Окно в Дюрнштайне

Чутье дает прямой совет: Кто ни спросил бы об удаче, Лги без зазренья, все иначе Представь, запутывая след. Ведь иногда хранитель тайн И ненадежен, и случаен. И только тот, кто сам отчаян, Поймёт, о чём ты умолчал.

Бернарт де Вентадорн, трубадур XII века

      Замок Дюрнштайн, Австрия. Ночь.              – Ваш благородный нос подобен стреле, пронзающей луну. Клянусь, увидев вас, сир, я подумал, что на небе взошло второе светило.       Блондель де Нель стоял внизу, задрав голову. Даже в тусклом свете факела, который держал подкупленный стражник, было видно, что его васильковые глаза искрятся смехом. Ричард Львиное Сердце, король Англии, привалился к узкому оконному проёму. Давно небритый, с кругами под глазами и заметно округлившийся после долгих месяцев без седла и турниров. И вот сейчас тот, кого он всегда называл «Светлячок из Неля», принёс ему луч надежды в этой кромешной тьме. Поистине, сюжет достойный баллады. Но что-то смущало душу Ричарда.       – Не ослышался ли я? – небрежно бросил он. – С чего бы Светлячок из Неля слагал такие сладкие речи.       – Отнюдь, в речах не сладость, а горечь!       – Но ты сказал, что мой лик соперничает с Луной.       – Именно так, сир, – Блондель театрально приложил руку к сердцу. – Вы круглы… как полная луна. Отстранитесь немного от окна – блеск ваших щек ослепляет. Я убеждён, что причина тому – королевское блистательство, а не сало, съеденное на ужин.       Ричард: …       – Что ты несёшь?       – Правду, которую ваш тюремщик, видимо, постеснялся вам высказать. – Блондель сделал шаг ближе и сощурился. – Сир, вы так объели герцога Леопольда, что за вас требуют двести тысяч марок серебра (Прим.: примерно тридцать тонн). Я думал, что это слишком, но ровно до того момента, как увидел ваш светлый лик. Умерьте свой королевский аппетит, сир! Иначе вас придётся выкатывать из башни, как бочку с элем.       – Де Нель! Передай матери, что я всё исправлю.       – Она не сердится, – Блондель сделал шаг назад, пряча виелу за спину, и голос его вдруг потерял насмешливую легкость. – В отличие от меня. Я прошёл сотни лье, чтобы найти вас, о луноликий…       – Хватит насмехаться…       Они всегда перебивали друг друга. Де Нель хотел сказать, что Ричард не выказал ни тоски, ни радости. Этот упрёк стоил дороже, чем выкуп, который требовал Леопольд Австрийский. Но так и остался невысказанным.       Ричард тоже не договорил.       Тяжёлые шаги. Лязг кольчуг. Огни, озаряющие каменную кладку башни. Подкупленный страж тут же растворился в ночи. А брошенный им факел, ярко вспыхнув, начал с шипением угасать. Блондель остался один в круге затухающего света.       Резкий окрик:       – Wer da? Кто здесь?       Блондель привычным движением вскинул виелу на плечо, провёл пальцами по струнам и запел. Громко, звонко, на тот самый мотив, что они сложили с Ричардом в Пуатье. Он пел на окситанском – германцы не понимали слов.       – Oil, biaus sire, li termes s'aproche,       Que vos, qui m'avez mis en ceste roche,       M'avrez plus cher que l'or de mainte broche…

Бескрайнее море цветов,

И тайнами дышат закаты,

Но каждый весенний цветок

Осенним ветрам просватан.

      – Пшёл вон, фигляр! – крикнул один из стражников. – Здесь не таверна.       – Лучше спойте со мной, благородные господа, – не переставая наигрывать, ответил Блондель. – Как только я услышал ваши голоса, сразу понял, что певчие из Реймса и Шартра, даже вместе взятые, ни на что не годны в сравнении с вами.       – Убирайся, пока цел.       Виела жалобно всхлипнула – двое солдат схватили Блонделя за плечи. Менестрель не сопротивлялся. Но на миг, на одно биение сердца, обернулся и бросил прощальный взгляд на узкое окно.       Синие глаза, которые совсем недавно искрились озорством, погасли. Осталась только тоска, которой Ричард никогда в них не видел. Глубокая, как Дунай. Тихая, как могила. Светлячок смотрел так, будто прощался навсегда.       Его уволокли в темноту.       Ричард стоял у окна, вцепившись в решётку. Он чувствовал, что должен был что-то сказать, но не успел. Что-то про Элианору… Что-то очень важное…

