Дом без дверей

Август, 1999 год      

Мы аппарируем в дом в лесу. Дезиллюминация лежит на Лонгботтоме плотным слоем, как вторая кожа, размывая присутствие. Слышно только его сбитое, слишком живое для этого дома дыхание. Я отпускаю его плечо. — Ни звука, — одними губами. Он напрягается, как натянутая струна, готовая лопнуть от малейшего давления. Кивает. Я отворачиваюсь. Грейнджер в спальне за дверью. Я прохожу внутрь. Она сидит на кровати, прижавшись спиной к изголовью, колени подтянуты к груди. В руках пергамент, но он лежит мёртвым грузом. Она резко поднимает голову. Будто давно прислушивается к каждому шороху и наконец получает то, чего ждала. Я вижу, как она проверяет меня. Один. Я пришел один. Её плечи опускаются, и она делает глубокий вдох. — Ты вернулся, — говорит Грейнджер. Голос ровный, но в нём слышится эхо напряжения. Я делаю шаг вперед — половицы под ногами скрипят. Она вздрагивает, сжимает пергамент до побелевших костяшек; бумага хрустит под давлением. Наконец она откладывает лист и спрашивает: — Когда мы… — Иди сюда. Она замирает. Пытается скрыть неуверенность за отстранённостью. — Зачем? Я не отвечаю. Просто смотрю. И этого оказывается достаточно. Грейнджер встаёт. Ноги осторожно касаются пола, словно он в любой момент может провалиться под ней. Она неуверенно делает шаг ко мне. Останавливается. Потом ещё один. Хмурится. Я открываю дверь шире. Она выходит первой. Я — за ней. Она оборачивается: — Малфой, что… Я поднимаю палочку. Короткое движение — и чары спадают. Я вижу, как её мозг отказывается принять картинку. Взгляд скользит дальше, мимо Лонгботтома, не фиксируя увиденное. Потом зрачки расширяются, будто внезапно погас свет. Дыхание сбивается. Губы приоткрываются, но она не издаёт ни звука. Грейнджер неосознанно делает шаг назад. Ступня скользит по полу, но она этого не замечает. Смотрит так, будто боится моргнуть. Будто боится, что он иллюзия, которая исчезнет. Лонгботтом поднимает голову. И вот тогда это происходит. — Гермиона? — голос хриплый, ломается на середине слова. Она вдыхает резко, жадно, будто только что вынырнула из-под воды. Грудная клетка поднимается слишком высоко, плечи напрягаются. Она неосознанно поднимает руки и замирает. — Нет… Качает головой, отрицая сам факт происходящего. Грейнджер делает шаг вперёд и останавливается, будто наткнулась на невидимую преграду. Пальцы сжимаются и разжимаются, снова сжимаются — она не контролирует их. Взгляд цепляется за детали: лицо, руки, следы побоев. — Ты… — голос не слушается. Она сглатывает, пробует снова. — Ты жив… Тише. Почти неверяще. Он делает шаг к ней, слегка пошатываясь. Грейнджер сокращает расстояние и останавливается прямо перед ним. Медленно поднимает руку, касается его кончиками дрожащих пальцев — и в этот момент что-то внутри неё окончательно даёт трещину. Дыхание снова сбивается. На секунду она закрывает глаза, а когда открывает — в них уже нет прежней собранности. Только оголённая, незащищённая реакция. Боль. Я стою в стороне, не вмешиваюсь. Наблюдаю. Делаю пару шагов назад, давая им пространство — ровно столько, чтобы они могли забыть обо мне. Но она и не смотрит в мою сторону. Наконец дистанция между ними исчезает. Она делает шаг и в следующую секунду уже крепко обнимает его. Пальцы вцепляются в его спину, сминая ткань, будто это единственное, что может удержать его здесь, в этой реальности. На короткий миг он замирает. Потом отвечает так осторожно, словно отвык от прикосновений и действует вслепую, наугад. Рука ложится ей на спину, медленно скользит вверх. — Прости… Слова теряются в складках ткани, но их слишком много, чтобы не услышать. — Прости, прости, прости меня… Они бесконтрольно сыплются из неё, как песок сквозь пальцы. Они стоят, сцепившись, как двое утопающих, не дающих друг другу пойти ко дну. Я смотрю на их дрожащие руки и пытаюсь вспомнить, когда в