Школа №23

Междуреченск, Кемеровская область 11 сентября 3:25 Фэнг крутился на кровати, пытаясь уснуть. Из кухни доносились звуки шансона и пьяные мужские голоса. Парень перевернулся на спину и уставился в потолок. — Заебало… — прошептал он одними губами. Он резко сел, вышел из комнаты и с грохотом хлопнул дверью — так, чтобы все обернулись. Пьяные мужчины притихли, уставив на парня мутные, стеклянные глаза. Фэнг заговорил грубо и зло, почти выплёвывая слова: — Вы время видели? Мне через три часа в школу! У вас вообще совести нет, — он хотел продолжить, но его взгляд встретился с глазами матери. Она тоже была пьяна и смотрела на сына с удивлением, будто видела впервые. — Ой, солнышко, мы тебя разбудили? Прости нас, — она поспешно убавила звук и устало махнула рукой. — Всё-всё, мы потише. Фэнг вздохнул, развернулся и снова громко хлопнул дверью — так, что стены дрогнули.

***

После смерти отца мать запила. Каждый день он видел, как она возвращается с работы, прижимая к груди бутылку пива. На его «Опять пьёшь?» она неизменно отвечала: — Да я так, после работы. Сегодня на котельной тяжело было. Но после этих слов она приходила уже с бутылкой водки и двумя мужиками, которые всегда пили за её счёт. Фэнг тоже тяжело переживал потерю. Травмой на всю жизнь стало то мгновение, когда он открыл дверь прихожей и увидел отца, висящего на крючках для верхней одежды. Глаза отца были распахнуты — мёртвым, пустым взглядом он смотрел прямо на сына. В них не было ничего, кроме выжженной пустоты. Уже два года в голове Фэнга крутился один вопрос: «Почему? Неужели всё было настолько плохо?»

***

6:30 Фэнг так и не уснул. На кухне голосов уже не было, но музыка всё ещё играла — едва слышно, но навязчиво. — Я хочу быть с тобой… — тянула мелодия. Он тихо выбрался из комнаты и медленно пошёл на кухню. Каждый шаг давил, словно мелодия затягивала петлю на шее. — Я хочу быть с тобой… Фэнг окинул кухню взглядом. Мужики спали, уронив головы на стол, в лужах недопитого пива. Мать сидела, откинувшись на спинку стула, и ровно дышала через приоткрытый рот. — Я хочу быть с тобой, и я буду с тобой… Парень подошёл к ней и тихонько потряс за плечо: — Мама, вставай… — Ммм… — женщина отмахнулась, как от назойливой мухи. — Мам, иди к себе в комнату. Она только помотала головой, даже не открывая глаз. — Твоё имя давно стало другим… — Глаза навсегда потеряли свой цвет… Фэнг вздохнул, закинул её руку себе на шею, придерживая за талию, с трудом поднял и повёл в спальню. — Пьяный врач мне сказал — тебя больше нет… — Пожарный выдал мне справку, что дом твой сгорел… Он аккуратно опустил мать на кровать, стянул с неё тапки и укрыл одеялом. Постоял секунду, глядя на её осунувшееся лицо, потом прошептал: — Осталось только выгнать этих хуёсосов. И вышел на кухню. С мужиками он церемониться не стал. Толкнул одного под рёбра, второго грубо затряс за плечо: — Подъём! Халява кончилась. На выход. Те подняли опухшие лица, не сразу понимая, где они. Фэнг уже тыкал пальцем в дверь: — Я сказал — нахуй. Мужчины зашевелились, начали слезать со стульев. Ждать, пока они будут возиться с обувью, парень не стал. Открыл дверь, вышвырнул обоих в подъезд, следом полетели куртки и ботинки. Не глядя, захлопнул дверь и защёлкнул замок. В кухне снова стало тихо, только приёмник шипел негромко — песня уже закончилась, началась реклама автосалона. Фэнг выключил музыку, собрал со стола грязные рюмки, пустые бутылки, переполненные пепельницы. Всё полетело в мусорное ведро. Он открыл окно — в лицо ударил холодный утренний воздух, смешанный с запахом сырости и выхлопных газов. За окном уже серело. На часах было 6:45. Фэнг присел на подоконник, достал телефон и посмотрел на время урока. Первым стояла алгебра. Он сунул телефон обратно в карман и уставился на серое небо. Мысли ворочались медленно, как битое стекло в желудке. Он подумал о том, чтобы не идти сегодня. Просто лечь и накрыться одеялом с головой. Но потом вспомнил лицо отца, его открытые глаза. И понял, что если он сейчас ляжет — то уже не встанет. Не сегодня, но когда-нибудь точно. И тогда мать найдёт уже его. Фэнг сполз с подоконника и пошёл умываться. Вода ледяной струёй ударила в лицо, разгоняя остатки ночного тумана. Он посмотрел на себя в зеркало: под глазами залегли чёрные круги, взгляд стал тяжёлым, слишком взрослым. — Соберись, тряпка, — сказал он своему отражению. — Ты единственный мужик в этом доме.

