Мост судьбы.

Мамы не было дома три дня. Она уехала с Фугаку в загородный дом "просто отдохнуть, дорогая, ты же понимаешь". Я осталась одна в пустой квартире. Каждый вечер мы созванивались. Её голос звучал счастливо, чуть устало, с нотками вины, которые она пыталась скрыть за бодростью. — Ты как, доча? Не скучаешь? — Всё нормально, мам. Не волнуйся. — Я скоро вернусь. Дня через три. Ты кушаешь? — Конечно. Я врала. Ела через раз, спала ещё реже. Каждую ночь снилось одно и то же, чёрные глаза, сильные руки, запах виски и одеколона. Я просыпалась в холодном поту, зажигала свет и долго смотрела на фотографию отца, пытаясь унять дрожь. И все время меня не покидало чувство, как будто за мной кто то следит. Я переживала. Не за себя, за неё. Что Фугаку сделает с ней, если она вдруг передумает? Что Саске сделает со мной, когда мы окажемся под одной крышей? Ответы я знала, но гнала их прочь. На четвёртый день, ближе к обеду, раздался звонок в дверь. Я подошла, посмотрела в глазок и выдохнула, потому что это была мама. С букетом белых роз, сияющая, немного уставшая. — Милая, я дома! — сказала она, когда я открыла. Обняла меня, и я почувствовала знакомый запах её духов такой родной, что к горлу подступил ком. Я хотела спросить. "Почему так долго? Почему ты оставила меня одну?", но вместо этого просто обняла в ответ и прошептала: — Как хорошо, что ты вернулась. Она засмеялась, чмокнула меня в щёку и прошла на кухню ставить чайник. — Давай пообедаем, и я всё расскажу. Я кивнула. Мы сели за стол. Мама нарезала хлеб, разлила чай по чашкам всё как раньше. Я почти поверила, что ничего не изменилось. Почти. Мама рассказывала и смеялась, как ребёнок. Как Фугаку увидел щуку, залез по пояс в воду и вытащил её голыми руками. Как он полез на крышу чинить желоб, поскользнулся, но она успела подставить лестницу, и они хохотали до слёз. А когда заблудились в лесу, он вёл её за руку, шутил, и они нашли поляну с земляникой. "Это были лучшие три дня, дочка", сказала она, и глаза у неё сияли от счастья. — Милая, ты уже начала собирать вещи? — спросила она, отпивая чай. Её голос был лёгким, но я уловила в нём напряжение она ждала этого вопроса не меньше, чем я. И краски быстренько сгустились. — Нет, — ответила я, глядя в чашку. Чай остыл, но я продолжала сжимать её пальцами, потому что нужно было чем-то занять руки. — Почему? Мы же вчера обо всем договорились, — её голос дрогнул. — Потому что я не хочу переезжать. Я знала, что если не скажу сейчас, то не скажу никогда. Вчера? Вчера её не было. Она оговорилась. Или забыла, что три дня говорила со мной только по телефону? Эта крошечная деталь кольнула больнее, чем любой упрёк. Я вдруг отчётливо поняла, она не просто ставит меня перед фактом. Она переписывает реальность. — Мы ничего не обсуждали, мама. Ты поставила меня перед фактом, когда уезжала. А я не хочу никуда уезжать. Я чувствовала, как внутри закипает глухая, беспощадная злость. Я не хотела с ней ссориться, но она не оставляла мне выбора. Мой голос звучал ровно, почти спокойно, но внутри всё дрожало. — Дорогая, давай не будем ругаться, — мягко сказала мама, и от этой мягкости мне стало только хуже. — Я переживаю за тебя. Мне будет спокойнее, если ты будешь рядом. — Мам! Мне не пятнадцать. Я могу за себя постоять. Я работаю, учусь, сама буду платить за коммуналку. И я не собираюсь бросать свой дом. — Это не обсуждается, — голос мамы стал твёрже. — Ты переезжаешь со мной. — А ты не боишься? — спросила я, глядя ей прямо в глаза. Это вырвалось резко. — Ты знаешь, кто они? — Я стала давить. Мама замерла. Её лицо на мгновение стало бледнее, чем скатерть на столе. Чашка в её руках дрогнула, и чай пролился на блюдце. — Что ты имеешь в виду? — Фугаку, криминальный авторитет, — сказала я, не скрывая горечи. — А его сыновья пошли по его стопам. Ты знаешь это. Я вижу по твоим глазам. Она попыталась соврать я увидела это по тому, как дёрнулись её