последний раз меня кто-то вот так обнимал. Не трахал. Не хлопал по плечу после удачной вылазки. А касался вот так — будто я имею значение. Тео. Наверное, Тео. В этом же доме, пару лет назад, когда мы напились и он сказал, что его отец опять… Я отмахиваюсь от воспоминания, как от назойливой мухи. Сейчас это не имеет значения. Важно только то, что они могут позволить себе это. Даже здесь. Даже сейчас. Стоять посреди грёбаной войны, в доме, где их держат в плену, и всё равно касаться друг друга так, будто объятья способны что-то изменить. Я отвожу взгляд. В конце концов, я не помню, когда обладал чем-то таким, что боялся потерять настолько, чтобы забыть обо всём вокруг. Грейнджер резко отстраняется, будто вспоминая, где находится. Но не убирает руки. Ведёт по его плечам, по рукам, скользит ниже — и взгляд следует за ними. Она жадно осматривает его, будто пытается собрать заново из отдельных деталей. Синяки. Ссадины. Засохшая кровь. — Они… — голос снова даёт сбой. Она сглатывает, пытается вернуть контроль, но он ускользает. — Они сильно тебя… Не договаривает. Он качает головой. — Нет. Ложь. Грубая, небрежная. Я вижу это. Она тоже видит, но не спорит. Лонгботтом осторожно, но уверенно перехватывает её запястье — и теперь уже его взгляд скользит по ней. Так же внимательно. Так же цепко. Он читает её, как открытую книгу, в которой слишком много испорченных страниц. Он всё замечает: усталость, которую не скрыть словами; тени под глазами, как следы бессонных ночей; напряжение в плечах, которое не исчезает даже сейчас. — Как ты? Вопрос простой. И потому опасный. Грейнджер замирает. Потом улыбается. Надевает свою маску. — Я в порядке. Та же ложь. Та же интонация. Они оба её слышат. И принимают негласное соглашение: не копать глубже, не вскрывать, не проверять на прочность, не сомневаться. Пространство между ними становится другим. Мягче. Теплее. Как воспоминание о нормальной жизни, которому тут не место. Я стою у стены, почти растворившись в тени, и жду неизбежного. Вопроса. Почему? Как? Зачем? Но его нет. Лонгботтом не требует объяснений. Не давит. Лишь говорит: — Ты делаешь то, что должна. И именно это её ломает. Она сжимает губы в тонкую линию. Спина напрягается, будто она пытается удержать что-то внутри. Грейнджер отворачивается — выдержать его взгляд становится невыносимо. И теперь в её глазах нет страха, нет привычного холодного расчёта. Там что-то тяжёлое, как камень, привязанный к шее и тянущий ко дну. Вина. Она молчит. Я наблюдаю. И впервые вижу в ней не угрозу, не инструмент, который нужно держать под контролем, а человека, балансирующего на краю. Между поступками и их последствиями.

***

Сентябрь, 1999 год      

Я намеренно вхожу в зал для совещаний последним. Пусть ждут. Это единственная роскошь, которую я могу себе позволить. Разговоры постепенно стихают: сначала теряют громкость, потом — смысл, и наконец растворяются в напряжённом молчании. Взгляды Пожирателей обращаются ко мне один за другим. Я чувствую их кожей. В них нет ни уважения, ни страха. Долохов развалился в кресле, как хозяин борделя. Яксли прямой, как палка, которую ему засунули в задницу при рождении. Кэрроу ковыряет грязь под ногтями кончиком палочки. По углам — ещё несколько теней. Пожиратели, безмолвные, жадные до крошек со стола. Пэнси нет. Иногда она приходит, садится с краю и молчит, глядя в одну точку. Сегодня её место пустует. Наверное, отрабатывает очередную «миссию» в чьей-то спальне. Я занимаю своё место — не в центре, но и не у двери. Там, где сидят полезные инструменты, которым пока не нашлось места в коробке. Обвожу присутствующих взглядом. Они смотрят с ожиданием, как на собаку, которая должна принести дичь. Принесу — погладят за ухом. Вернусь с пустой пастью — пристрелят. И самое мерзкое — я не могу их за это винить. Я сам выбрал эту конуру, решив, что жизнь родителей стоит