***

7:15 Он тихо, чтобы не разбудить мать, сварил себе кофе, нарезал хлеба и съел два куска прямо над раковиной — мыть лишнюю посуду не хотелось. Собрал рюкзак, проверил, не забыл ли учебники. Натянул толстовку поверх рубашки — она была тесновата в плечах, за последний год он вытянулся, а денег на новую не было. Перед выходом Фэнг заглянул в комнату матери. Та спала на боку, поджав колени к животу, как ребёнок. Её лицо во сне разгладилось, и на секунду он снова увидел ту женщину, которая гладила его по голове перед сном и читала сказки. — Я после уроков зайду в магазин, — тихо сказал он, зная, что она не услышит. — Постарайся сегодня не пить. Он прикрыл дверь, сунул ноги в кеды и вышел в подъезд. Лестница пропахла табаком и перегаром — наследие ночных гостей. Фэнг спускался медленно, перепрыгивая через ступеньку, и на площадке между третьим и вторым этажом остановился. На стене кто-то написал маркером: «Жизнь — говно». А ниже другим почерком: «Но ты держись». Фэнг усмехнулся уголком губ и пошёл дальше, в серое утро, к остановке, к алгебре, к ещё одному дню, который нужно было просто пережить. Он не знал, станет ли легче. Но точно знал, что пока не сдох — будет вставать и идти.

***

Вечером Фэнг возвращался домой медленно, будто волоча за собой тяжесть всего дня. После разговора с Эдгаром в душе остался странный осадок — вроде договорились, вроде всё честно. Тренировка выжала остатки сил: спарринги, удары по лапам, отработка связок. Теперь каждый мускул ныл, а веки слипались. Он поднялся на свой этаж, сунул ключ в замок, повернул. В прихожей горел тусклый свет от уличного фонаря, пробивавшийся сквозь грязное окно на лестничной клетке. Тишина. — Мам? — позвал он тихо, но никто не ответил. Фэнг зашёл, закрыл дверь на щеколду. В комнате матери было темно, дверь приоткрыта — внутри никого. На кухне тоже пусто. Ни запаха перегара, ни мужских голосов, ни музыки. В первый раз за долгое время квартира была абсолютно пустой. Он сбросил кеды, повесил куртку на крючок — и в этот момент рука замерла. Крючок. Тот самый, на котором… В горле пересохло. Фэнг отдёрнул руку, будто обжёгся. Куртка упала на пол, но он не заметил. Смотрел на деревянную вешалку, на металлический крючок, врезанный в стену. Обычная вешалка, на которой висели пуховики и зонты. А два года назад на этом самом крючке… В голову ударила картина, которую он пытался похоронить тысячу раз. Он снова — в пятнадцать лет — возвращается из школы. Дверь не заперта. В прихожей темно. Он зовёт маму — тишина. Зовёт папу — тишина. И тут он поднимает глаза. Отец висит на крючке для верхней одежды. Его шея перетянута старым ремнём, лицо синюшное, язык чуть высунут. Но самое страшное — глаза. Глаза открыты. Широко. И они смотрят прямо на Фэнга. В них нет боли, нет слёз, нет жизни. Только пустота. Чёрная, бесконечная пустота, которая засасывает. — Нет… — прошептал Фэнг сейчас, стоя в пустой прихожей. — Нет, нет, нет… Дыхание перехватило. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, часто-часто, будто пыталось выскочить. Грудную клетку сдавило невидимыми тисками. Он не мог вдохнуть — воздух стал вязким, как кисель. Фэнг отступил на шаг, упёрся спиной в стену и сполз по ней на пол. Руки задрожали. По телу прошла волна жара, а потом резко бросило в холод. Он схватился за горло, пытаясь сделать вдох, но лёгкие отказывались работать. — А-а-а… — вырвался хрип, похожий на скулёж. Паника накрыла с головой. Перед глазами поплыли чёрные пятна. Коридор то приближался, то отдалялся, стены начинали вращаться. Он слышал, как бешено колотится сердце — тук-тук-тук-тук, — и казалось, что вот-вот остановится. Фэнг зажмурился, вжав голову в плечи. Перед внутренним взором снова встало лицо отца. Пустые глаза. Синюшная кожа. Ремень, впившийся в шею. Почему? Зачем? Разве всё было так плохо? — Я не хочу… — прохрипел он, не понимая, о чём говорит. — Пожалуйста… Он попытался вспомнить, чему учили в интернете про панические атаки. Дышать. Нужно дышать. Медленно. Вдох — раз-два-три. Выдох — раз-два-три. Но счёт сбивался, лёгкие жгло, а в голове билась только одна мысль: «Я сейчас умру. Прямо здесь, как он». Фэнг уронил голову на колени, обхватил их руками и сжался в комок. Тело трясло мелкой дрожью. Он кусал губу до крови, чтобы переключить боль, но это не помогало. Коридор вокруг звенел пустотой. Тишина давила на уши, и в этой тишине ему слышался скрип — скрип ремня, скрип крючка, скрип половиц под ногами мёртвого отца. — Мама… — прошептал он по-детски, забыв, что её нет дома. — Мамочка… Но никто не пришёл. Никто не обнял, не сказал «всё будет хорошо». Он был один в тёмной прихожей, на холодном полу, в квартире, где когда-то повесился его отец. Сколько прошло времени — минута, десять, час — он не знал. Постепенно сердце начало успокаиваться. Дыхание выровнялось — сначала рваное, с всхлипами, потом глубже, спокойнее. Дрожь отступила, оставив после себя только пустоту и ломоту во всём теле. Фэнг поднял голову. Щеки были мокрыми. Он не помнил, когда начал плакать, но слёзы текли сами, и он не вытирал их. Просто сидел и смотрел на тот проклятый крючок. — Ты хотел уйти, — сказал он тихо, обращаясь к отцу, которого уже не было. — А меня оставил здесь. С ней. С этим дерьмом. Спасибо. Голос его был сухим, без злости — только усталость. Он с трудом поднялся, держась за стену. Ноги затекли, колени дрожали. Фэнг подобрал упавшую куртку, повесил её на соседний крючок — только не на тот. Потом прошёл в свою комнату, не включая свет. Рухнул на кровать прямо в уличной одежде, уставился в потолок. В голове всё ещё гудело, сердце иногда пропускало удары, но дыхание уже было ровным. Он лежал и смотрел в темноту, чувствуя, как внутри разрастается знакомая, давно заученная пустота. — Я не стану таким, — прошептал он в потолок. — Я не умру. Не дождётесь. Он закрыл глаза и провалился в тяжёлый, без сновидений сон — как в чёрную яму, из которой не хотелось вылезать. За окном уже было темно, и в пустой квартире не раздавалось ни звука. Только где-то на лестничной клетке хлопнула дверь подъезда — и снова стало тихо. Слишком тихо.

