P!NK NEVERLAND

      Двери поезда открываются с лязгом, люди выходят толпой, с ними Глеб — и в который раз он думает, что совершает какую-то глупость. Его станция — прямая, ему не нужно выходить из вагона, чтобы доехать до школы. Но он все равно выходит на станции, идет к пересечению веток и ждет, когда выйдет Серафим. Сидорин делает не меньшую глупость, каждый раз спускаясь в метро, чтобы доехать до школы с пересадкой, хотя станция по земле и сама школа от него — одно расстояние. Только за метро он еще и платит, не из бесконечного, надо думать, кармана.       Тем не менее, они продолжают заниматься этой херней, потому что после того, как Глеб едва не съебался нахуй в прошлый раз, Серафим предложил встречаться у метро. Сидорин, конечно, имел в виду станцию Глеба, но тот понял по своему, затупив из-за нервов и разболевшейся головы.       Прошла неделя, но никто не поднимал тему неимоверной глупости, словно оба внезапно ослепли и выкинули мозг нахуй.       Когда Андрей вышел и узнал об этом, то смеялся так, что Серафим, не выдержав, ебнул его по спине. Федоровича это не успокоило, он просто сполз пониже на стуле, чтобы Серафим не повторил еще раз.       Теперь же Глеб следит, за тем, как открываются двери, как они закрываются, ждет-ждет-ждет, как преданный пес. Серафим отписывается, что уже через станцию, но поезд проходит за поездом, а Сидорина нет-нет-нет. Каждый раз, когда приходит не тот вагон, Глеб думает, что рано или поздно Серафим соврет, отписавшись вот так, как сейчас, и Глеб, конечно же, послушно простоит на месте, хоть до нового сотворения мира, поверит даже во внезапную пробку в метро, и в то, что поезд заглох, и вообще во все, что наплетет Сидорин, чтобы просто посмеяться над чужой доверчивостью.       Каждый раз Глеб ждет, что это произойдет, ожидает и сейчас. Сильнее прячет руки в карманы пальто, убирает телефон, смотрит в пол вместо путей, и пропускает момент, когда к нему подходят.       — Привет?       Викторов поднимает голову, потому что узнает голос. Неуверенно улыбается в ответ на чужую улыбку — каждый раз ловит себя на мысли, что после стольких лет одиночества приходиться заново учиться общаться с людьми.       Глеб искренне не понимает, почему Сидорин так к нему прицепился, а потому каждый раз боится, что придет день, когда Серафим наконец раскроет глаза и поймет, кто перед ним — просто безликая тень человека, у которого в голове одни страхи, не более.       Он думает об этом, пока идут, Серафим с загадочным ебалом уверенно протискивается к выходу, встает выше на ступени эскалатора, поворачивается лицом к Глебу, потому что из них двоих так не боится сделать только Сидорин. Викторов же хватает поручень так, будто от этого зависит жизнь — он никогда не катался на метро до переезда в Питер, в Кызыле его просто нет, но не сомневается, что Юра бы не упустил возможность, если не столкнуть под поезд, то скинуть с эскалатора точно.       Каждый раз Глебу кажется, что рано или поздно Серафиму тоже захочется.       Они выходят. Отходят подальше от выхода, Серафим вдруг останавливается, роется в карманах, достает упаковку — на картинке одноразка, такая же, какую дал Викторову прежде Андрей. Глеб сам не знает почему, но шарахается.       — Сколько перевести? — несколько минут молчания перед тем, как спросить, и все равно получается внятно только после второй попытки.       Как же жалко.       — Нисколько. Подарок.       Глеб принимает коробку, крутит ее, ища, как вскрыть, достает одноразку, делает первую тяжку. По вкусу и правда один в один.       — И зачем?       — Ну, тебе нравилось. Я не угадал со вкусом?       Глеб чувствует, что краснеет, поэтому прячет лицо за паром от курилки, лишь бы Серафим, до чудовищности слепой, не заметил.       — Угадал.       — Только, бля, у школы не кури, пизды вставят.       Глеб улыбается, но у школы действительно прячет дудку в рюкзак.       Первым русский, но всему физмату на него похуй, потому что вторым — ебаная физика с не менее ебаным пробником и оценкой за него. Все повторяют-проверяют-ищут способы списать, хотя уже кто-то пустил слух, что весь класс делят на две группы, раскидывают по разным аудиториям и ставят в каждой по учителю.       Это даже звучит стремно, поэтому всю перемену и урок Глеб не отворачивается от Андрея, повторяя задания, трахаясь с последними тремя, которые под звездочкой.       Даже пробник должен быть на сто. Если будет меньше, Глеб точно повесится.       Перед физикой уже точно узнают, что слух — не пиздеж, и белеет уже Серафим. У него, конечно, есть откуда списать, Глеб на это надеется, но Сидорин все равно кладет подбородок на плечо Викторова, и Глеб готов поклясться, что друга (не)слегка трясет.       Только поэтому, наверное, не отходит, хотя еще пару секунд, и его тоже затрясет от такой близости и оттого, что на шее ощущается чужое дыхание.       Сзади подходит Андрей, впивается Сидорину пальцами под ребра, тот отскакивает замахиваясь, но Федорович — момент — и уже стоит перед Глебом, и Серафим не пытается сунуться к Андрею через него. Андрей же протягивает руку, говорит легко:       — На удачу. Пожмешь руку умного, сам поумнеешь, все дела.       Глеб лишь улыбается натянуто, хватаясь за протянутую ладонь — с Федоровичем даже не страшно, и Викторов не может объяснить себе, почему такая разница.       Серафим тоже хватается за его руку, коротко смотрит в глаза, мягко улыбаясь, и вот от этого уже прошибает — но на все только секунда и все, можно подумать, что просто показалось.       Глеб так и думает, в целом.       Серафим пожимает руку и Андрею, потом — Анжеле, Диане, Даше и в целом заканчивает свое путешествие под аккомпанемент звонка.       Становится плохо уже на моменте, когда их троих разделяют окончательно: Андрея отпихивают в другую аудиторию, потом Серафима и Глеба отсаживают в разные концы класса, Сидорина еще и на первую парту для полного счастья.       Викторов вздыхает: есть у него дурное предчувствие, но раз сделать ничего нельзя, то что поделать? Не умрет же Серафим без него, справлялся одиннадцать лет и ничего.       Правда, с Андреем, но Глеб старается об этом не думать.       Викторов решает задачки теста, пишет те, что с развернутым ответом, в целом уверен почти во всем, кроме пары номеров, и это нервирует до жути. Трижды проверяет работу — потом еще два контрольных, сдает, и выходит из класса, напоследок поймав измученный взгляд Серафима.       На это лишь пожимает плечами. Даже если хочет, он не может ничего сделать, потому что его быстро выпроваживают из класса.       В коридоре уже толкаются Даша с Анжелой и Андрей у дальней стены. Одноклассниц Глеб игнорирует, подходит сразу к хмурому Федоровичу, узнает, что и как.       В целом, их всех отпустили с уроков после пробника, и некоторые действительно уходят, некоторые — ждут своих. Глеб вот ждет Серафима до конца, и Андрей тоже, хоть от скуки едва ли уже не бьется головой о стену. В присутствии половины класса у Глеба как-то рот не открывается, и даже если Андрей пытается, собеседник из Викторова сейчас даже хуже, чем обычно.       Серафим сидит до последнего, потом выползает, тыкается носом в плечо Глеба, и тот просто замирает, панически глядя на Андрея, будто тот реально может как-то помочь.       Не написал, понимают все трое.       Андрей не помогает, а просто пожимает плечами, и снова отвечает кому-то в телефоне, пока Глеб стоит, боясь шевелиться. Оставить Серафима так — страшно, скинуть с себя — еще страшнее, Викторов в любом случае не может понять, что хуже, каковы последствия каждого решения. Мозг словно отключается.       — Пошли, Сим. Мы тебя два часа тут, блять, ждали. Если еще хоть минуту…       — Да иду я, только отъебись, Андрюш, у меня жизнь рухнула походу.       Глеб только вздыхает.       На следующей физике оказывается, что Серафим и правда проебал все, не дополз даже до порога, и после этого объявления он сидит таким бледным, что Глебу даже становиться его жаль.       — Можно пересдать через неделю, — говорит Глеб шепотом, кладет руку на плечо — самому трогать не так нервно, да и просто запомнил, что Серафима касания успокаивают.       Сидорин только стонет в ответ.       Остается на перемене уговаривать классную не ставить пока ничего ни в дневник, ни в журнал, и большего Глеб не слышит: Андрей утаскивает его под руку в коридор, к соседней аудитории, сходу внезапно начинает:       — Серафим в прошлый раз так пиздато текст выучил.       Глеб кивает.       — Ну, да?       — До тебя он обычно хуй на все клал.       Глеб не понимает, что от него хотят, но напрягается заранее. Кажется, что ничего хорошего.       — Ему бы физику подтянуть… У тебя так хорошо получается его образовывать, знаешь?       Глеб понимает, что это предложение, от которого нельзя отказаться — а еще то, что Андрей (не)заметно перекладывает Серафима со своей шеи на шею Викторова. Ну, пиздец. Но от такого предложения нельзя отказываться, потому что за отказ последуют последствия, Глеб уверен. Ему не хочется снова ошибаться, раз за разом танцевать на граблях, и не хочется знать, как он будет расплачиваться за свое «нет». Однажды ведь пришлось платить. Да и это же Серафим, как можно ему не помочь?.. Поэтому Глеб кивает. Соглашается. Потом говорит Сидорину, что может помочь с физикой, приезжай ко времени и т.д. У Серафима загораются глаза, и Викторов старается, чтобы улыбка продолжала выглядеть дружелюбно, но все равно избегает смотреть в глаза. Ему это не нравится, потому что кажется, что не просто так Андрей предложил эту хуету.       Потом оказывается, что это совсем не страшно, когда Сидорин приходит. Серафим рядом с Глебом тупит меньше, чем на уроках, потому что на каждый правильный ответ у Глеба блестит в глазах и расползается улыбка. Да и физикой они занимаются лишь в начале, бегло разбирают примеры, потом Викторов гоняет по тестам. Серафиму не нужны заоблачные баллы, на «4» сойдет и просто правильный тест. Или полный тест с двумя ошибками.       Но Серафим схватывает на лету. Иногда Глеба подмывает спросить, хули он не учился все одиннадцать лет, но это вопрос из тех, которые Викторов никогда не задаст.       Потом они садятся играть в плойку, обычно в мортал комбат, но когда Глебу надоедает играть компанией, он дает Серафиму какую-нибудь Лару Крофт, и просто тупит в телефоне рядом. Сидорину в целом нравится, когда Глеб ошивается рядом, даже если он просто сидит молча ничего особо не делая; сидит на столе, пока разбирают тесты, на диване, так близко, что касаются коленками. Или когда они болтают, и Глеб разрешает полежать у себя на коленях.       Или когда он забывается и запускает пальцы в чужие волосы.       Потом, конечно, возвращается в реальность и отдергивает руку, так, словно обжегся, но Серафиму и этих мгновений забывчивости будто достаточно.       Глебу с каждым разом становится тошно.       Сначала он шарахается каждого прикосновения, потом выучивает, что и как нравится С      ерафиму, каждый раз переступая через себя, позволяя трогать руки, волосы, колени, допуская объятия; потом привыкает совсем. Проодит больше, чем неделя, чем месяц. и Серафим уже давно сдал ебучий тест, но все равно приходит, Глеб разбирает новые темы от нехуя делать, потому что физика хоть и ушла на другой план, но все еще остается единственным предлогом Серафима к себе звать — будто простого «хочется» никогда не будет достаточно.       