***

      Двор Королевы трубадуров в Пуатье был подобен шкатулке с драгоценностями. Сама герцогиня Аквитанская, чья молодость, казалось, заключила сделку с дьяволом и не думала уступать место старости, восседала в кресле, похожем на трон, и слушала напевы труверов.       Ричард сидел у её ног, вальяжный и небрежный, как сытый лев. Ему было уже за тридцать, но перед Элианорой он всегда вёл себя немного по-детски. Король Англии лениво метал кинжал в пол.       – Ты притупишь его раньше времени, – не глядя, сказала Элианора.       – Это всего лишь подарок Филиппа, – усмехнулся Ричард. – Всё шлёт мне безделушки. Того и гляди начнёт слагать кансоны.       – Терпи, сын, – Элеанора отпила вина. – Он молод и пылок.       – Он уже давно не тот влюблённый мальчик, которым был когда-то! Его предательство – было лишь вопросом времени.       Страстная дружба короля Франции давно тяготила Ричарда. Филипп хотел слишком многого: и ласки, и земель, и клятв, которые Ричард не был готов давать.       – Взгляни на этого юношу. – Королева кивнула в сторону арки, где настраивал виелу молодой человек. – Блондель из Неля. Говорят, он сочинил кансону, от которой плакали даже камни. Его язык острее кинжала. Почему бы тебе, дорогой, не взять у него пару уроков?       Ричард поднял голову.       – Не удивительно, что он хорош. Даже имя звучит как песня.       Менестрель был строен, но в этой худобе чувствовалась пружинистая сила. Одет скромно, но держался с достоинством принца. Свет факелов упал на лицо Блонделя: острый подбородок, длинная шея, высокие скулы и глаза цвета полуночной синевы, обрамлённые светлыми, почти белыми ресницами.       Ричард украдкой посмотрел на мать.       Элианору в молодости называли «Солнцем Аквитании» – не только за волосы, которые пылали как заря. Она была сильной, волевой – её не смогли сломить ни крестовый поход, ни мужья, которые пытались её запирать. Она была независимой – правила Аквитанией сама, когда это было нужно, и плевать хотела на тех, кто говорил, что женщине не место на троне. Даже теперь, в Пуатье, окружённая труверами и дамами, она оставалась королевой – не по крови, а по сути.       Если бы она не была женщиной – а женщина, как известно, помнит, рожала она или нет, – можно было бы заподозрить, что этот белокурый менестрель её бастард. Тот же разрез глаз. Та же надменная линия губ, готовая в любой момент изогнуться в насмешке. Только волосы – светлые, как лён.       Блондель запел. Голос у него был бархатный, низкий, с хрипотцой, которая не вязалась с его утончённым лицом. Он пел о любви, которая не смеет назвать себя по имени, о рыцаре, что боится тронуть руку дамы, ибо пламя сжигает пальцы.       – Это называется fin'amors, – улыбнулась Элианора. – Утончённая любовь. Тебе не понять, дорогой.       Она снова мягко намекала на жену. Ричард поморщился.       – Я всё прекрасно понимаю. Но у меня перед глазами вы, матушка. Кто может сравниться с вами? Я жду, когда встречу хотя бы похожую на вас.       Беренгария Наварская, брак с которой был столь удобен в финансовом отношении, была смуглой и темноволосой – полная противоположность Элианоре. Венчание на Кипре обернулось огромным скандалом: брак не только не был консуммирован, но Ричард даже не поднял фату, чтобы поцеловать невесту.       Но Элианора всегда была слишком снисходительна к своему любимому сыну. И сейчас она лишь покачала головой и сказала с ласковой насмешкой:       – Лесть хороша, когда в неё верят, мой дорогой. Как печально, что Львиное Сердце подобно неприступной крепости.       – В которой единолично царствуете вы, матушка, – Ричард галантно коснулся губами кончиков её пальцев.       Элианора рассмеялась.       А стоявший неподалёку принц Джон нахмурился. Ричард – такой подхалим. За что все так его любят? Неужели не видят этого раздражающего двуличия?       Но Ричард не лгал. Элианора была для него мерой всех вещей.

