком часто, чтобы юный хозяин не вырос избалованным. — Тинки! — возмутился Скорпиус, — Ты не должен был рассказывать! — Тинки не рассказывал. — домовик невозмутимо продолжил протирать полку, — Тинки просто констатировал факт. Гарри рассмеялся. Смех вышел лёгким, неожиданным даже для него самого. Он вдруг поймал себя на том, что сидит на ковре в Малфой-мэноре, играет в плюй-камни с сыном Драко Малфоя и чувствует себя... Хорошо. Просто хорошо. Без оглядки на связь, на лунный цикл, на дневник Алдуса. — Ваш бросок, юный джентльмен, — сказал он, возвращаясь к игре. Скорпиус прищурился, прицелился и запустил зелёный камешек с такой силой, что тот, ударившись о борт, срикошетил в лунку с двадцатью пятью очками. Мальчик просиял. — Папа! Ты видел? Двадцать пять! — Видел. — отозвался Драко, не поднимая головы от гроссбуха, — Отличный бросок. Но не зазнавайся. Мистер Поттер ещё может тебя обойти. — Не может. — уверенно заявил Скорпиус, — У меня тактика. Гарри приподнял бровь, делая очередной бросок. — Тактика? В плюй-камни? — Во всём нужна тактика. — наставительно произнёс Скорпиус, и Гарри услышал в его голосе эхо отцовских интонаций, — Папа говорит, что даже чистка зубов требует стратегического подхода. Сначала верхние, потом нижние, потом язык. Иначе налёт останется. Гарри покосился на Драко. Тот, казалось, был полностью поглощён гроссбухом, но кончики его ушей — Гарри снова мог бы поклясться — слегка покраснели. — Твой папа, похоже, очень основательный человек, — сказал он, возвращаясь к игре. — Очень. — подтвердил Скорпиус, запуская следующий камешек, — Он всё считает. Говорит, что порядок в бумагах — это порядок в голове. У него даже носки разложены по цветам и по дням недели. Понедельник — серые, вторник — чёрные, среда — тёмно-синие... — Скорпиус, — голос Драко прозвучал предупреждающе. — Что? Мистер Поттер живёт с нами. Он всё равно узнает про носки. Гарри фыркнул, едва не уронив камешек. — Про носки я не знал. — признался он, — Но теперь, конечно, буду иметь в виду. — Вот видишь, папа. — Скорпиус повернулся к отцу, — Мистер Поттер оценил информацию. Драко поднял глаза от гроссбуха и посмотрел на сына долгим, выразительным взглядом. Скорпиус ответил невинной улыбкой, которая ясно говорила: «Я знаю, что делаю, и ты ничего мне не сделаешь, потому что я твой любимый сын». Драко вздохнул и вернулся к бумагам. Гарри тем временем снова сосредоточился на игре. Скорпиус оказался на удивление сильным соперником — не просто бросал камешки на удачу, а действительно просчитывал траектории, учитывал отскоки, выбирал момент. Гарри пришлось поднапрячься, чтобы не проиграть всухую. — Ты где так научился? — спросил он, когда Скорпиус очередным точным броском заработал ещё пятнадцать очков. — Тинки учил. — мальчик кивнул на домовика, — А Тинки, он говорит, научился у моего прадеда, Абраксаса Малфоя. Тот был чемпионом Хогвартса по плюй-камням в 1943 году. — Правда? — Гарри бросил взгляд на Драко, — Твой дед играл в плюй-камни? — Играл. — подтвердил Драко, не отрываясь от гроссбуха, — И, по семейным преданиям, однажды выиграл у самого Альбуса Дамблдора. Правда, Дамблдор, говорят, поддавался. Но дед предпочитал верить, что победил честно. Гарри усмехнулся, представляя эту сцену. Молодой Абраксас Малфой, чопорный и амбициозный, сидит напротив Дамблдора с его вечной искоркой в