Словно будет что-то неправильное втом, если Серафим начнет приходить просто так, без причины. Но даже с оговоркой Глеб все равно замечает тревожное.       Начинает замечать, словно видя отражение самого себя давно-давно-давно, когда также плавился от чужих пальцев в волосах, и от того, что разрешали полежать на коленках; видит бросаемые в его сторону взгляды, ловит случайные касания, чувствует, что что-то происходит, но постоянно уговаривает себя, что кажется. Мало ли что. Мало ли…       Но с каждым днем становится яснее, что это не хуйня, что Глеб не сошел с ума в каждом действии видя подтекст, что в этот раз не ошибся, не придумал себе ничего.       Знает, что пора прекратить все, пока не стало поздно, пока не стало опасно, пока пара случайных слов снова не разрушила его жизнь. новую, ту, которую он так долго выстраивал по кусочкам — знает.       Но каждый раз все равно позволяет приходить, касаться, лежать на коленях. Он сам не понимает, почему. Он знает, что сам загоняет себя в яму, из которой не сможет выбраться второй раз. Если что-то снова пойдет не так, куда ему бежать? В другую страну? Или сразу колонизировать Марс?       Но, конечно, когда Серафим приходит снова, Глеб не хлопает дверь перед его носом, объявляя, что подзаебался видеть его каждый день в школе, а потом до кучи еще и у себя дома.       Вместо этого он ловит чужую куртку, вешает на вешалку, все уже к этому привыкли. Смотрит, как Серафим без рук снимает кроссовки. Как начинает пиздеть о хуйне даже до того, как полностью разделся: Глеб не против. И с удивлением замечает, что сейчас действительно не против; что это не пиздеж самому себе, что он не пытается прикинуться другим ради удовольствия Серафима.       Глеб думает, что вот так ходит по грани. Что у него будут проблемы, если Серафим на полном серьезе увидит его настоящего, потому что за масками у Глеба ничего, пустота; ведь он — не человек, он — тень человека.       Серафим ведет себя так, будто живет с Глебом на пару лет десять; не стесняется самостоятельно заходить в комнату, скидывает на стол тетрадь, ставит колу зеро, потому что это все, что Викторов любит в себя поглощать, во всяком случае, Серафим так и не выбил из него признание о том, что нравится ему из еды помимо.       Садится на стул, пока ждет Глеба, втыкает в телефон. Уже привык, что Викторов в коридоре всегда тормозит пару секунд перед тем, как зайти.       Серафим никогда не спрашивает, почему. Глеб же в свою очередь никогда не признается, что ему нужно надышаться, как будто он идет не к другу, а на верную смерть.       Викторов садится рядом, открывает учебник, но откровенно не знает, что с ним делать.       Прошлый раздел они закончили, новый не начали — оправдание каждого раза таких посещений всегда было одним — физика, но сейчас оно в первый раз не роляет совсем.       Серафим смотрит на Глеба, улыбаясь как-то слишком загадочно.       У Викторова от этого взгляда все внутри скручивает.       — Хочешь кое-что разболтаю? Тебя касается.       Глеб пожимает плечами, замирая внутренне. Уже жалеет, что уселся на стол, что как бы голову не опускал, Серафиму при желании все будет видно.       Если он захочет смотреть.       А он, сука, смотрит. И ведь не ткнешь его сегодня носом в тест или учебник.       Глеб очень жалеет.       — Ну, давай. — хотя, по правде, Глеб совсем не хочет слушать.       — Кое-кто из класса в тебя влюблен, знаешь, — и Серафим смотрит внимательно, как Викторов меняется в лице, и это не похоже на смущение или интерес.       