***

      Ричарда обожали, боготворили, превозносили. Но даже пылающий праведным гневом принц Джон не мог отрицать, что его брат к тому же мастерски умел находить врагов. Причём сильных и опасных. Таким стал в итоге бывший пылкий почитатель Филипп Французский.       А ещё был герцог Леопольд Австрийский, которого Ричард публично оскорбил под стенами Акры. И император Генрих VI, мечтавший о золоте Англии. Два врага, которые никогда не должны были стать союзниками, объединили усилия, чтобы пленить Львиное Сердце.       К весне 1193 года никто не знал, где заточили короля Англии и жив ли он вообще. Элианора Аквитанская, которой шёл седьмой десяток, делала всё возможное и невозможное, чтобы собрать непомерный выкуп в сто пятьдесят тысяч марок серебра. Она продавала церковные сокровища, вводила налоги, закладывала земли. И отчаянно искала.              А принц Джон спокойно ждал смерти брата. И примерял его корону.              Пуатье. Поздний вечер.       – Думаешь, я не знаю, что ты в сговоре с Филиппом и Леопольдом против Ричарда? Скажи мне, где его прячут!       – Видит Бог, вы снова несправедливы ко мне, матушка. Я не братоубийца.       – Лицемер! Спишь и видишь корону Англии на своей голове, а над ней – нимб святого.       – Но я убеждён, что для Англии король Львиное Сердце страшнее чумы. Прискорбно, что вы всегда потворствовали Ричарду в его причудах, но предпочитаете не замечать моих усилий. Кто собирал налоги, когда он воевал в Палестине? А кто улаживал ссоры баронов? Я. Но для вас я всегда был и остаюсь тем, который недостаточно хорош. И знаете что? Я устал быть вторым.       – А я устала объяснять тебе, почему ты никогда не будешь первым! Ты собирал налоги, потому что жаждал власти! Ты улаживал ссоры баронов, потому что искал союзников против брата. Не путай усердие с добродетелью.       – Вот как? Я признаю, что ошибся. Но ошибся лишь в том, что пытаюсь говорить о милости с палачом, – с сердцем выкрикнул Джон. – Вы ведь так с ним похожи! Ради дорогого Ричарда обескровили Англию, обобрали людей до нитки. И пока вы, матушка, пытаетесь вызволить Ричарда, я забочусь о народе.       Плечи Элианоры напряглись. «Матушка». Она хотела сказать, чтобы он не смел её так называть, но в последний миг остановилась, сама ужаснувшись этому порыву.       – Ты прикрываешься народом Англии, – сказала она. – Но это только твоя ненависть к Ричарду. И как бы ты ни старался его очернить, он всегда будет почитаемым монархом и доблестным воином…       – Да, да, да! Ричард! Всегда Ричард! Новый Александр! Король Львиное Сердце! Но люди не так глупы, как вам, возможно, хотелось бы думать. Рано или поздно они поймут, что Ричард всегда смотрел на королевство как на мешок с серебром. И тогда вся их любовь обернётся ненавистью. Всё будет в точности так, как случилось с Филиппом.       – Почему ты так ненавидишь Ричарда? В чём его вина? Только в том, что он не похож на тебя?       Джон какое-то время сверлил мать пристальным взглядом. А потом шагнул вперёд и оказался так близко, что Элианора невольно отшатнулась.       – Конечно же Ричард не виноват. А хотите знать, кто всему виной? – голос его был тих, но от этого становилось только страшнее. – Вы, матушка. И ваша слепая любовь.       «К Ричарду» – хотел добавить Джон, но упрёк так и остался невысказанным. Он резко развернулся, желая поскорее уйти.       – Его непременно найдут, – бросила Элианора ему в спину. – Любящее сердце укажет путь.       Джон остановился. И вдруг рассмеялся. Горьким и злым смехом.       – Тогда Ричарда не найдёт никто и никогда, – проговорил он. – Ибо нет в подлунном мире того, в ком бьётся такое сердце. Кроме вашего. Добрый ночи, герцогиня.       С глухим стуком захлопнулась дверь.       Элианора осталась одна.       Как ни горько было признавать правоту Джона, но в том, что случилось, и правда есть её вина. Не уследила, не уберегала. Значит, должна найти Ричарда и всё исправить. Элианора умела исправлять свои ошибки. Она больше не думала о своём младшем сыне ни секунды. Не хочет помогать – справится и без него.       Принц Джон шёл по коридору замка Пуатье и повторял как заклинание: «История нас рассудит». Он твёрдо верил, что Ричард – самый бессердечный человек. Беспринципный и расчётливый. Джон никогда бы не сравнился с ним в жестокосердии. Но он постарается. Он найдёт в себе силы. И когда-нибудь мать увидит, кто был истинно достойным. История их непременно рассудит.       История рассудила. И суд был жесток.