того, чтобы лизать сапоги безумцу. Теперь я здесь. И единственное, что держит меня на плаву, — это иллюзии грязнокровки, которая спит в моей старой футболке и смотрит на меня так, будто это я её пленник. — Итак, — Яксли не тратит время на приветствия, — Лорд хочет закончить всё до первых холодов. — Хочет, — эхом отзывается Долохов. — А мы хотим выжить. Чувствуешь разницу? На столе лежит карта. Если верить шпионам, последнее убежище Ордена где-то у моря, в Корнуолле: старый коттедж, укрытый таким количеством чар, что он звенит, как натянутая струна. — Прямой штурм — это мясорубка, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, скучающе. — Они знают каждый камень. Там ловушки, запасные выходы. Мы угробим половину людей, прежде чем пробьём внешнюю стену чар. — Поэтому мы и используем твои… фокусы, — тянет Яксли. В слове «фокусы» слышатся дешёвые трюки. — Если они готовы. И если сработают. Я не ведусь. — Будут готовы. — Ты уверен? — Долохов щурится. — Потому что, если твоя грязнокровка подведёт, отвечать будешь ты. Я смотрю на него ровно столько, сколько нужно, чтобы он понял: я не боюсь. Или делаю вид. В сущности, это одно и то же. — Она не подведёт. У неё есть стимул. Кэрроу гнусно ухмыляется. — Стимул? Смешки. Короткие, сухие, как кашель. Внутри что-то сжимается в тугой ледяной ком. — Результаты ты видел, — говорю спокойно. — Если у тебя есть идеи получше, я с радостью уступлю тебе своё место. Ухмылка сползает с его лица. Никто не хочет быть крайним. Никто не хочет стоять на коленях перед креслом, в котором сидит сама смерть, и чувствовать, как чужая воля роется в твоём мозгу, выискивая слабости. Яксли откашливается. — Хорошо. Значит, иллюзии. Что именно ты планируешь? Я наклоняюсь над картой. Они смотрят: кто с интересом, кто с плохо скрытым презрением. Но слушают все. Потому что сейчас я их лучший шанс не сдохнуть в первой же волне атаки. И они ненавидят меня за это. — Мы не будем атаковать в лоб. Мы заставим их выйти. — Я веду пальцем по пергаменту. — Они побегут туда, куда мы решим. И попадут прямо в наши руки. Долохов хмыкает. — На словах хорошо звучит. А если не побегут? — Побегут. — Я откидываюсь на спинку стула. — Иллюзии — это не картинки. Это ожидания. А они уже год ждут, что мы придём и вырежем их всех. Воцаряется молчание. Они переваривают. Я вижу, как в их головах крутятся шестерёнки: «А что, если сработает? А если нет? Кто будет виноват?» Ответ на последний вопрос они знают. И это знание греет их лучше огневиски. — Допустим, — медленно говорит Яксли. — Но кто поведёт людей? Кто будет координировать иллюзии и реальную атаку? — Я. Смешок. На этот раз от Кэрроу. — Ты? Мальчишка, который ещё вчера бегал за отцом и прятался за его мантию? Он скалится. Остальные прячут усмешки. Мальчишка. Сынок. Наследник, который проебал наследство. Мой отец стоял в этом зале двадцать лет, и никто не смел смотреть на него так, как сейчас смотрят на меня. Когда Люциус Малфой говорил — они замолкали. Когда он поднимал палочку — опускали глаза. Я помню, как ребёнком смотрел на него сквозь периллы лестницы и думал: вот как выглядит сила. Теперь я знаю, что она выглядит на самом деле. Как гниющий в подземелье старик, которого кормят объедками и держат в заложниках, чтобы его сын не вздумал сопротивляться. Я не прячусь за его мантию. Я ношу её на себе, как саван, и каждый грёбаный день чувствую, как она тяжелеет от грязи, в которую нас затащили. Я не двигаюсь. Смотрю на Кэрроу и говорю тихо, почти ласково: — Хочешь проверить, насколько хорошо я научился не прятаться? Он не отвечает. Но взгляд отводит первым. Маленькая победа. Пыль в глаза. Но в этом доме и пыль на вес золота. Яксли кивает. Сворачивает карту и достаёт другую. Она больше и подробнее, с пометками о передвижениях Ордена за последние месяцы. — Хорошо, — говорит он. — Допустим, мы выманиваем их. Куда? Долохов