глазах и думает, что обыграл величайшего волшебника столетия. А Дамблдор, скорее всего, просто хотел сделать юноше приятно — или посеять в нём зерно сомнения на будущее. С Дамблдора станется. — Мистер Поттер, Вы отвлеклись. — напомнил Скорпиус, — Ваш бросок. Гарри тряхнул головой, возвращаясь к игре, и запустил камешек. Тот приземлился в лунку с пятью очками. Скорпиус сочувственно покачал головой. — Бывает. У папы тоже иногда не получается, когда он о чём-то задумывается. Один раз он пытался посчитать налоги за прошлый год и одновременно играть со мной, и проиграл с разгромным счётом. Я потом неделю хвастался перед Тинки. — Я помню. — сухо отозвался Драко, — Ты также рассказал об этом матери. И бабушке. И портрету прадеда в галерее. — Прадед сказал, что я молодец. — гордо заявил Скорпиус, — А бабушка прислала мне шоколадную лягушку из Парижа. Гарри рассмеялся в голос. Он представил, как Нарцисса Малфой, узнав о поражении сына в плюй-камни, отправляет внуку шоколадную лягушку — маленький акт бабушкиной дипломатии, который говорит: «Я на твоей стороне, но вслух этого не скажу». Игра продолжалась. Скорпиус вёл в счёте, но Гарри постепенно сокращал разрыв. Камешки щёлкали по доске, камин потрескивал, Драко скрипел пером по пергаменту, Тинки бесшумно передвигался по комнате, поправляя то подушку на кресле, то салфетку на столике. В гостиной воцарилась та особая, уютная тишина, какая бывает только в домах, где люди заняты каждый своим делом, но при этом вместе. — Папа, а что ты считаешь? — спросил Скорпиус, не отрываясь от доски. — Арендную плату за восточные угодья. — отозвался Драко, — Фермеры, которые выращивают магические травы для зелий, прислали отчёт за прошлый месяц. Урожай был хороший, они просят отсрочку по одному из платежей, потому что часть денег вложили в новые теплицы. Я решаю, соглашаться или нет. — А ты согласишься? — Скорее всего. Они надёжные арендаторы, работают с нами уже двенадцать лет. Если им нужны теплицы, значит, в будущем урожай будет ещё больше, и мы получим свою долю. Это инвестиция. Скорпиус кивнул с таким видом, словно прекрасно понял, о чём речь, хотя Гарри был уверен, что для девятилетнего мальчика слова «арендная плата» и «инвестиция» звучали как заклинания на неизвестном языке. Но Скорпиус явно привык, что отец разговаривает с ним как со взрослым, и старался соответствовать. — Мистер Поттер, а у Вас есть земля? — спросил мальчик, делая очередной бросок. — Только дом на площади Гриммо. — ответил Гарри, — И небольшой участок в Годриковой впадине, где жили мои родители. Но я там почти не бываю. — Почему? Гарри задумался. Вопрос был простым, детским, но ответ — сложным, взрослым. — Потому что это место хранит много воспоминаний. — сказал он наконец, — И не все они... Лёгкие. Скорпиус посмотрел на него — не с жалостью, а с тем особым, серьёзным пониманием, которое иногда встречается у детей, рано узнавших, что мир не всегда добр. — У папы тоже есть такие места. — сказал он тихо, — Западное крыло. Он туда не ходит. И мне не разрешает. В гостиной повисла тишина. Драко перестал писать, но не обернулся. Гарри увидел, как напряглись его плечи. — Твой папа правильно делает. — сказал он мягко, — Некоторые места лучше оставлять в прошлом. Но важно помнить, что есть и другие места. Такие, как эта гостиная. Где можно играть в плюй-камни