***

      Ночь. Крыша замка Пуатье.       Луна висела низко. В её холодном свете отчётливо были видны два силуэта: один величавый и статный, другой на фоне первого казался хрупким, хотя сам был строен и широк в плечах.       – Чем плох мой стих? – спросил Ричард небрежно.       – Не хватает слогов в последней строке, а слова «забыв шум ветров» невозможно выговорить, не сломав язык в трёх местах.       Ричард усмехнулся.       – Если перепишу, положишь на мелодию?       – Сир, я всегда готов страдать.       – Что, если так: «Но каждый весенний листок осенним ветрам уж просватан»?       – В ваш стих заполз «уж», который сделал его только длиннее. Поразительное мастерство, сир. Не думал, что строка может звучать хуже после улучшений.       Ричард хмыкнул.       – Чем насмехаться, лучше бы помог!       – О нет, сир! Договор был про мелодию. Я не смею отбирать у вас лавры поэта.       Оба замолчали, глядя на звёзды.

Бескрайнее море цветов, И тайнами дышат закаты, Но каждый весенний листок Осенним ветрам просватан.

И сколько бы солнцу ни греть, Забыв о ветрах холодных, Всё плачет роса на заре: Девица уже не свободна.

      – Ну? – Ричард повернулся к Блонделю.       – Если честно, сир, опять ерунда.       – Что не так?!       – Какая ещё девица? Откуда она там взялась? – Блондель перебирал струны. – Вы пишете о любви, которую вы, сир, если позволите мне дерзость, знаете только понаслышке. Глаза Ричарда сверкнули.       – Вот как? А ты сам? У тебя есть кто-то в сердце, Светлячок?       Блондель молчал долго, и Ричард, решив, что вопрос так и останется без ответа, принялся перебирать в уме слова кансоны.       – Есть, сир, – внезапно тихо проговорил Блондель.       – Неужели? – заинтересовался Ричард. – Должно быть очень особенная особа. Буду рад крестить ваших детей.       Блондель откинулся на спину и рассмеялся.       – Едва ли небеса даруют нам такую милость, сир.       Блондель вытер слёзы, выступившие от смеха в уголках его глаз. Ричард не мог понять, смеётся он или плачет. И в этом был весь Светлячок, будто сотканный из противоречий и сложностей.       Ричард потрепал белокурые локоны юноши.       – Неужели всё так безнадёжно?       – Надежда есть всегда, сир. Но сердце моей особенной особы – неприступная крепость. А вокруг неё ров, кишащий гадами всех мастей и видов.       – Нельзя взять приступом – бери измором, – посоветовал Ричард. – Осади и перережь пути к отступлению, жди, пока усталость возьмёт своё. Тогда крепость падёт сама. Блондель усмехнулся.       – Вы говорите о любви как о завоевании, сир. А если сердце не крепость?       – А что же?       – Сад. В который надо войти без меча. Или не войти никогда.       Fin'amors. Утончённая любовь. Выдумки менестрелей. Но Ричард не стал спорить.       – Мой милый Светлячок… – вздохнул он, – хотел бы я знать, что же это за особенная особа. Но ты не скажешь, верно?       Блондель бросил на него лукавый взгляд.       – О, сир, вам достаточно просто взглянуть в зеркало.       Ричард напрягся. Он уже хлебнул этого с Филиппом: огонь, который сжигает того, кто подошёл слишком близко. Когда-то он сам тянулся к этому огню. Но со временем это становилось всё больше похоже на удушье. Филипп стал его личной темницей. Из которой хотелось убежать на край света. И он сбежал. Но тень Филиппа легла на всё, что было после.       Увидев, как помрачнел король, Блондель снова беззаботно рассмеялся.       – Видели бы вы сейчас своё лицо, сир! –  воскликнул он. – Я лишь имел в виду, что моя особенная особа весьма похожа на герцогиню Аквитанскую.       У Ричарда с души скатился камень, но на его месте как будто образовалась странная пустота. Конечно же Светлячку нравится какая-то дама. Как он мог подумать…       – Кто-то похожий на мою мать…       Он смотрел прямо на Светлячка, когда говорил это. На его острый подбородок. На длинную шею. На высокие скулы. На глаза цвета полуночной синевы, которые сейчас, в лунном свете, были почти прозрачными.       И Ричарду казалось, будто котёнок цапает лапками его сердце.       – Что ж… Если бы мне повстречалась женщина, похожая на мою мать, я непременно бы её завоевал. И ни высокие стены, ни ров, кишащий гадами, не стали бы мне помехой.       Блондель молчал. Смотрел на луну. В уголках его глаз всё ещё блестели слёзы. Из всего сказанного он услышал только: «женщина». Ричард говорил небрежно, между прочим, полушутя, но разве не так раскрывается истинная суть вещей? Значит, всё, что говорят о Филиппе – пустые слухи. Или преувеличение. Или ошибка молодости, в которой Ричард раскаялся, и теперь... ищет женщину.       Блондель отвернулся, перекинул с плеча виелу и заиграл ту самую консону, над которой они бились с самого заката. Последняя строчка была: «Невеста уже несвободна».       «Вот оно что», – подумал Ричард. – «Его избранница обручена». Он деликатно промолчал, притворившись, что смотрит на звёзды.       Луна, которая совсем недавно была огромной и близкой, теперь стояла высоко и казалась недостижимо далёкой.