***

Ночь давно вступила в свои права, когда в замке щёлкнул ключ. Дверь открылась, впуская в прихожую запах сырого воздуха и перегара. Мать вошла на цыпочках, но всё равно споткнулась о порог, выругалась шёпотом и долго шарила рукой по стене в поисках выключателя. Свет она не зажгла — не хотела будить сына. Или боялась увидеть то, что осталось от их дома. — Фэнг? — позвала она тихо, но в ответ — только тишина. Она прошла на кухню, включила тусклую лампу над плитой. Поставила сумку, достала бутылку кефира — сегодня без водки. Похоже, совесть всё же проснулась. Она выпила прямо из горла, вытерла губы тыльной стороной ладони и, покачиваясь, побрела в коридор. Там было темно, но она знала каждую половицу. Тот самый крючок она старалась не замечать, но сегодня взгляд всё равно скользнул по нему. Она вздрогнула, отвела глаза и толкнула дверь в комнату сына. Фэнг лежал на кровати в чём был: толстовка, спортивные штаны, даже носки не снял. Он свернулся калачиком, поджав колени к животу — поза ребёнка, который прячется от всего мира. Лицо во сне было напряжённым, брови сдвинуты, губы сжаты. Под глазами — чёрные круги, а на щеке засохшая дорожка от слезы. Мать присела на край кровати. Матрас прогнулся, и Фэнг дёрнулся во сне, но не проснулся. — Сынок, — она погладила его по плечу, пальцы дрожали. — Фэнг, проснись. Он застонал, отворачиваясь к стене. — Ну пожалуйста, — её голос был хриплым, срывающимся. — Не пугай меня. Она потрясла его сильнее, и он наконец открыл глаза. Мутные, красные, с трудом фокусирующиеся. Несколько секунд он смотрел на неё, не узнавая, потом моргнул, и в его взгляде проступила сначала тревога, потом облегчение — совсем чуть-чуть, почти незаметно. — Ты… — голос его сел, он прокашлялся. — Ты пришла. — Пришла, — мать провела ладонью по его взмокшему лбу. — Ты весь горишь. Ты заболел? — Нет. — Он сел на кровати, отстраняясь от её руки. — Не надо. — Я купила кефир, хочешь? — она пыталась говорить бодро, но выходило жалко. Фэнг посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. Она сидела перед ним растрёпанная, с опухшим лицом, в мятой кофте, и в её глазах метался страх — не за себя, за него. — Ты плакал, — вдруг сказала она, заметив следы на его щеке. — Что случилось? Он отвернулся к окну, за которым чернела ночь. — Ничего. Кошмар приснился. Она не поверила, но спорить не стала. Просто сидела рядом, тяжело дыша, и смотрела на свои руки, лежащие на коленях. Между ними висела тишина — плотная, как стена. — Мам, — сказал Фэнг, не глядя на неё. — Ты сегодня… ты пила? Она замешкалась, потом покачала головой: — Нет. Честно. Я… я была в магазине. И всё. Долго просто ходила. Думала. — О чём? — О тебе. Об отце. О том, как мы докатились до такой жизни. Фэнг усмехнулся горько, но ничего не сказал. — Ты голоден? — спросила она, поднимаясь. — Я могу сварить пельмени. — Не хочу. — Тогда ложись спать. Завтра в школу. Она направилась к выходу, но у двери остановилась. — Фэнг… — Что? — Прости меня. За всё. Я знаю, что слов мало. Но я правда… я постараюсь. Он не ответил. Она вышла, притворив дверь. В коридоре зашаркали её тапки, потом хлопнула дверь в её комнату. Через минуту погас свет на кухне. И снова стало темно и тихо. Фэнг лёг на спину, уставившись в потолок. Он не верил в «постараюсь». Не верил уже давно. Но сегодня — после панической атаки, после пустой квартиры, после того как она всё-таки пришла и разбудила его — сегодня он позволил себе хотя бы не злиться. Закрыл глаза. И на этот раз уснул без снов.