губы, как она набрала воздух, чтобы сказать. "Ты ошибаешься". Но вместо этого выдохнула и спросила почти шёпотом: — Откуда ты… — начала она, но я перебила. — Неважно. Важно то, что ты собираешься связать свою жизнь с человеком, для которого убить как раз плюнуть. И меня тащишь туда же. — Фугаку не такой, — тихо сказала мама, но в её голосе не было уверенности. Она смотрела не на меня, а куда-то в сторону, будто убеждала саму себя. — Он хороший человек. Надёжный. За ним как за каменной стеной. — А люди, которых он убивает? — спросила я. — Ты же врач... мама! Ты спасаешь жизни. А он их отнимает. Мама опустила взгляд. Её руки дрожали. — Ты думаешь, я не знаю? — сказала она еле слышно. — Думаешь, я не слышала, что о нём говорят? — Тогда зачем? Она подняла голову. В её глазах стояли слёзы. Но за слезами страх. Глубокий, застарелый страх, который она прятала годами. — Потому что я люблю его, Сакура. И потому что… — она запнулась. — Потому что так безопаснее. — Для кого? — Для нас. Для тебя. Я не поняла. Но в её голосе было что-то такое, что заставило меня замолчать. Холодок пробежал по спине. — Что ты скрываешь? — спросила я. — Мама, что происходит? Она покачала головой. Поправила волосы жестом, который я знала с детства. Она всегда так делала, когда не хотела говорить правду. — Потом, — сказала она. — Я обещаю, потом я всё тебе расскажу. А сейчас… сейчас просто доверься мне, доча. Пожалуйста. Я смотрела на неё и понимала, она боится. Не меня, не моего гнева. Чего-то другого. — Тебе... угрожает Фугаку? — Я прищурилась. — Что?! Нет! Он защищает нас… — От кого? — Не сейчас… Давай не сейчас, я всё потом тебе расскажу. Повисла тишина. Я вдохнула поглубже. — Хорошо, — сказала я, сдаваясь. — Я доверюсь тебе. Но потом ты мне всё объяснишь. — Объясню. Обещаю. Она обняла меня. Пахла духами и немного дымом, наверное от камина в том загородном доме. В её объятиях было столько отчаянной любви, что у меня защипало в глазах. — Я люблю тебя, доча. — И я тебя, мам. — Иди собирай вещи. Я кивнула и ушла в свою комнату. Собирала я неспеша. Каждая вещь воспоминание. Старые тетради с конспектами, исписанные моим корявым почерком. Мягкая игрушка потрёпанный заяц, которого папа привёз из командировки, когда мне было семь. Фотографии на стенах, мы втроём на море, папа смеётся, мама щурится от солнца, а я показываю язык в объектив. Я смотрела на них и чувствовала, как к горлу подступает ком. Здесь мой дом. Здесь всё напоминает об отце. О том, какой у нас была семья до того, как всё рухнуло. Я не винила маму. Никогда. Даже когда она начала встречаться с Фугаку я сама её подтолкнула, потому что видела, как ей одиноко. Она молодая, красивая, ей нужен мужчина рядом. Я понимала это. Но чтобы переезжать в дом к криминальному авторитету, чей сын меня изнасиловал и теперь преследует… На это я не рассчитывала. Я села на диван, обвела комнату взглядом. Пусто. Голые стены, открытые шкафы, коробки на полу. Всё, чем я жила последние годы, уместилось в несколько чемоданов и картонных ящиков. Почему именно сейчас? Почему я не могу остаться? Что она скрывает? В дверь настойчиво позвонили, несколько раз. Я вздрогнула. Встала, пошла в прихожую, но мама опередила меня. Она посмотрела в глазок с опаской, потом обернулась ко мне. В её глазах мелькнуло что-то то ли вина, то ли тревога. — Саске приехал, — сказала она тихо. — Будь вежливой. — Как всегда, — буркнула я, стараясь, чтобы голос звучал беззаботно. Хотя внутри всё оборвалось. Мама открыла дверь. На пороге стоял он в чёрной рубашке с расстёгнутой верхней пуговицей, с идеальной укладкой, с этой своей наглой, самодовольной улыбкой. Как всегда красивый как сам дьявол. Я заставила себя стоять ровно, не отводить взгляд, не показывать, как колотится сердце. — Добрый день, Мебеку-сан — сказал он, слегка кланяясь. — Отец не смог приехать, дела. Он попросил меня помочь с переездом. — Спасибо, Саске, — мама улыбнулась ему