фыркает: — Министерство. Оно наше. — Именно поэтому они туда не сунутся, — обрываю я. — Они не идиоты. Министерство для них как пасть дракона. Нужно что-то, что они считают своим. То, за что готовы сдохнуть. Яксли хмурится. — Азкабан? Повисает пауза. Азкабан. Остров, пропитанный отчаянием, где сейчас сидят их друзья и союзники. Те, кого мы не сразу убили. Я качаю головой. — Слишком мрачно. И дементоры не разбирают, чья кровь грязная. Они выпьют всех. Кэрроу лениво цедит: — Хогсмид. Деревня пустая, домов много. Устроим засаду. — Слишком открытая местность, — возражает Яксли. — Им есть куда сбежать. Нам нужна клетка. Место, откуда не выбраться. Я молчу. Смотрю на карту, но вижу не линии и отметки. Я вижу замок: высокие башни, каменные стены, коридоры, которые я знаю наизусть, потому что бегал по ним годами. — Хогвартс, — говорю я. Яксли поднимает бровь. Долохов усмехается. — Хогвартс? — переспрашивает он. — Малфой, ты пьян? Он полностью под нашим контролем. Там сидят наши люди. Кэрроу, Макнейр, весь преподавательский состав. Орден туда не сунется. Я наклоняюсь вперёд, кладу ладонь на карту. — Хогвартс для них не просто замок. Это их грёбаная колыбель. Место, где Поттер впервые поднял палочку против Лорда. Где Дамблдор кормил их сказками о светлом будущем. Каждый камень там пропитан сопливыми воспоминаниями о «настоящей магии». — Пауза. — Они не считают его нашим. Считают украденным. И ждут момента, чтобы вернуть. Кэрроу щурится. — И ты хочешь дать им этот шанс? — Я хочу дать им иллюзию шанса. — Я смотрю на него. — Мы создадим картину, которую они не смогут проигнорировать. Например, восстание учеников. Бунт против Пожирателей. Они увидят, что их «надежда» гибнет, и придут. Потому что не могут не прийти. Это сильнее их. Яксли медленно кивает, но в его глазах остаётся сомнение. Долохов щурится: — А что, если мы объявим о публичной казни? Всех тех, кто у нас в подземельях? В голове начинает складываться картинка. Медленно, как пазл, в котором не хватает пары деталей. — Мы объявим, что казним их в Большом зале Хогвартса. Прилюдно. Сделаем из этого представление. Яксли хмыкает. — И они придут? Ради нескольких грязнокровок и предателей крови? — Придут. — Я поднимаю взгляд. — Потому что это не просто пленники. Это символы. Лонгботтом — последний, кто стоял рядом с Поттером в битве при Хогвартсе. Они считают его героем. Если мы казним его в том самом зале, где он сражался, это станет ударом в самое сердце их памяти. Они не простят себе, если не попытаются его спасти. Яксли молчит, думает. Я вижу, что он прикидывает, как извлечь из этого выгоду. — Допустим. — Он наклоняется вперёд. — Они приходят. Дальше что? — А дальше — иллюзии. — Я веду пальцем по карте, хотя это уже не важно. — Они войдут в замок, ожидая одного, а увидят другое. Коридоры будут вести не туда. Они разделятся, потеряют друг друга, начнут стрелять в тени. А когда окончательно запутаются — мы их уничтожим. Кэрроу скалится. — Хогвартс. Публичная казнь. Иллюзии Грейнджер. — Он перечисляет это, как пункты приговора. — Ты понимаешь, что если она узнает, что мы используем её, чтобы заманить её друзей на смерть… — Она не узнает. — Я сжимаю пальцы под столом. — Она будет думать, что мы готовимся к обороне. Что они сами приняли решение напасть. Я проконтролирую, какую информацию она получит. — А если всё же поймёт? Я молчу. Потому что ответ им не понравится. Если Грейнджер поймёт — всё рухнет. Иллюзии, которые должны загнать Орден в клетку, станут нашими похоронными кострами. Она скорее сдохнет сама и утащит меня за собой, чем позволит использовать свой дар против своих. — Не поймёт, — повторяю я. Голос звучит увереннее, чем я себя чувствую. — У неё есть стимул молчать и работать. Лонгботтом. Пока он жив, она будет делать то, что я скажу. Долохов фыркает. — А когда он умрёт на этой казни? Я смотрю на