и есть печенье. Скорпиус улыбнулся — светло, открыто, совсем по-детски. — Вы хороший, мистер Поттер. Я рад, что Вы живёте с нами. Гарри почувствовал, как к горлу подступает ком. Он откашлялся и сделал вид, что сосредоточен на игре. — Я тоже рад, Скорпиус. А теперь бросай. Ты ведёшь всего на десять очков. Я ещё могу тебя догнать. — Не можете. — уверенно заявил мальчик и запустил камешек, который приземлился ровно в центральную лунку, — Двадцать пять. Игра окончена. Я выиграл. Гарри театрально вздохнул и откинулся на ковёр. — Ты безжалостен. Настоящий Малфой. — Спасибо. — Скорпиус просиял, — Это лучший комплимент. Скрип пера за бюро прекратился. Гарри повернул голову и увидел, что Драко смотрит на них. Не на сына — на него, Гарри. И в серых глазах было что-то, отчего у Гарри перехватило дыхание. Не благодарность. Не удивление. А скорее... Тихое, осторожное счастье. Словно Драко только что увидел что-то, о чём давно мечтал, но боялся даже представить. — Ладно. — произнёс Драко, отводя взгляд и закрывая гроссбух, — На сегодня хватит бумаг. Скорпиус, тебе пора спать. Завтра утром мы идём в Косой переулок за новыми мантиями для школы. Ты помнишь? — Помню. — Скорпиус поднялся и начал собирать камешки в бархатный мешочек, — Мистер Поттер, а Вы пойдёте с нами? Гарри растерялся. Он посмотрел на Драко, ища подсказки, но тот лишь едва заметно пожал плечами — мол, решай сам. — Я... Наверное, да. — сказал он, — Если твой папа не против. — Папа не против. — ответил за отца Скорпиус и, подойдя к Гарри, неожиданно обнял его — быстро, почти формально, но искренне, — Спокойной ночи, мистер Поттер. Спасибо за игру. — Спокойной ночи, Скорпиус, — Гарри осторожно похлопал мальчика по спине, чувствуя, как в груди разливается тепло. Скорпиус отпустил его, подбежал к отцу, чмокнул того в щёку — Драко ответил коротким объятием и поцелуем в макушку, — и выбежал из гостиной, крикнув на ходу: «Тинки! Проводи меня! И расскажи сказку про дракона!» Тинки, вздохнув с видом мученика, но с плохо скрываемой нежностью в глазах, последовал за юным хозяином. В гостиной остались двое. Гарри сидел на ковре, Драко стоял у бюро, и между ними повисла та самая тишина, которая говорит больше любых слов. — Он чудесный. — сказал Гарри наконец, — Правда. Умный, весёлый, воспитанный. Ты... Хорошо его растишь. Драко смотрел на него, и в его глазах отражался свет камина. — Спасибо, Поттер. — произнёс он, — Это важно для меня. То, что ты... Что ты с ним так. Спасибо. Гарри кивнул, не находя слов. Он поднялся с ковра, отряхнул брюки и вдруг понял, что не хочет уходить в свою спальню. Не хочет, чтобы этот вечер заканчивался. — Может, чаю? — спросил он, — Тинки оставил чайник. И печенье ещё есть. Драко посмотрел на чайник, на печенье, на Гарри. И уголки его губ дрогнули в той самой улыбке, которую Гарри уже начал коллекционировать в памяти. — Давай. — сказал он, — Чай так чай. Они сели в кресла у камина — друг напротив друга, как вчера, как позавчера, как, кажется, уже целую вечность, — и Гарри разлил чай по чашкам. За окнами восточного крыла окончательно стемнело. Павлины угомонились. Малфой-мэнор погрузился в ночную тишину. А в гостиной двое мужчин пили чай, ели печенье и молчали. Но это молчание было не неловким — оно было тёплым, уютным, полным невысказанных слов, которые пока не требовали произнесения.

