Хватит всем

В полумраке бара свет так странно плывет. Лампа над их столиком тепло-желтая, и ее совсем не хватает — ох, сказать по правде, она больше прячет, чем позволяет увидеть. Но Ёнджун видит: улыбку Субина, его ямочки на щеках, его пристальный острый взгляд. Ёнджун оттягивает горловину рубашки, расстегивает пару пуговиц, крутит бокал вина, как если бы хотел вдохнуть его аромат, почувствовать вкус, насыщенный кислородом. Вину нужно дать подышать. Субин тоже расстегивает воротничок, но галстук остается на месте — так не должно быть. Ёнджун говорит ему об этом, и это заставляет Субина смеяться. Он очень вкусно смеется. Об этом Ёнджун говорит тоже. Субин говорит: — Знаешь, мне кажется, тебе хватит. Нам обоим, наверное, хватит. Он настаивает на том, чтобы проводить Ёнджуна домой, и Ёнджун цепляется за него по дороге — и ведет себя более пьяно, чем чувствует на самом деле. — О нет, — смеется он, когда Субин затаскивает его в подъезд, — тебе не стоит так ко мне прижиматься, что если кто-то неправильно тебя поймет? — Кто поймет? — Ну… Ёнджун жмурится и как можно кокетливее закусывает губу. — Например, я? Неверяще Субин трясет головой, и его большие руки длинными узловатыми пальцами сжимают талию Ёнджуна почти болезненно. — Ах, Субин-ни такой сильный! Ёнджун притворно хнычет и бьет его кулаком по плечу. В следующую секунду он боится, что перегнул, когда Субин замирает, но потом ему кажется румянец на бледных щеках — румянец, заметный даже в тусклом зеленоватом свете подъезда. Что ж, это давно назревало, — думает он почти трезво. — Ты же зайдешь? Я не могу отпустить тебя в такое время. Тебе далеко ехать, цены на такси будут жуткие. Это последний шанс на то, чтобы свести происходящее в шутку. Ёнджун отпирает дверь, уже практически не нуждаясь в поддержке. Замок тихо щелкает. Субин обхватывает его за талию правой рукой, а левой накрывает его руку на ручке двери (руки-руки-ручки — как легко запутаться в этом всем). — Если не выгонишь, то я останусь. Хён. Ёнджун предвкушающе закусывает губу. — Ах, вынуждаешь своего хёна идти на такие меры. Разве Субин-ни не знает, что у меня всего лишь одна кровать? Тебе не стыдно — Субин затаскивает их обоих квартиру, пока никто не услышал, а потом прижимает Ёнджуна к стене прям в коридоре, сверкая глазами под аккомпанемент их тяжелых дыханий. Большая ладонь Субина закрывает Ёнджуну рот, но как если бы этого было мало, Субин шепчет ему прямо на ухо: — Ты ведешь себя, как жадная пьяная шлюшка. Ох, — думает Ёнджун, ощущая, как подкашиваются ноги от этой грубости. Никто никогда — Субин замечает и ухмыляется ему прямо в лицо. — Да, хён, такая шлюшка. Так сильно хочешь мой член? Ёнджун тычется ему языком в ладонь, вынуждая убрать руку от рта, но это не действует на Субина. И господи, Субин, очевидно, станет его погибелью. — Давай, хён, чем больше слюны ты напустишь, тем легче мне будет тебе отдрочить. Ладно. Хорошо. Это не то, что можно было предсказать. Хотя Ёнджун и раньше догадывался, что в тихом омуте самые жесткие кинки. Сказать по правде, это даже чертовски горячо — чувствовать его так близко и быть беспомощным и безголосым. Он мычит и дергает тазом, потому что офисные брюки не предназначены для того, чтобы в них надолго оставались со стояком. И он возбужден еще с бара. Думал о том, как отсасывает Субину прилюдно, как бьется головой о столик, и Субин подставляет свою ладонь, чтобы ему не было больно. — Ты пойдешь в ванную первый, — говорит Субин, — и подготовишься. Растягивать себя запрещено. Дрочить тоже запрещено. Ты должен быстро помыться и ждать меня на кровати. Помни, что руки нужно держать при себе. И потом он прикусывает ухо Ёнджуна — и если это вырывает из горла Ёнджуна позорный стон? Он всего-навсего