него. Вопрос мне не нравится. — Тогда будет уже поздно. Орден окажется в ловушке. Яксли молчит. Потом кивает. — Это должно понравиться Тёмному Лорду. Символизм. Конец там, где всё началось. — Именно. Долохов пожимает плечами. — Мне всё равно, где убивать. Я смотрю на них и понимаю: они согласились. Не потому, что верят мне, а потому что ставка — моя голова, не их. Если Хогвартс станет нашей победой, они разделят славу. Если что-то пойдёт не так, ко дну я пойду один. Я встаю. — Значит, решено. Я подготовлю детали: иллюзии, точки входа, расстановку людей. Через неделю представлю план Тёмному Лорду. Собрание окончено. Они расходятся, переговариваясь вполголоса. Я выхожу и иду по коридору, чувствуя спиной их взгляды. Они не уважают меня. Но довольны. Теперь это моя голова на плахе. Если иллюзии рухнут, если Орден окажется хитрее, если Грейнджер вдруг решит, что жизнь Лонгботтома не стоит предательства, — отвечать буду я. А они останутся в стороне и сделают вид, что всегда сомневались во мне. В голове навязчиво крутится одна мысль: Грейнджер. Завтра я снова пойду к ней. Снова буду сидеть напротив и разбирать карты. Смотреть на её пальцы, испачканные чернилами, и думать, что это единственные руки в моей жизни, которые пока не пытаются меня задушить. Ирония. Блядская ирония. А она будет смотреть в ответ с ненавистью. Кусать губу, молчать. Чертить схемы иллюзий для Хогвартса, не зная, что рисует декорации для казни своих друзей. Потому что выбора у неё нет. И в этом мы с ней похожи больше, чем мне бы хотелось.

***

В доме нечем дышать. Стены давят, воздух спёртый, пропитанный запахом старой крови и страха. Этот букет не выветрить никакими чарами. Я выхожу в сад, открываю двери террасы с тихим стоном — и вечерняя духота наваливается, как мокрая тряпка на лицо. Сад, как и дом, умирает. Розы матери зачахли ещё в прошлом году, когда она перестала выходить. Трава пожухла, живая изгородь топорщится неопрятными клочьями. Я иду по гравиевой дорожке — камешки хрустят под подошвами, и этот звук кажется оглушительным в мёртвой тишине. У старого фонтана — тонкая фигура. Чаша давно пересохла, на дне только пыль и сухие листья. Девушка стоит спиной ко мне, но я узнаю осанку. Вернее, то, что от неё осталось: плечи сведены, спина сгорблена, будто на неё навалили невидимый груз. — Пэнси. Она резко вздрагивает, как от удара. Поворачивается — и я вижу, что она собирается уйти. Уже делает шаг в сторону боковой аллеи. Но замирает. Смотрит куда-то мимо моего плеча. — Драко. — Голос сухой, безжизненный. — Я думала, все на совещании. — Оно закончилось. Она кивает и снова отворачивается, явно собираясь исчезнуть. — Подожди. Она останавливается, но не оборачивается. Я подхожу ближе. Не видел её уже несколько недель — только мельком в коридорах, где она движется как тень, проскальзывая мимо и не поднимая глаз. Мантия висит на ней. Тонкие запястья выглядывают из рукавов, кожа почти прозрачная, с синими дорожками вен. Пэнси всегда была худой, но сейчас это уже не худоба, а истощение. Кожа серая, под глазами тени, которые не спрячешь никакой магией. На шее — тёмно-фиолетовый синяк, расползающийся к ключице. Чары гламура подрагивают на нём тонкой плёнкой, но я всё равно вижу. Я слишком хорошо знаю, как выглядят следы чужих пальцев на горле. — Пэнси, — говорю я тише. — Посмотри на меня. Она медлит. Потом поднимает глаза — и внутри меня что-то обрывается. Там пустота. — Что? — Голос раздражённый. — Хочешь спросить, как дела? Отлично, Драко. Просто охуенно. — Я не спрашиваю. Она горько усмехается и отводит взгляд, снова уставившись на сухой фонтан, будто в нём есть что-то интересное. — Тогда что? Хочешь прочитать мне лекцию? Сказать, что я сама выбрала этот путь? — Кривит губы. — Я знаю. Можешь не тратить слова. Я молчу. Потому что сказать нечего. Она права. Она сама выбрала. Как и я. Как и все