тепло, по-матерински. Меня от этой улыбки передёрнуло, и я закатила глаза — Заходи. Сакура, проводи гостя, а я пока дозвонюсь грузчикам. Она ушла на кухню, оставив нас вдвоём в прихожей. Я слышала, как она набирает номер, как говорит что-то про "адрес"и " через час ". Обычные, бытовые звуки. А напротив меня стоял человек, который мог убить меня прямо здесь, и никто бы его не остановил. — Чего припёрся? — спросила я недовольно, скрещивая руки на груди. Голос прозвучал резко именно так, как я хотела. Пусть знает, что я не боюсь. Хотя колени уже подрагивали. — Как недружелюбно, — усмехнулся он. — А я, между прочим, помочь приехал. —Посмотрите, сама галантность — ядовито улыбнулась я — Помощь не требуется. — Резко отрезала. — А я всё равно помогу. Он прошёл в гостиную, осмотрелся. Я чувствовала его взгляд на своих вещах, на коробках, на мне. Он двигался по моей квартире как хозяин, уверенно и неспешно, разглядывая каждую деталь. Как будто приценивался. — Где твоя комната? — спросил он. — А тебе зачем? —Просто, посмотреть. — Нечего там смотреть. Моя комната, моя территория. Он вошёл следом. Остановился посредине, огляделся. Голые стены, коробки, пустые полки. Только фотография отца на тумбочке, её я ещё не убрала. — Мило, — сказал он. — Уютно. — Не твоё дело. Я отошла к столику, демонстративно отвернулась. Начала складывать косметику в сумку, делая вид, что его нет. Пальцы дрожали, и я надеялась, что он этого не замечает. — Ты сегодня злая, — заметил он, подходя ближе. — Что случилось? Не выспалась? Или думала обо мне все эти дни? — О себе подумай, — огрызнулась я, не глядя на него. Тушь выпала из рук, я наклонилась поднять, чтобы не встречаться с ним взглядом. Он подошёл почти вплотную. Я почувствовала его терпкий, мужской запах, от которого по коже бежали мурашки против воли. Запах, который я теперь буду узнавать из тысячи. — А я о тебе думал, — сказал он тихо, мне в спину. — Всегда. — Отойди, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, но плечи уже сжались. — Не отойду. — Саске, я серьёзно. — И я серьёзно. — Он резко повернул меня к себе лицом. Он взял меня за подбородок. Я смотрела в его чёрные глаза и чувствовала, как внутри всё замирает. Его пальцы были тёплыми, почти горячими, и от этого прикосновения по телу пробежала дрожь то ли от страха, то ли от чего-то ещё. — Ты сегодня очень красивая, — сказал он. — Особенно в своей злости. — Пошёл ты, — выдохнула я, но получилось слабо. Попыталась отдёрнуть голову, но он держал крепко. Не больно, но и не вырваться. Он усмехнулся и наклонился. Я замерла, ожидая поцелуя, но он остановился в миллиметре от моих губ. Его дыхание было тёплым, пахло мятной жвачкой и чем-то ещё может, виски. — Боишься? — прошептал он. — Нет, — соврала, глядя ему прямо в глаза. Хотя внутри всё кричало. "Беги! Зови маму! Делай что угодно!" — Врёшь. У тебя зрачки расширены. И пульс на шее бьётся как сумасшедший. — Он провёл большим пальцем по моей скуле, и я вздрогнула. — Но ты держишься. Мне это нравится. Он поцеловал меня нежно, почти ласково, не так, как в прошлый раз. Я замерла, не зная, что делать. Тело помнило его прикосновения, и этот мягкий, теплый поцелуй, разжигал огонь где-то внизу живота. Я должна была оттолкнуть его. Должна была закричать, позвать маму, выставить его вон. Мама всего в двадцати шагах, на кухне. Один крик и она прибежит. Но если она прибежит, она увидит. Она узнает. И тогда всё рухнет, её счастье, её надежды, её иллюзия безопасности. А если она пойдёт против Фугаку… я вспомнила историю Ли про палец в коробке из-под конфет. Нет. Я не могу так рисковать. Не могу подвергать её опасности. И вместо того чтобы оттолкнуть, я закрыла глаза. Он углубил поцелуй, одной рукой обхватил мою талию, притянул к себе. Я почувствовала, как его пальцы скользят по спине, как он прижимает меня к стене. Холодная стена через тонкую ткань футболки единственное, что напоминало мне, где