Гордость нации

Роберт вышел из спальни, втягивая носом аппетитный запах еды. Пахло яичницей и колбасой, обычный суровый мужской завтрак. Хотелось в туалет и душ, но было не по себе: Владимир застал его в своей постели, и даже не разбудил, не выгнал. Но всё равно...неудобно. Он тихонько прокрался на кухню. Владимир стоял у окна, немного отворив створку. Он не слышал лёгких шагов позади, крепко задумавшись. Что его цепляло в этом мальчишке? Мужчина часами мог крутить этот вопрос в голове, и ответ не приходил. Вернее, приходил, но он был настолько чудовищным и предательским, что Владимир тут же гнал его прочь, заливая пивом или глуша злостью на тренировке. Это была его хрупкость. Роберт был полной его противоположностью. Владимир был вытесан из гранита, скроен из мышц и ярости. Его мир состоял из ударов, твердых поверхностей и однозначных лозунгов. А Роберт...Роберт был словно сделан из хрусталя. Тонкие запястья, изящная линия шеи, те самые длинные ресницы, что бросали тень на щёки. Когда он спал, свернувшись калачиком на диване, он казался настолько беззащитным, что у Владимира сжималось всё внутри. Это была не та наглая, вызывающая «хачева» хрупкость, за которой скрывается коварство. Это была хрупкость травинки, пробивающейся сквозь асфальт, — нежная и упрямая одновременно. И эта хрупкость будила в нём что-то древнее, звериное, о чём он и не подозревал. Инстинкт защитника. Он, Юлиус Штрайхер, чьё призвание — уничтожать, вдруг ощутил иррациональную, всепоглощающую потребность оберегать. —М..– стоявший в проёме двери юноша густо покраснел, когда Владимир резко повернулся к нему. — Извини, Владимир.. Я не хотел.. То есть, я не нарочно.. — Давай договоримся, я – Юлиус, не Володя, Вова и тому подобное, мне привычней то имя, которое я выбрал для себя когда-то! Понимаешь? — Хорошо. – Берт не смел пройти вперёд, переминаясь с ноги на ногу. Надо поскорее уйти из этого дома, у Берта остались кое-какие сбережения от отца, снимет комнатушку и... Видимо, весь спектр эмоций отразился на растерянном лице юноши, и Владимира словно обухом по голове ударило: ну что он на мальчишке срывается? Ведь понятно самому –Роберт ему нравится, и.. Как теперь быть? Он подошёл к Берту, взяв за плечи и вглядевшись в темные глаза, хрипло произнёс: — Я не гоню тебя и не злюсь. Уснул и уснул у меня в комнате.. Значит, тебе там было удобнее. Давай, я перееду на диван, а ты оставайся в спальне! Живи здесь сколько хочешь, места хватит. Берт поднял на Владимира испуганные глаза, молча кивнув. "Как оленёнок раненый!" – промелькнуло в голове у скинхеда. — Хавать садись, – снова нарочито грубо сказал мужчина, кивая на стол с тарелкой яичницы с нарезанными обжаренными кусочками колбасы сверху. – Пока не остыло. А я чайник поставлю, у меня только растворимый кофе, зернового нет, и чай закончился. Завтрак происходит в молчании. У Берта наметилась подработка-практика, а осенью начало занятий в ПТУ, и если его не гонят.. Хотя чужой дом всё-таки. На следующий день Штрайхер принес новую кожаную куртку, бросив на колени изумленному Роберту, который сидел на диване, подобрав под себя ноги и читая одну из книг Юлиуса. Тот с одобрением подметил про себя, что Берт взял почитать ценную для мужчины литературу. В основном все книги у "арийца" были про Германию. — М.. Юлиус? – моргнул глазами юноша, непонятливо уставившись на куртку. — Для тебя! – небрежно ответил Штрайхер, невозмутимо пройдя к полкам с книгами, достав небольшую, в красной обложке "под кожу". — Лето прохладное, и осень скоро. На раннюю подойдёт. И вот, – Юлиус протянул книгу брюнету. – Это тоже интересно. "Становление нации". Когда-нибудь люди поймут эти великие произведения! Роберт не стал спорить, послушно протянув руку и взяв книгу. Вообще, возможно, даже в подобных изречениях есть рациональное зерно. Это если отбросить эмоции и хорошо подумать, но все равно в системе координат таких, как Владимир, людей было что-то неправильное. Нельзя всех грести под одну гребёнку, и методы-то излишне жестковаты. — Прогуляемся? – как бы нехотя спросил Владимир, замирая всем телом: услышит или нет этот хрупкий черноокий божок биение его сердца. Он-то сам прекрасно чувствовал, как сердечный ритм набатом отстукивал в ушах. – Заодно и куртку "проветришь". Берт мял в руках безразмерную одежку, краснея до кончиков ушей. — Хорошо. Я бы