мы. Только выбор был между петлёй и плахой — и никто не объяснил, что плаха — это не быстрая смерть, а медленное гниение заживо. — Я просто… — начинаю я и осознаю, что не знаю, как закончить. — Ты выглядишь… — Как шлюха, которую передают по кругу? — Она резко поворачивается, и в глазах на секунду вспыхивает что-то живое. Злость. — Потому что это так и есть, Драко. Я — ебаная разменная монета. Меня трахают те, кому скучно. Бьют те, кому нужно выплеснуть злость. И знаешь, что самое смешное? Она делает шаг ко мне. Глаза блестят, но не от слёз, а от отчаяния, смешанного с яростью. — Я больше ничего не чувствую. Вообще. Они делают со мной что хотят, а мне всё равно. Я уже умерла, Драко. Я смотрю на неё. На пальцы, сжатые в кулаки, чтобы унять дрожь. На жилку, дёргающуюся на шее. Единственное, что выдаёт: она ещё жива. — Скоро всё закончится, — говорю я. Слова глупые, пустые, но других нет. — Мы готовим финальную операцию. Лорд хочет покончить с Орденом до холодов. Ещё два, может, три месяца — и войне конец. Она замирает. Смотрит на меня, и во взгляде что-то меняется. Уголки губ медленно ползут вверх. Наконец она надтреснуто смеётся; смех срывается в кашель, она прижимает ладонь к груди, будто там что-то болит. — Ты правда в это веришь? — качает головой. — Ты правда думаешь, что война закончится? Что Лорд победит и всё станет как раньше? Она делает шаг ближе, и я вижу в её глазах жалость пополам с отвращением. — Драко. Посмотри на меня. — Она разводит руками, обводя себя — синяки, высохшую фигуру. — Вот что будет после войны. Вот наша награда. Ты думаешь, ему нужны мы? Чистокровные? Наследники древних родов? — Усмешка. — Ему нужны послушные, запуганные рабы. Сломленные. Как я. Как твой отец. Как ты — просто ты ещё этого не понял. По позвоночнику бежит холодная дрожь. Я пытаюсь задавить тревогу, отчаянно продирающуюся сквозь кожу. — Пэнси… — Нет. — Она выставляет ладонь. — Послушай. Ты возишься со своими иллюзиями, думаешь, что выживешь, если сделаешь всё правильно. Может, даже вернёшь положение. Но знаешь, что будет, когда Орден падёт? — Смотрит прямо в глаза. — Лорду больше не нужен будет Малфой, который умеет плести иллюзии. Ему нужен Малфой, который стоит на коленях и целует подол его мантии. Она замолкает, прикусывает губу, а потом шёпотом: — Я не хочу так жить, Драко. Не хочу просыпаться и молиться, чтобы он не посмотрел в мою сторону. Не хочу ждать, когда очередной ублюдок решит, что имеет право на моё тело, потому что я — никто. Я не хочу. Пэнси отворачивается. Плечи дрожат, но она не плачет. Просто смотрит в сухую чашу фонтана, где воды нет и никогда не будет. — Я помню, какими мы были, — говорит глухо. — Помню Тео. Помню, как он говорил, что мы выберемся. Что не станем такими, как наши родители. Она поворачивается. Смотрит на меня — и в её глазах вся боль, накопленная за месяцы. — Мы стали ещё хуже. Я стою и не могу пошевелиться. — Я не знаю, как это остановить, — говорю наконец. Голос чужой, хриплый. — Не знаю, Пэнс. Она медленно кивает, будто соглашаясь с тем, что давно приняла. — Я тоже. Пэнси разворачивается и уходит. На этот раз я её не останавливаю. Смотрю, как тонкая фигура растворяется в сумерках. Я остаюсь один у мёртвого фонтана. В мёртвом саду. В мёртвом поместье. Её слова крутятся в голове, как заезженная пластинка. «Ты правда думаешь, что война закончится? Что будет после?» Я смотрю в темнеющее небо. Раньше у меня был ответ: победить, выжить. Теперь я смотрю на сухие розы и понимаю, что не вижу ничего за горизонтом. Только пустоту. И страх. Тот же, что в её глазах. Тот же, который я гоню от себя каждый грёбаный день, забивая его работой, иллюзиями, Грейнджер — чем угодно, лишь бы не смотреть ему в глаза. Но он всё равно здесь. Ждёт. Я разворачиваюсь и иду обратно в дом. Потому что у меня нет выбора. Потому что я — Малфой. А Малфои не сдаются.