Это похоже на страх.       Глебу хочется съебаться очень далеко, прямо сейчас, плевать, что это его дом, плевать, что это обидит Серафима сто процентов, в его голове проносится тысяча и одна догадка, каждое воспоминание, где Серафим растекался от его взгляда, как млел, лежа на коленях — но ведь однажды Глеб уже ошибся, почему не может сейчас?       Он же еще ни в чем не признался?       Если Серафим намекает на себя, Глеб сдохнет.       Если Сидорин предложит что-то, Глеб не сможет отказать. Не потому что захочет, а потому, что однажды уже расплачивался за отказ. Больше не хочет. Викторов невольно вспоминает про пачку атаракса в аптечке, про канцелярский нож в пенале, и про ебанутый ремень, на котором можно и на ручке в ванной повесится.       Только бы не Серафим. Только бы…       Серафим не меняет позу, не отводит взгляд, но Глеб не может посмотреть ему в глаза, чтобы увидеть эмоции. Стыдно и страшно, и палевно очень, хотя у Глеба и так все на лице написано, Серафиму даже вставать заглядывать специально не нужно.       Ебаный стол.       — Это Анжела. Вот она расстроится, когда узнает, бля, — и Серафим улыбается — Глеб видит боковым зрением.       Но он не может выдохнуть. Сколько правды в чужих словах сейчас?       — Откуда узнал?       — Птичка с соцэконома наплела, все спрашивала есть у тебя девушка, нет.       — Это может быть кто угодно. Не обязательно она.       — Может, но я ставлю на нее. И Андрей. Бля, она иногда так смотрит на тебя, эта Анжела…       «Ты тоже» — хочется сказать Глебу. Но он не говорит, конечно же не говорит, это было бы сумасшествием, они либо поссорятся прямо сейчас, либо… Глеб старается не думать об этом либо.       — В любом случае она мне не нравится.       Глеб и не разговаривал с ней ни разу, кажется, как и с доброй половиной класса. Он просто таскался за Андреем, потом чуть больше — за Серафимом. Иногда говорил с Владом.       Не больше.       Он вообще очень надеялся на то,что больше никто и никогда ему не понравится.       Хватило на всю жизнь.       — А тебе? Ну, из класса может тоже. — спрашивает внезапно у Сидорина.       Плохой, плохой вопрос, но Глеб надеется, что Серафим назовет какую-нибудь девчонку из класса, параллели, десятого или девятого на крайний случай. Может, не из школы. Может, со двора. Плевать. Пусть это будет просто красивая девчонка, Глеб готов молится богам за это.       — Ну… — Серафим тянет, будто тоже не больно-то и хочет отвечать.       Глеб слегка выдыхает. Серафим прямой как палка. Если бы это был он, Викторов, Сидорин бы сразу так и ответил. И Глебу пришлось бы согласится, потому что он помнил, что цена отказа может быть ебать как высока.       — Нравится кое-кто. Только я ей не особо.       «Ей».       Глеба отпускает.       Потом он думает снова, вспоминает моменты, дурацкую одноразку, неловкие извинения, и то, как с Серафимом Глеб стал бояться людей чуть меньше. Вспоминает внимание, и как Серафим пытался запомнить, как Глебу нравится и от чего его шарахает, как на полном серьзе волновался за него. Как пытался понять, разгадать, как какую-то головоломку.       Как с Серафимом Викторов перестал чувствовать себя одиноким, потому что Серафиму никогда не было плевать.       И Глеб говорит внезапно, даже для себя:       — Ну и дура. На ее месте даже я влюбился бы.       Глеб говорит это раньше, чем думает; но ведь Серафим сказал ебучее «ее», при чем тут тогда Глеб? Если Серафим уже влюблен в девчонку, значит, и на Викторова планов у него не может быть. Хуй знает правда, когда он успевает с ней хотя бы словом перекинуться, когда в школе Сидорин приклеен к Глебу, после школы тоже у Глеба, но это неважно.       Серафим же сказал: «ее».       Не может же он напиздеть, верно?