человек. Потом он лежит в кровати. Кажется, еще более пьяный, чем раньше, как будто ударило накопительным эффектом, размазало до вертолетов. Комната кружится, из ванной слышен только лишь шум воды. Растягивать себя запрещено. Дрочить тоже запрещено. Не запрещено представлять: Ёнджуна втрахивают в постель, пока он не начнет умолять. Бедра дрожат от оргазма, но Субин продолжает его долбить. Шлепает по заднице, потом еще. Ёнджун просит перестать и продолжать одновременно. Даже плачет. Простыня под ним мокрая от предэякулята, слюны и спермы. Ах, и смазки. Учитывая размеры Субина, смазки потребуется целое море. Думать о том, как Субин будет его растягивать, еще более невыносимо. Ёнджун всасывает указательный и средний пальцы в рот. И ему хочется, чтобы это были пальцы, Субина, чтобы Субин проверил ими Ёнджуна на наличие рвотного рефлекса, чтобы заставил ими давиться. «Чем больше слюны ты напустишь…» — так он сказал? Он замечает Субина в дверях. В шелковом халате Ёнджуна. Растрепанного и с теплым выражением лица. Очень домашнего. Это хуже, чем когда он был в этом своем костюме и галстуке, потому что вид такого Субина ему почти незнаком. Но Субин всегда так же смотрел на него, когда смеялся над шутками в офисе, когда ненароком их ноги сталкивались под столом. — Привет, — говорит он, и Субин улыбается. — Да, привет. Он садится на край постели — уже вполовину не настолько уверенный, каким был в коридоре, и это цепляет что-то у Ёнджуна за ребрами. Что-то, что он давно игнорировал, давая этому настояться (и заталкивая как можно глубже — а теперь один и взгляд и все, сердечко ебоньк!) — Наверное, нам надо поговорить? — спрашивает Субин. И Ёнджун, у которого уже чуть ли не яйца звенят, принимает как факт, что, ну, да, стоило бы. Никто из них не готовился сегодня к случайному перепиху, и черт возьми, несмотря на то, насколько между ними искрило — они никогда не обсуждали того, чего, действительно, им хотелось. — Ты знаешь систему светофора? — спрашивает он. Субин кивает. — Отлично. Если рот будет занят, то один шлепок по другому значит зеленый, три — красный. Ты, как я понял, кажется, любишь пожестче, я с этим ок, даже за. Если ваниль, то в целом тоже окей. Удушение под вопросом, надо смотреть по обстоятельствам. У тебя есть какие-то нет? Ёнджун всем телом впитывает нервозную видимость спокойствия: поджавшийся уголок губ, дернувшееся плечо. — Нет. Я хочу тебя вылизать — тебе это норм? — Да. — И сегодня ты снизу. Потом, если будет потом, можем меняться. — Ах, Субин-ни, — искрится удовольствием Ёнджун, — такой шалун, уже думаешь о потом, такой жадный до моего тела, да? Субин улыбается снова и гладит его по щеке, совершенно, к чертовой матери, обезоруживая. — Да, так и есть. Каково было бы его целовать? Своим языком исследовать ласковую гладкость рта, кусать губы, вздыхая от взаимных укусов, хвататься за волосы, хвататься за чужую одежду. Почему они не обсудили самое важное? Субин смотрит на него так, будто читает мысли, и Ёнджун смущенно думает громче: поцелуй меня, поцелуй меня, поцелуй. Он мог бы и сам податься вперед, удариться лбом, сразу закинуть руки за шею, замкнуть в замок. Ёнджун прикусывает губу. Он чувствует голод и тяжесть внизу живота. Глаза Субина сверкают. Поцелуй меня, поцелуй меня, поцелуй. — Субин-ни, — просит Ёнджун. Большим пальцем Субин гладит его по щеке — будто и не называл его шлюшкой там, в коридоре. Ёнджун плавится под этим прикосновением, нежданной непрошенной нежностью. — Субин-ни, сделай уже что-нибудь, ну. Ну ты чего? Он прикрывает глаза — и лицо Субина приближается к его лицу, а потом Ёнджун чувствует, как теплые губы касаются его скул, брови, лба, подбородка. Ему не нравится эта игра. Он дергается и слышит смех. — Ни