***

— Я выполнил свою часть сделки, — говорю я. — Ты видела Лонгботтома. Живого. Относительно здорового. Вы даже успели наобниматься, как сопливые школьники на вокзале. Грейнджер вздрагивает. — Он жив, потому что тебе это выгодно, — говорит она тихо. — Не потому, что ты добрый. — Теперь твоя очередь, Грейнджер. Ты обещала рассказать про артефакт. Про то, как удержать масштабную иллюзию, не сдохнув от магического истощения. Она берёт со стола чистый пергамент и перо. — Обычная иллюзия держится на концентрации мага. — Она начинает чертить; линии уверенно ложатся одна за другой. — Чем сложнее структура, тем больше усилий она требует. Ты это уже понял. Я киваю. Понял. На собственной шкуре. — Чтобы снять нагрузку, нужен накопитель. — Она рисует небольшой овал. — Иллюзии лучше всего держатся в янтаре. — Янтарь? — Я поднимаю бровь. — Застывшая смола? — Да. — Она не смотрит на меня, продолжая чертить. — Янтарь — это природный консервант. Он хранит то, что в него попало, тысячелетиями: древних насекомых, растения, даже капли воды. Магия иллюзий — это тоже своего рода консервация. Момента. Образа. Я молчу. Она говорит тем самый лекторский тоном, который я помню ещё со школы. Тогда он меня бесил. Сейчас — завораживает. Она говорит о магии так, будто это живое существо, с которым можно общаться, если правильно задать вопрос. — Нужны камни, — продолжает она. — Маленькие. Размером с ноготь, может, чуть больше. — Она рисует кружочки. — На каждый камень рунами наносится фрагмент иллюзии. Как пазл. — И сколько нужно таких камней? Она пожимает плечами. — Для большой территории — сотни. Может, больше. Всё зависит от сложности. Я представляю это: сотни маленьких кусочков янтаря, каждый заряжен частичкой лжи. Разбросанные по замку, они ждут своего часа. Как мины. — Камни нельзя просто свалить в кучу, — говорит она, будто читая мои мысли. — Они должны быть организованы и структурированы. Для этого нужны шкатулки. Она рисует прямоугольник, делит его на ячейки. — И для этого нужна секвойя. Её древесина обладает уникальными свойствами: изолирует магию, не давая заклинаниям конфликтовать, и при этом она словно живая — позволяет иллюзии оставаться… пластичной. Я хмыкаю. — Секвойя. Янтарь. Ты уверена, что не выдумываешь все на ходу? Она поднимает на меня холодный взгляд, выгибает бровь. — Хочешь проверить? Без этого твоя операция провалится. Ты выдохнешься через десять минут, и твои драгоценные Пожиратели останутся без прикрытия. Иллюзии рухнут, и Орден перебьёт вас, как слепых котят. Я сжимаю челюсть. Она права. И знает это. — Дальше. Она отводит взгляд и снова склоняется над пергаментом. — Шкатулки заранее размещаются в ключевых точках территории. Чем больше площадь, тем больше нужно шкатулок. Они связываются между собой рунической сетью. — Она проводит линии между прямоугольниками. — В нужный момент ты активируешь центральную шкатулку, и вся сеть оживает. Иллюзия накрывает территорию, как купол, и держится без твоего участия. — Сколько? — Часы. Может, сутки. Зависит от количества камней и сложности заклинаний. Я молчу. В голове складывается картинка: Хогвартс, шкатулки из секвойи с сотнями янтарных камней, расставленные по замку; руническая сеть, ждущая сигнала; Орден, входящий внутрь, не подозревая, что каждый шаг уже расписан. — Сколько времени нужно на подготовку? — спрашиваю я. Грейнджер откладывает перо. — Недели. Может, месяцы. Всё зависит от масштаба. Нужно создать камни, зарядить их, настроить руны, разместить шкатулки, проверить сеть. Это не быстро, Малфой. И не просто. Она не врёт. По крайней мере, в этой части. Технические детали звучат слишком убедительно, чтобы быть выдумкой. — Где и когда планируется операция? — спрашивает она. Голос ровный, но я слышу жадное любопытство. Ей нужно знать, чтобы оценить