***

Утро ворвалось в комнату не звонком будильника, а запахами. Фэнг открыл глаза и сначала не понял, что его разбудило. Обычно — тишина, пустота, иногда храп с кухни. Но сегодня пахло жареным маслом, тестом и чем-то сладким. Он сел на кровати, потёр лицо руками. Голова была тяжёлой после вчерашнего — после той паники, после пустой квартиры, после её позднего возвращения. Но запах… он был таким знакомым, таким давно забытым, что Фэнг на секунду испугался, что всё ещё спит. Он спустил ноги на пол и на цыпочках вышел в коридор. Дверь на кухню была приоткрыта, оттуда струился тёплый жёлтый свет и слышалось тихое позвякивание посуды. Фэнг замер на пороге. Мать стояла у плиты в стареньком халате, волосы кое-как собраны в пучок. Она переворачивала блины на сковородке — аккуратно, сосредоточенно, будто делала что-то очень важное. Рядом на столе уже стояла тарелка с горкой румяных блинов, чашки с чаем, блюдечко с вареньем. Всё было чисто — стол вытерт, раковина пуста, мусорное ведро прикрыто. Фэнг не мог оторвать глаз. Он не видел этого… годами. Нет, не так. Он не видел этого с тех пор, как отец умер. Мать обернулась, заметила его и виновато улыбнулась — той улыбкой, которая делала её похожей на ту женщину из детства. — Проснулся? А я тихонько хотела… — она вытерла руки о полотенце. — Садись, я сейчас ещё немного дожарю. Он сел за стол, всё ещё не веря своим глазам. Пальцы дрожали — он спрятал их под стол. Мать поставила перед ним тарелку с блинами, подвинула варенье. — Ешь, пока горячие. Фэнг взял блин, откусил. Тёплый, мягкий, с хрустящими краями. Таким сладким, что защипало глаза. Он быстро заморгал, уткнувшись в тарелку, чтобы она не увидела. — Вкусно? — спросила она, садясь напротив. — Ага, — ответил он глухо, жуя. — Спасибо. Она молчала, смотрела, как он ест. В её глазах не было привычной мути — сегодня они были чистыми, трезвыми. Уставшими, но настоящими. Фэнг чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое. Не то чтобы счастье — он уже разучился называть свои чувства. Но что-то очень близкое. Он боялся спугнуть этот момент. Боялся сказать лишнее или, наоборот, не сказать главное. — Ты… выспался? — спросила она робко. — Нормально. — Я сегодня на работу пойду. Пораньше. Чтобы вечером пораньше прийти. — Она помолчала, потом добавила: — Без гостей. Фэнг поднял на неё глаза. В её лице было что-то просящее, почти детское. Ей самой было страшно — страшно, что она не справится, страшно, что он не поверит. Он доел блин, вытер губы салфеткой и сказал тихо, но твёрдо: — Я буду ждать. Она улыбнулась — по-настоящему, впервые за долгое время. И Фэнг вдруг понял, что готов ждать. Неделю, месяц, год. Потому что этот запах блинов, это чистое утро, эта её улыбка — стоили всего. Он допил чай, собрался в школу. Надевая куртку, бросил взгляд на тот самый крючок. Сегодня он не сжался. Сегодня он просто прошёл мимо. А на кухне всё ещё пахло блинами.