грамма терпения, да? И тогда наконец это происходит. Губы Субина сухие и мягкие. Поцелуй осторожный, изучающий. Как и хотел, Ёнджун обнимает его за плечи и зарывается другой рукой в холодные мокрые волосы. Халат тоже холодный. И скользкий. На контрасте с горячей кожей. Ёнджун открывает рот, позволяя углубить поцелуй. За опущенными веками ему кажется лабиринт, соединяющий их голодные рты. Субин засовывает в него язык, и Ёнджун обхватывает его губами и посасывает, двигая головой, насколько положение позволяет, обводит своим языком по кругу. Субин — стонет? Судорожно вздыхает? Ёнджун тянет его лечь на себя, и Субин подается, не разрывая поцелуя. Переносит вес на другую руку, неловко забирается на кровать, а потом его рука скользит под широкую футболку Ёнджуна, которую тот надел только для того, чтобы было, что с него снять, и гладит по ребрам. Ёнджун прогибает спину и цепляется за него, пытаясь прижаться ближе, оттягивает Субина за волосы и припадает к горлу открытым ртом, закусывает кожу зубами. Ему хочется оставить после этой ночи следы, покрыть шею, грудь, плечи цветами засосов, чтобы следующую неделю Субин вспоминал о нем и дрочил перед зеркалом. Субин царапает его спину, заставляя прогнуться сильней. — Господи, твоя талия, — говорит он. — Как давно я хотел… — Расскажи, — просит Ёнджун. Хвали меня. Давай. Он спускается поцелуями ниже, к самым ключицам. Лижет и холодно дует, а потом снова приникает губами. Дыхание Субина сбивается. — Моя талия, да? — Да. Ты целиком. Ты… ты сначала показался мне такой сукой, когда мы познакомились. — Я думал, что был очень милым? «Ах, ты новенький? Зови меня хёном, Субин-ни!» — Ты был… Ёнджун лижет его вдоль ключицы и заполошно развязывает халат. — Ты просто, просто улыбался мне, а потом лаялся с кем-то из программистов с такой же улыбкой, и я не знал, что и думать. Ах! И все, чего я хотел, чтобы ты с такой же улыбкой дал мне спустить тебе на лицо. Представлял, как моя сперма выстреливает тебе на лицо, а ты собираешь ее пальцами и вылизываешь свою ладонь, а потом просишь еще. И потом я кончаю тебе сразу в рот, а ты глотаешь все целиком и благодаришь меня за угощение. Господи. Ёнджун останавливается и прячет лицо на груди Субина. В тихом омуте. В тихом омуте. Не то, чтобы он сам не представлял чего-то подобного. Он признается: — Я думал о том, везде ли ты такой пропорционально большой. Хотел, чтобы однажды вечером, когда мы опять останемся вдвоем в кабинете и я опять буду тебя доводить, ты взял меня на столе, зажимая рот, под камерами. Чтобы все в офисе потом шептались и показывали на нас пальцами. Чтобы по всем отделам разошлось, как хорошо ты трахал меня. — Ты и правда такая шлюшка. Субин сжимает его бок в своих сильных пальцах. Это больно. Ёнджун морщится, но не сдвигается с места. Он поднимает на Субина глаза и потом — потом что-то происходит. Он не успевает зафиксировать это в сознании, секунда — и он уже тычется носом в матрас и почти не может дышать, потому что рука Субина давит ему на затылок. Ёнджуна мажет с того, какой он вообще-то мощный. Невозможно не думать, что Субин мог бы трахать его на весу, прижимая к стене. В реальности — едва ли это возможно (не с их комплекцией), но боже, дай Ёнджуну хоть один шанс, и он бы даже вспомнил былую балетную растяжку. Главное тянуть носок, а так — он бы сделал шпагат с любым прогибом, лишь бы из него вытрахали все мозги. Голову затуманивает мысль, что, будь они знакомы еще в студенчестве, когда Ёнджун был суше и весил меньше, разнообразие поз было бы фееричным. И как Субин мог бы брать его между растяжкой, уже потного и размякшего, а потом Ёнджун бы возвращался к станку с дрожащими бедрами, обессиленный и пластичный. Субин задирает и футболку до головы