я. — Мама… — прошептала я, пытаясь вспомнить, что она в соседней комнате. Это был не протест. Это была мольба к нему, к себе, к здравому смыслу. — Она ушла в магазин, — ответил он, не отрываясь от моих губ. — У нас есть время. Я слышала, как хлопнула входная дверь несколько минут назад. Да, точно. Она сказала что-то про хлеб и молоко. Я не обратила внимания, потому что была занята своими мыслями. А он заметил. Он всегда всё замечает. — Нет, — попыталась я, но он уже горячо и влажно целовал шею, у меня подкосились колени. Я вцепилась в его плечи, то ли чтобы оттолкнуть, то ли чтобы удержаться на ногах. Сама не знала. — Ты же хочешь, — прошептал он мне в ухо. — Я чувствую. Твоё тело не врёт. Почему ты сопротивляешься мне? — Не хочу, — выдохнула я, но тело выгибалось навстречу. Я ненавидела себя за это. Каждое его прикосновение отзывалось во мне предательским теплом, и я ничего не могла с этим сделать. Мой разум кричал "Нет! Прошу тебя... Сакура останови его! Не дай ему сделать это!", а тело говорило "да". Он расстегнул пуговицу на моих джинсах. Я схватила его за руку, пытаясь остановить. Мои пальцы сильно сжались вокруг его запястья до побелевших костяшек. Он даже не поморщился. Только спокойно посмотрел на меня, с лёгким любопытством, как на забавного зверька. — Тише, — сказал он. — Не шуми. Его пальцы скользнули под ткань. Я закусила губу до боли, до металлического привкуса во рту, чтобы не застонать. Он двигался медленно, уверенно, и каждая секунда этой пытки отдавалась во всём теле сладкой судорогой. Он знал, что делал. Знал, куда нажать, где погладить, когда ускориться. Как будто изучил меня в ту первую ночь и запомнил каждую реакцию. — Саске, — прошептала я, не понимая прошу остановиться или продолжать. Его имя сорвалось с губ само, против воли. — Тсс, — он укусил меня за мочку уха. Лёгкая боль смешалась с удовольствием, и я почувствовала, как последние остатки контроля ускользают. — Кончай, девочка. И я кончила, беззвучно, сжимая его руку, впиваясь ногтями в его предплечье. Оставила на его коже красные полосы хоть какое-то доказательство того, что я пыталась сопротивляться. Тело била крупная дрожь, перед глазами плыло. Я ненавидела его. Ненавидела себя. Ненавидела то, что это произошло, снова. Когда я пришла в себя, он стоял рядом, облизывая пальцы. Смотрел на меня сверху вниз с этой своей довольной, дьявольской улыбкой. Как будто я была его любимой игрушкой, которая снова сработала как надо. — Фу! Какой же ты... мерзкий, — сказала я. — Ты на вкус как мёд, — усмехнулся он. — Сладкая девочка. — Уйди, — прошептала, натягивая джинсы дрожащими руками. — Не прогоняй. — Уйди, пожалуйста. Он долго смотрел на меня будто изучающе. Я отвернулась к стене, не в силах выносить его взгляд. По щекам текли слёзы, я даже не заметила, когда начала плакать. Руки тряслись так сильно, что я не могла застегнуть джинсы. Я хотела вымыться. Смыть с себя его запах, его прикосновения. Но не могла двинуться с места только стояла, прижимаясь лбом к холодной штукатурке, и дышала, дышала, чтобы не вырвало прямо здесь. Он не пытался утешить. И слава богу. Его утешение было бы последней каплей. — Ладно, — сказал он наконец. — Я выйду. Но вечером увидимся. Он вышел из комнаты, тихо прикрыв за собой дверь. Я слышала, как он прошёл на кухню, как налил себе воды из-под крана. Обычные, человеческие звуки. Как будто ничего не случилось. Я осталась одна. Стояла, прижимаясь лбом к холодной стене, и пыталась отдышаться. Слёзы катились по щекам, но я не всхлипывала просто позволяла им течь. Внутри была пустота. И стыд. И злость на него, на себя, на весь мир. Что я делаю? Почему я позволяю ему это? Почему не кричу, не бьюсь, не зову на помощь? Потому что стыдно. Потому что мама узнает и тогда всё рухнет. Потому что если она пойдёт против Учиха, её просто уберут. Как того бизнесмена. Как всех, кто вставал у них на пути. Потому что я боюсь за неё больше, чем