угрозу. Просчитать, успеет ли Орден подготовиться. Я усмехаюсь. — Эту часть я оставлю при себе. Её глаза сужаются. — Ты не доверяешь мне? — Я не доверяю никому. — Я встаю. — Особенно грязнокровке, которая только что рассказала мне, как построить магическую ловушку, способную накрыть целый замок. С чего мне быть уверенным, что ты не встроишь в неё какой-нибудь сюрприз? Она молча смотрит на меня — и в её взгляде неприкрытая ненависть. — Потому что Невилл у тебя, — говорит она тихо. — И пока он жив, я буду делать то, что ты скажешь. — Поэтому ты будешь готовить камни и шкатулки. А когда придёт время, я скажу, куда их ставить. Она отводит взгляд. — Мне нужны материалы. Янтарь. Секвойя. Рунические резцы. И палочка. — Я принесу. — Я направляюсь к двери. — Всё, кроме палочки. Её ты получишь, только когда будешь работать при мне. Она резко вскидывает голову. — Это займёт вечность. Ты понимаешь, что каждый камень нужно заряжать вручную? Без палочки я даже руну не нанесу. Я останавливаюсь у двери, оборачиваюсь. — Я помогу тебе. Завтра начнём. Она смотрит на меня с такой яростью, что, будь у неё палочка, я бы уже лежал с дырой в груди. Но палочки нет. И она просто сжимает кулаки. — Ты чудовище, Малфой. Я открываю дверь. — Я знаю. Я выхожу в лесную ночь, оставляя её наедине с бессильной яростью. Сосны шумят над головой, как тёмное море. Я стою на крыльце и смотрю в небо. Где-то там, за облаками, луна. Янтарь. Секвойя. Руны. Сотни маленьких ловушек, которые она будет заряжать своими руками. Руками, которые я держу под контролем. Иллюзия, накрывающая Хогвартс, будет создана ею. Каждый камень пропитается её магией, её ненавистью, её отчаянием. Я должен чувствовать триумф. Должен. Но вместо этого смотрю на тёмные стволы сосен, и в голову лезет совсем другое. Пэнси. Её высохшее тело, синяки, которые не скрыть даже чарами Гламура. Её тихое: «Я не хочу так жить, Драко». И Грейнджер — такой, какой я оставил её минуту назад. Злой. Упрямой. С этой чёртовой искрой в глазах, которую я не могу погасить. Она смотрела на меня так, будто всё ещё контролирует ситуацию, даже запертая в доме без палочки. Что с ней будет? После. Война закончится. Лорд победит. Орден ляжет в землю, и все, кто был на их стороне, отправятся следом: грязнокровки, предатели крови, враги режима. Грейнджер — всё это сразу. Образцовый трофей. Символ. Её казнь станет финальным аккордом. Красивой точкой. Лорд любит символизм. Она умрёт. Это очевидно. Все умрут: Лонгботтом, рыжий придурок и его семейка, остатки Ордена. Но их смерть будет просто… смертью. А её — спектаклем. Публичной казнью в Большом зале. Я сжимаю перила крыльца. Старое шершавое дерево впивается в ладонь, оставляя занозы. Почему меня это вообще ебёт? Она — инструмент. Полезный, редкий, но инструмент. Я должен думать о том, как выжать из неё максимум, пока Лорд не решит, что она больше не нужна. Просчитывать, как сохранить её ровно настолько, чтобы закончить операцию. А потом — сдать. Получить награду. Сделать вид, что ничего не было. Но я стою и вижу её лицо. Не то злое, с которым она встречает меня каждый раз. Другое. Живое. Настоящее. То, что мелькнуло, когда она обнимала Лонгботтома: просто девушка, которая боится, что друг исчезнет. Я не помню, когда в последний раз кто-то смотрел на меня так. Грейнджер живая до краёв. Каждая эмоция — настоящая, каждая вспышка гнева — искренняя. Даже её ненависть ко мне — чистая, без примесей. Она не притворяется. Не играет. Она просто есть. И когда Лорд закончит с ней… Всего этого больше не будет. Я отталкиваюсь от перил, спускаюсь с крыльца и чувствую, как внутри что-то неприятно ворочается. Не жалость. Нет. Жалость для слабых. Что-то другое. Будто я увидел край пропасти, к которой иду, и понял, что не хочу знать, что там, на дне. Блядство.