и вздыхает. — Такой красивый, прогнись еще. Ёнджун гнет спину еще. Его бедра бесстыже выставлены на показ. Субин плоско шлепает его. Место удара горит. Ёнджун ноет. — Подуть? И, действительно, дует. — Ты такой бледный, что кажешься сахарным, — говорит он. — Интересно, так ли это на самом деле. Мокрое касается ягодиц. Мурашки поднимаются вверх по спине. — Сладко. Его голос довольный и тихий. Ёнджун нервничает. Он взбудоражен. — Хочешь знать, что я с тобой сделаю? Ёнджун дергается, пытаясь покивать, но его голова все еще под гнетом руки Субина, и не похоже, что тот собирается ее убирать. Впрочем, он мог бы делать с ним что угодно, если только наконец начнет действовать. Может приказать сложить руки в замок на пояснице и пообещать, что накажет, если Ёнджун только сдвинется. Может выпороть, перекинув через колени и засунув в рот его же собственное белье. Может — — Сначала я вылижу тебя и растяну. Заставлю тебя кончить не касаясь себя. Ты ведь так давно ждал этого, верно? Ты как-то упоминал, что у тебя очень узкий период рефракции. Так хвастался этим, рассказывая, как провел выходные. Сколько человек тогда использовали твою ненасытную дырку? Субин шлепает его еще. И Ёнджун, возбужденный, текущий, сдавленно стонет в матрас. Субин поднимает его голову за волосы. — Сколько? Ёнджун отплевывается от ткани. — Пятеро… — Пятеро, — ошеломленно и угрожающе повторяет Субин. — И этого хватило? — Нет. — Разумеется. Субин оглаживает его бедро, едва прикасаясь, и повторяет: — Разумеется. Ты такая хорни-катастрофа, хён. Наклоняется и целует его по позвоночнику вдоль спины. Ёнджун сжимает бедра. — Перестань говорить, Субини-ни. Займись уже делом, что ты за болтун? — Но тебе нравится. Туше. — Да, мне нравится. Но я не становлюсь моложе, пока ты тут — Субин кусается. Мысль вылетает у Ёнджуна из головы. — Попроси вежливо, хён. Ёнджун хнычет. Субин уже нависает над ним, оставляя следы ласки у него на плечах. Дурацкая футболка мешает. Ёнджун пытается ее снять и путается. Зачем бы вообще он покупал такую огромную? — Пожалуйста, Субин-ни! — просит он. Субин освобождает его из ткани и целует, больно сжав подбородок. Это неудобная, неприятная поза. Ёнджун буквально скручен. — Пожалуйста, — просит он снова, оторвавшись от горячего рта. В горле комок. И он устал ждать чего-то. Прелюдия затянулась. Он хочет в себе язык Субина и пальцы Субина, и хлюпанье смазки. Хочет, чтобы Субин превратил его в хнычащее от сверхстимуляции месиво. У него длинные пальцы. У него большой член. — Я буду таким хорошим для тебя, пожалуйста. Субин опять целует его — в этот раз с жестким напором, от которого все переворачивается в животе. Ёнджуну кажется, что он никогда не целовался раньше, потому что Субин заставляет его чувствовать что-то, что превращает его в оголодавшее, жаждущее плоти внутри животное. Во всех смыслах. Ёнджун прикусывает его нижнюю губу до крови и получает за это по заднице. А потом его снова утыкают носом в матрас и стягивают трусы. Субин привстает, чтобы одной рукой поднять на локте бедра Ёнджуна, и стаскивает их совсем, оставив покачиваться на правой лодыжке. — Господи, — выдыхает Субин. А потом его рот наконец оказывается занят. Это странно и горячо (не то, чтобы Ёнджуна никогда раньше не вылизывали), но язык горячий и странно твердый. И он не только кружится вокруг входа, он еще и скользит вдоль промежности. И Ёнджун читал, конечно, что это эрогенная зона, но боже мой. Он закусывает свой же собственный кулак, чтобы сдержать удивленный стон. Это приятно, но недостаточно. Ему не обо что потереться, потому что член буквально покачивается в прохладном воздухе между ног, пока Субин ест его зад. Ощущения на границе между приятно и очень-очень хорошо. И потом Субин плюет