прогулялся.. С тобой.. Куда пойдём? — Сначала в парк, потом в кафе заглянем. Штрайхер прекрасно знал, что ни в парке, ни в кафе его последователей не будет. Но всё равно он рисковал: если свои же увидят его гуляющим не то что с хачем, но с парнем в принципе! Рисковал. Но так хотелось заглядывать в эти испуганные оленьи глаза, слышать тихий тонкий голос, любоваться на красивый изгиб полных губ, как бы невзначай касаться прохладных пальцев при ходьбе. Одев новую куртку, Роберт тихо вздохнул. Будущее непонятно, что он делает с этим незнакомым по сути человеком – тоже непонятно. Но мог ли он подумать некоторое время назад, что будет общаться с "врагом", будет читать его книги! — Пошли что ли.. – недовольно буркнул Владимир, крепко зашнуровывая начищенные берцы. Роберт тут же встрепенулся от своих мыслей. — Штаны тебе и кроссовки ещё купить надо.. Берт ничего не сказал, но.. Но в области сердца сладко заныло. Что это? Великий боже, что же это... *** Этим летом выпадало мало солнечных дней, но в этот раз повезло – на улице было пусть и не по-летнему жарко, но хотя бы тепло. Они бездумно шли по аллее, не обращая внимания на редких прохожих, идущих навстречу. Штрайхер почувствовал давно забытое чувство топления в груди. У каждого есть прошлое, и у него в том числе. Была Она. Потом горькая утрата, и сердце совсем зачерствело, Владимир стал озлоблен на весь мир. Как это? Они живут, едят, смеются, а той, которая могла бы стать его судьбой, больше нет. Времени прошло достаточно, чтобы он смирился с потерей, иногда только тупой болью отдавалось воспоминание о ней и больше ничего. Бывало, подкрадывалась мысль: а любил ли он вообще? Наверное. Возможно. И сейчас, идя рядом с этим мальчишкой, у которого были самые грустные глаза и самые...красивые, и он со страхом догадывался – вот оно. Позабытое, несбывшееся когда-то. — Когда на практику? – хрипло поинтересовался Владимир, не глядя на юношу. Впереди мелькали незнакомые лица, не имеющие запоминающих очертаний, просто серая масса, не больше. — Послезавтра, – тихо ответил Берт, его пальцы случайно коснулись ладони Штрайхера, и тот одёрнул руку, но потом сам будто ненароком коснулся руки юноши. — В выходные обувь и джинсы тебе принесу, скажешь размер. — Ты стесняешься меня? – с горечью спросил Роберт, и повернув голову посмотрел на Владимира с укором. — Нет, – твердо произнёс Штрайхер. – Не то. Боюсь, но за тебя и за себя немного. Ты знаешь, кто я и в какой организации состою, так что всё может окончиться не очень хорошо для нас. — Тогда, может, я вернусь.. — Куда? – резонно полюбопытствовал Владимир, насмешливо фыркнув при этом. – И я..Нет. Мне стремно бояться, отступать от чего-то, понимаешь? Я никогда не бежал от трудностей. Единственное, что могу потерять, это моя жизнь. — Но разве это не самое ценное, что есть у нас? – Роберт остановился, и Владимир потянул его в сторону, чтобы прохожие не мешали им. — Самое ценное, – подтвердил Штрайхер. – Но не только это имеет значение. — А что же ещё? – юноша удивлённо приподнял брови. И как признаться самому себе, что теперь не только его, Штрайхера, жизнь важна, но и другая, чужая, зачем-то взятая под контроль. — Пошли в кафе, мороженое поедим! – отстранённо бросил Владимир, не отвечая на вопрос своего спутника. В себе бы разобраться как-то! — Давай, я не против, – радостно согласился Берт, в глазах его при этом вспыхнули смешинки. Ему показалось забавным, что такой суровый человек вообще может любить сладкое. *** До практики оставался ещё один день, и так выпало, что у Владимира именно в этот день был единственный выходной. Этот день они провели в квартире, не выходя на улицу. Роберт вопреки своим прежним убеждениям расспрашивал Юлиуса о нацизме, о идеалах странных людей, пытаясь что-то понять для себя. Он не со всем был согласен, но иногда ловил себя на мысли, что рациональное зерно всё же в таких убеждениях есть. Берт почувствовал, как эта тема сближает их. Штрайхер говорил о германских идеалах с воодушевлением, глаза его при этом горели от правдивости своих слов, он словно менялся на глазах. И это.. К удивлению, не отталкивало Роберта. Недавно парень был убеждён, что тот виноват в смерти его отца, так и было отчасти, но Владимир как-то обронил, что никогда бы не тронул пожилых людей, девушек и детей. И определённо, он все больше нравился Роберту, но как-то не так.