***

      Весной 1199 года король Ричард метался в бреду на своей постели в Шалю-Шаброль. Ранение в плечо от арбалетной стрелы, которое сперва казалось пустяковым, превратилось в чёрную, смердящую гангрену. Одиннадцать дней он горел в жару. Одиннадцать дней Элианора, которой было уже за семьдесят, не отходила от сына.       Ричард бредил и не узнавал даже её. Страшная боль крошила его тело, как жернова огромной мельницы. Ричарду было холодно, будто его уже завернули в могильный саван. Внезапная вспышка яркого света и всё вдруг закончилось.              Он снова был в Дюрнштайне. В башне над Дунаем.       Холодная стена. Решётка на узком окне, которую он сжимает побелевшими от напряжения пальцами. Лунный свет, разрезающий тьму на острые полосы.       А внизу в лунном свете – Блондель с виелой за спиной. В потрёпанном дорожном плаще он выглядит как настоящий оборванец. Длинная шея. Высокие скулы. И светлые, почти белые волосы, которые луна превращала в серебро. Его глаза цвета полуночной синевы ещё недавно смеялись, а теперь погасли.       В них была тоска. Глубокая, как Дунай.       Стражники уводили его в ночь. Жалобно всхлипнула виела. Светлячок бросил быстрый прощальный взгляд на узкое окно.       Ричард чувствовал, что забыл сказать ему что-то важное. Что-то про Элианору…       В последний момент он закричал на окситанском, которого не могли понять германские стражники.       – Tu sembles tant a ma mia! Tu, e non autre!..       (Ты так похож на мою мать! Ты, и никто другой!)       Голос сорвался.              Де Нель замер в полушаге от кромешной тьмы. Обернулся. Его глаза – синие, полуночные, усталые – на миг широко распахнулись. Что-то дрогнуло в них. Боль? Облегчение? Надежда, которая опоздала на годы?       Их взгляды встретились в последний раз.       Блондель де Нель пережил Ричарда почти на сорок лет. И умер в Лангедоке, во время крестового похода против катаров – против тех, кто говорил на языке его короля. Перед смертью он улыбнулся. Будто наконец обрёл то, что искал всю жизнь, возможно, увидел лунный свет в узком окне.              Светлячок погас, когда нашёл свой свет.