***

Ночь опустилась на Малфой-мэнор мягко, как бархатная мантия. Гарри лежал в гостевой спальне, глядя в тёмный потолок, и думал о прошедшем вечере. О Скорпиусе, который обнял его на прощание. О Драко, который смотрел на него с тихим, осторожным счастьем в глазах. О чае, который они пили молча, но это молчание было уютнее иных разговоров. Сон подкрался незаметно. Гарри даже не понял, в какой момент реальность растворилась, уступая место чему-то иному — тёмному, вязкому, пропитанному страхом. Он стоял в коридоре. Коридор был длинным, узким, с каменными стенами, на которых плясали отблески факелов. Гарри не узнавал это место, но что-то в нём казалось смутно знакомым — пропорции, запах сырости, холод, пронизывающий до костей. Он сделал шаг, и звук его шагов эхом разнёсся по пустому пространству. На нём была не аврорская куртка, а что-то другое — тяжёлая мантия, чёрная, с серебряной вышивкой по краю. Он не носил такую. Никогда не носил. И тогда он понял. Это не его сон. Он был Драко. Осознание пришло не как мысль — как ощущение. Тело было чужим: выше, тоньше, с иным центром тяжести. Руки — длинные, бледные, с ухоженными ногтями и серебристым узором на правой ладони. На левом предплечье, скрытая рукавом мантии, пульсировала тупая, ноющая боль — та самая, которую Гарри не мог чувствовать физически, но чувствовал через сон. Метка. Чёрная Метка, которая уже много лет не жгла, но оставила после себя фантомную память, оживающую в кошмарах. Коридор вёл куда-то вниз. Гарри — нет, Драко — шёл по нему, и каждый шаг давался с трудом, словно ноги были налиты свинцом. Он не хотел идти. Он боялся того, что ждало в конце. Но не идти не мог — сон нёс его, как река несёт щепку. Впереди показалась дверь. Высокая, чёрная, с серебряными рунами. Дверь в западное крыло Малфой-мэнора. Та самая, которую Драко запечатал после войны и не открывал уже десять лет. Во сне она была открыта. Драко переступил порог, и Гарри вместе с ним оказался в огромном зале. Здесь было холодно, как в склепе. На стенах висели гобелены с гербами Малфоев, но они были изодраны, испачканы чем-то тёмным. В центре зала стоял длинный стол, за которым сидели люди в чёрных мантиях. Пожиратели Смерти. Их лица были размыты, как на старой фотографии, но Гарри узнавал некоторых: Яксли, Долохов, Беллатриса с её безумной улыбкой. Во главе стола, на высоком кресле, сидел Волдеморт. Не тот Волдеморт, которого Гарри помнил по битве за Хогвартс — змееподобный, с красными глазами и плоским носом. Этот был моложе, человечнее, но оттого не менее жуткий. Он повернул голову и посмотрел прямо на Драко. — Малфой-младший. — произнёс он, и его голос был как шёпот змеи, — Подойди. Драко сделал шаг вперёд. Гарри чувствовал, как колотится его сердце — нет, сердце Драко, — как дрожат руки, как пересыхает во рту. Страх был такой силы, что Гарри самому стало трудно дышать. Не страх за себя — страх быть Драко. Быть шестнадцатилетним мальчиком, которого заставляют принять Метку. Которому угрожают смертью родителей. Который стоит перед Тёмным Лордом и знает, что обратного пути нет. — Твой отец подвёл меня. — продолжал Волдеморт, и его голос сочился ядом, — Но ты ещё можешь исправить его ошибки. Ты примешь Метку. Ты будешь служить мне. Или... Он не договорил. Взмах палочки — и в углу зала возникли две фигуры. Люциус и Нарцисса. Они стояли на коленях, связанные, с кляпами во рту. Глаза Нарциссы были полны слёз. Люциус смотрел на сына с выражением, которого Гарри никогда не видел на лице этого холодного человека. Ужас. Мольба. Любовь. — Или они умрут, — закончил Волдеморт. Драко сделал ещё шаг. Гарри хотел закричать, остановить его, но не мог — это был не его сон, не его тело, не его выбор. Он был только зрителем, запертым в чужом кошмаре. Рукав мантии задрался. Бледное предплечье обнажилось. Волдеморт прижал кончик палочки к коже, и Гарри почувствовал боль — жгучую, разрывающую, невыносимую. Чёрная Метка проступала на коже, как ожог, как клеймо, как проклятие. Драко не кричал. Он только сжимал зубы, и Гарри чувствовал, как соль от слёз, которые он не позволял себе пролить, щиплет глаза. А потом всё исчезло. Гарри резко сел на кровати, хватая ртом воздух. Сердце колотилось где-то в горле, рубашка прилипла к спине от пота, а левая рука — та, на которой пульсировал серебристый узор, — горела, словно её только что коснулись раскалённым железом. Он сидел в темноте, пытаясь отдышаться, и перед глазами всё ещё стояло лицо Драко — шестнадцатилетнего мальчика, которому поставили Метку под угрозой смерти родителей. Гарри знал эту историю. Знал с чужих слов, из газет, из протоколов Визенгамота. Но увидеть её изнутри, почувствовать страх, боль, безысходность — это было совсем другое. Он опустил взгляд на серебристый узор. Тот пульсировал неровно, тревожно, словно тоже проснулся от кошмара. Гарри откинулся на подушку и уставился в потолок. Сна не было ни в одном глазу. Он лежал и думал о Драко, который сейчас, в соседней спальне, возможно, тоже не спит. Или спит, но видит что-то своё. А может... Может, видит его кошмары.