прямо ему на анус и засовывает внутрь язык. — Нгх, — говорит Ёнджун, что должно означать: Господи, что ты делаешь? Больше сознательных мыслей в его голове не появляется, потому что Субин, намереваясь его разрушить, следует своим планам. Слюны так много, что она стекает вниз, к яйцам. Субин трахает его языком — и этого все еще слишком много и недостаточно. Ёнджун подается бедрами, желая получить больше, и Субин смеется над ним низко и тихо. — У тебя должна быть смазка. Где? И презервативы. — Тумб-бочка. Верхний ящик. — Конечно. Он отрывается и слышен шорох, потом шуршание выдвигаемого ящика. Шумный вдох. — Вибратор, да? И тебе хватает такого маленького? — Он для разминки. — Конечно, — издевательски тянет Субин. — К счастью, сегодня он тебе не потребуется. И он выдавливает ледяную смазку из банки прям на Ёнджуна. — Хотел бы я, чтобы ты наслаждался тем же видом, что я сейчас, — говорит он. — Я достаточно раскрыл тебя языком, чтобы немного попало внутрь, а потом вышло наружу, когда ты сжался. Субин собирает смазку и заталкивает внутрь пальцем. — Давай, — говорит он, — сожмись еще. Обезумевший, Ёнджун делает, как он велит, ощущая, как подсогревшийся гель вытекает из его ануса. Он чувствует стыд из-за того, какой он открытый сейчас, но черт возьми, едва ли когда-то с ним делали что-то более горячее, чем сейчас. — Хорошая девочка, — говорит Субин. Что за нахрен, — думает Ёнджун. Что за нахрен. Что за — — Я с’час кн… Субин сжимает основание его члена, и блядская горячая волна — Субин будто остановил цунами, только напряжение никуда не делось, оно так и держится, густое, концентрированное настолько, что, хах, ложка стоит. — С’бин, пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста. Ёнджун мечется, ему надо, ему очень надо — Субин держит его и не двигается, пока оргазм не отступает. — Ты чуть не кончил от похвалы? — хмыкает он. Стыд разливается от ушей по его лицу и перетекает на плечи. — Заткнись, — шепчет Ёнджун. — Просто, нахрен, заткнись. Вместо ответа Субин засовывает в него палец и почти сразу нащупывает нужную точку, едва не отправив Ёнджуна снова за грань. Господи. Господи-господи-господи. — Мне кажется, ты можешь принять сразу два. Ёнджун прячет лицо в матрас, и его бедра мелко дрожат. Он давится стонами и подается навстречу, пока Субин трахает его пальцами. А потом ему нужно чем-то занять свой рот, и он сосет свои пальцы, обводит их языком, представляя, что это член Субина. Субин так и держит его на границе того, чтобы кончить. Это невыносимо. Это сводит его с ума. Каждое: — Умница. — Так хорошо справляешься. — Давай, хён, еще один. доставляет его на шаг ближе к аду. Ёнджун теряет собственное достоинство и умоляет. Он чувствует себя совершенно разбитым и еще более пьяным, чем когда пил. Ему кажется, что комната вокруг вращается, он не понимает, где верх и где низ. Он весь целиком сосредоточен на пальцах на бедрах, на пальцах внутри него. И потом вдруг сквозь белесую мутную пелену он слышит: — Можно. Теперь можно кончить. И все буквально, нахрен, взрывается. Он ослеплен и едва чувствует, как бьется его тело в руках Субина, едва слышит вой и рыдание — которые, оказывается, исходят из его глотки. Ёнджун прям в эпицентре вспышки сверхновой. Может быть, он теряет сознание, потому что в какой-то момент он открывает глаза и над его головой голова обеспокоенного Субина. Но он все еще тяжело дышит, так что, может, и нет. — Вау, — говорит он. И Субин смеется. — Дай мне минуту, — говорит он. — Потом что угодно, но сейчас мне кажется, что я закончился. — Принесу тебе воды. Господи, — думает Ёнджун. Господи, это же еще не все. Ему еще столько всего предстоит открыть вместе с Субином. Господи, — повторяет он вслух и слышит смех Субина из кухни.