за себя. И ещё потому что мне это нравится. И это самое страшное. Я ненавидела своё тело за то, что оно предавало меня. Ненавидела за то, что оно отзывалось на его прикосновения, за то, что кончало от его пальцев, за то, что хотело ещё, но не должна хотеть. Я должна бояться, ненавидеть, презирать. Но тело не слушалось. И это делало меня слабой. А слабость в мире Учиха смертный приговор. Я вытерла слёзы рукавом. Подошла к зеркалу. На меня смотрела бледная девушка с красными глазами и припухшими губами. Волосы растрёпаны, на шее лёгкое покраснение там, где он целовал. Я провела по нему пальцами. Кожа горела. Привела себя в порядок. Умылась холодной водой, причесалась, надела водолазку с высоким горлом, чтобы скрыть следы. Подкрасила глаза, чтобы мама не заметила, что я плакала. Посмотрела в зеркало ещё раз. Теперь на меня смотрела обычная Сакура. Спокойная, собранная. Как будто ничего не было. Врунья. Трусиха. Но другого выхода у меня не было. Вскоре вернулась мама. Она и правда ходила в магазин принесла хлеб, молоко, какие-то сладости к чаю. Я слышала, как она разговаривает с Саске на кухне смеётся, шутит. Его голос звучал тепло, по-домашнему. Как будто он не держал меня у стены двадцать минут назад. Мы поужинали втроём. Я сидела напротив него, ковыряла вилкой в тарелке. Он вёл себя как ни в чём не бывало. Шутил, помогал маме накрывать на стол, называл её "Мебеку-сан" с таким уважением, что у меня зубы сводило. Когда он передавал мне хлеб, наши пальцы соприкоснулись, он чуть задержал руку, погладил мою ладонь большим пальцем. Быстро, незаметно для мамы. Я отдёрнула руку как от огня. Он только улыбнулся. После обеда он уехал. Сказал, что вернётся вечером, помочь с погрузкой. Мама поблагодарила его, назвала "золотым мальчиком". Я сжала губы до скрипа, но промолчала. До вечера просидела в своей комнате, глядя на голые стены. Собирать уже было нечего всё стояло в коробках. Я просто сидела и думала. Можно ли назвать это изменой, если у меня нет парня? Или это просто… слабость? Или он манипулирует мной, используя моё тело против меня же? Я знала ответ. Знала, что это манипуляция. Что он получает удовольствие не столько от физической близости, сколько от моей беспомощности. От того, что я не могу сопротивляться. От того, что моё тело предаёт меня. И всё равно позволяла. Потому что выбор был, позволить или умереть. Или подставить маму. Или Ли. Или кого-то ещё, кто мне дорог. Он загнал меня в угол. И он это знал. В шесть приехали грузчики. Крепкие мужчины в униформе, они быстро вынесли коробки, мебель, чемоданы. Я стояла в пустой квартире голые стены, грязный пол, запах пыли и прощания. В углу, где раньше стоял мой стол, остался только выцветший прямоугольник на обоях, след от фотографии. — Милая, ты как? — мама подошла сзади, положила руку на плечо. — Всё хорошо, — сказала я, не оборачиваясь. Голос прозвучал ровно, почти спокойно. Я научилась этому за сегодня. — Не плачь, доча. У нас будет новый дом. Новая жизнь. — Я знаю. Я оглянулась в последний раз. В памяти всплыли картинки, папа на кухне пьет кофе и читает газету, потом, мама смеющаяся в гостиной над его шуткой, я за уроками за этим столом, а папа заглядывает через плечо и подсказывает как нужно сделать правильно. Всё это остаётся здесь. В этих стенах. В прошлом. Я сжала в кармане маленькую фотографию папа держит меня на плечах, мне пять лет, я смеюсь. Единственное, что я не положила в коробку. Единственное, что поедет со мной в новую жизнь. — Пойдём, — сказала я, беря маму за руку. — Нас ждут. Мы вышли. Я закрыла дверь и мне показалось, что вместе с ней закрылась целая глава моей жизни. Глава, в которой я была в безопасности. Глава, в которой самым страшным был экзамен по анатомии. Здравствуй, новая жизнь. Конец моим спокойным дням. Я не знала, что ждёт меня впереди. Но нутром чувствовала, ничего хорошего. Как говорится " Welcome to the depths of hell ". Сакура.