***

Драко проснулся от того, что падал. Он дёрнулся, вцепился пальцами в простыни и открыл глаза. Вокруг была темнота его спальни в восточном крыле — знакомая, безопасная, пахнущая лавандой. Он не падал. Он лежал в постели, в Малфой-мэноре, в двух шагах от гостевой спальни, где спал Поттер. Но ощущение падения не проходило. И вместе с ним — холод. Ледяной, пронизывающий до костей, какой бывает только в одном месте. Драко знал это место. Он видел его раньше — не воочию, но в чужих рассказах, в газетных статьях, в показаниях свидетелей. Запретный лес. Та его часть, куда не заходят даже кентавры. Где земля усыпана палой листвой и где воздух дрожит от присутствия дементоров. Во сне он был Гарри. Он шёл по лесу — нет, его несли ноги, которые не принадлежали ему. Короткие, крепкие, в стоптанных ботинках. На нём была аврорская куртка, но она не грела. В правой руке — палочка, но он не собирался её использовать. Он шёл умирать. Драко чувствовал всё. Холод, который пробрался под кожу и поселился в костях. Тяжесть в груди, словно там лежал камень. Странное, противоестественное спокойствие — не храбрость, не смирение, а просто... Пустота. Гарри Поттер шёл на смерть, и ему было всё равно. Впереди, между деревьями, мерцал огонь. Костёр, вокруг которого сидели фигуры в чёрном. Волдеморт. Пожиратели Смерти. Нагайна, свернувшаяся кольцами у ног хозяина. Драко хотел остановиться. Хотел закричать, развернуться, побежать прочь. Но тело Гарри не слушалось его — оно шло вперёд, ровным, размеренным шагом, как на прогулке. И Драко чувствовал, почему оно шло. Не потому что Гарри был храбрым. Не потому что хотел стать героем. А потому что знал: если он не пойдёт, умрут все. Рон. Гермиона. Все, кого он любил. И эта мысль — не страх за себя, а страх за других — была такой огромной, что Драко физически ощутил её вес. Гарри вышел на поляну. Волдеморт поднял палочку. Зелёная вспышка. И Драко проснулся. Он сел на кровати, задыхаясь. Правая рука — та, на которой пульсировал серебристый узор, — горела огнём. Сердце колотилось так, словно он только что пробежал милю. Перед глазами всё ещё стояла зелёная вспышка, а в ушах звенел голос Волдеморта: «Авада Кедавра». Драко сглотнул. Во рту было сухо, как в пустыне. Он потянулся за стаканом воды, стоявшим на прикроватной тумбочке, и сделал глоток. Рука дрожала. Он знал, что Гарри Поттер шёл умирать. Знал из газет, из рассказов, из обрывков слухов. Но почувствовать это — холод, пустоту, тяжесть выбора, — оказалось невыносимо. Драко вдруг остро, почти болезненно осознал, что Гарри, которого он когда-то ненавидел, которому завидовал, которого считал баловнем судьбы, — этот Гарри в семнадцать лет пошёл на смерть, чтобы спасти других. Не ради славы. Не ради признания. Просто потому что не мог иначе. Он опустил взгляд на серебристый узор. Тот пульсировал тревожно, сбивчиво, отражая состояние обоих. Драко отставил стакан и снова лёг, но сон не шёл. Он лежал в темноте и думал о Гарри, который сейчас, в соседней спальне, возможно, тоже не спит. Или спит, но видит его кошмары. Мысль о том, что Поттер мог увидеть его прошлое — Метку, Волдеморта, страх, — была неприятной, липкой, как паутина. Драко привык держать это в себе. Привык, что никто не знает, чего ему стоило выжить. И теперь эта стена рушилась. Связь, о которой писал Алдус, делала их прозрачными друг для друга. И это пугало больше, чем любые проклятия.