Мост судьбы.

Я подбежала к двери, дёрнула за ручку закрыто. На что я надеялась? Сама слышала, как он повернул ключ. Я не хочу! Не хочу! Что делать?! Схватилась за волосы у корней, пальцы дрожат так, что больно сжимать пряди. На глаза навернулись слёзы. Он не шутил возьмёт силой. Я не хочу быть грязной, тем более после работы. Господи, мой первый раз будет с этим ублюдком. Может, закрыться в ванной? О чём я думаю!? У него наверняка ключи от всех дверей. Это его дом. Как говорят психологи? Главное расслабиться. Но как расслабиться, когда сердце стучит где‑то в горле, а руки покрываются липким потом? Пока он нёс меня, я вертела головой увидела пятерых охранников у ворот. Даже если сбегу от него, от них не уйду. Захожу в ванную, закрываю дверь на замок. Прижимаюсь спиной к прохладной плитке дрожь не унимается. В зеркале моё бледное лицо, расширенные зрачки, растрёпанные волосы. Смотрю на себя и не узнаю будто это чужая девушка, которую сейчас сломают. "Ничего, Сакура, успокойся. Он же отпустит? Не будет держать вечно. А если убьёт? Я умру. Надеюсь, он не извращенец…" Раздеваюсь, лезу в ванну, включаю душ похолоднее, чтобы сбить панику. Струи бьют по спине, но не могут остудить жар внутри. Тру кожу, будто хочу стереть страх, но он находится глубже, будто в самих костях, в каждой клетке моего тела. Наспех вытираюсь и тут стук в дверь. — Са-а-акура-а-а, — с той стороны. — Я надеюсь, ты не собираешься сидеть там вечность? Выходи. — Я... Я не одета! — Тебе и не надо. Ладони мгновенно потеют. Вытираю их о полотенце, но они снова влажные. "Господи, только бы не заплакать. Только бы не показать, как мне страшно". "Ладно, он не урод. Довольно симпатичный, хорошее телосложение. Но это не успокаивает. Меня трясёт. Ещё немного и расплачусь как размазня. Буду валяться в ногах и ползать как червяк, лишь бы не трогал". Быстро беру себя в руки. В голове бьётся мысль: "Если буду сопротивляться, будет хуже. Если позволю может, быстрее отпустит". Но я не согласна. Это стратегия выживания. Хочет, чтобы вышла голой? Ладно. Смотрю в зеркало в последний раз. Волосы прилипли к мокрым плечам. Глаза слишком большие, испуганные. Хоть бы он смотрел в них, а не ниже. Хоть бы что-то во мне заставило его передумать. Глупая надежда. Резкий стук в дверь я вздрагиваю всем телом. — Сакура, если сейчас не выйдешь, сломаю. Тишина. Секунды тянутся резиной. Сглатываю в горле ком. — Выхожу. Открываю дверь в чём мать родила. Храбрость кончается, когда я вижу эти тёмные глаза. Он смотрит с похотью и пошлой улыбкой. Ёжусь, но не прикрываюсь боюсь, что любое движение вызовет агрессию. Он медленно оглядывает меня с головы до ног. Взгляд будто оставляет на коже горячие, липкие следы. — У тебя прекрасное тело. — Спасибо. — Голос дрожит. — Вы отпустите меня после? — Да, отпущу. Он надвигается. Я инстинктивно отступаю, до тех пор, пока не упираюсь в кровать. Он хватает меня жёстко за руки, но не больно. Кладёт на постель. — Не делай из себя недотрогу. На его бёдрах полотенце. Он его снимает. Я вижу его огромную, страшную плоть. Закрываю глаза, но тут же открываю боюсь пропустить момент. Дышу шумно, сердце колотится как мотор. — Нравится? — спрашивает он. — Уверен, ты их повидала много. Такой, как ты, не привыкать. Прелюдия не нужна. Я прав? Я молчу. Он идёт к тумбочке, достаёт блестящую упаковку. Медленно, нарочито демонстративно натягивает резинку на свой ствол. Каждое его движение врезается в память. "Господи, хоть бы не больно. Пожалуйста. Пусть это быстро кончится и не больно" — Раздвигай ноги, — это был приказ. Робко раздвигаю. Тишина. Он стоит надо мной, не двигается. Секунды тянутся бесконечно. Чувствую его взгляд он прожигает кожу. А потом он резко наваливается. Тяжёлое тело придавливает меня к кровати. В следующее мгновение боль. Не просто боль. Тупая, тянущая, как будто внутри порвалась какая‑то тонкая нить. Я впиваюсь ногтями в его плечи, пытаясь оттолкнуть, но он слишком тяжёлый. Воздух застрял в горле, и я могу только хрипеть, пока слёзы катятся по вискам. Он замирает. Резко, будто наткнулся на стену. Смотрит вниз туда, где мы соединены. Его лицо меняется, самоуверенность трескается, как лёд, обнажая что-то растерянное, почти мальчишеское. — Какого… — выдыхает он. — Ты что, целка? Всхлип вырывается раньше, чем я успеваю его подавить. Он отстраняется, и в тусклом свете я вижу, как хмурятся его брови. В глазах больше нет похоти лишь шок, непонимание и раздражение, всё вперемешку. — Почему ты не сказала? — Как будто это что‑то поменяло бы! — шиплю я сквозь зубы, глядя на него с вызовом и ненавистью. Он замер. Что-то промелькнуло в его взгляде как будто тень воспоминания, которого я не знаю. Рука, сжимавшая моё бедро, ослабла. Он смотрел не на меня, а сквозь. Будто видел кого-то другого. — Поменяло бы, — говорит глухо, почти про себя. — Я бы не стал так… Он отводит взгляд, трёт переносицу. Впервые за всё время он выглядит не жёстким и страшным, а как человек, который сделал что-то, чего сам от себя не ожидал. — Лежи, — бросает отрывисто и уходит в ванную. Я слышу шум воды. Лежу, боясь пошевелиться. Между ног саднит, по бедру течёт что-то тёплое. Кровь. Он возвращается с влажными салфетками. Садится на край кровати. Молча, не глядя в глаза, начинает вытирать меня. Движения неуверенные, почти осторожные странный контраст с тем, что было минуту назад. Он словно сам не знает, как обращаться с тем, что натворил. — Не дёргайся, — говорит тихо. — Я не трону больше… больно не будет. Я замираю. Его пальцы чуть подрагивают, когда он касается внутренней стороны бедра. Он замечает это и сжимает руку в кулак, прежде чем продолжить. — Девочка… — качает головой. — Раз уж я тебя лишил девственности назад не вернуть. Давай так. Я сделаю так, чтобы ты запомнила это не только болью. Не хочу, чтобы ты потом стала фригидной из‑за меня. Только не мешай. Договорились? Я смотрю на него как на сумасшедшего. Внутри всё кричит, "Нет!" Но тело не слушается. Я просто лежу, глядя в потолок, а слёзы текут по щекам. А он говорит о каком‑то "незабываемом вечере". Как будто у меня есть выбор. Пауза затягивается. Он ждёт. В его позе ни капли той властности, что была раньше. Он смотрит исподлобья, и в этом взгляде мне чудится странная, неуместная мольба. Будто ему нужно, чтобы я согласилась. Не для удовольствия, а чтобы оправдать себя. — Хорошо, — шепчу я. И тут же ненавижу себя за это слово. Но другого выхода нет. Если я буду сопротивляться, он сделает это силой. А если позволю может, быстрее отпустит. Он шумно выдыхает, будто с облегчением. Наклоняется и целует меня горячо, жадно, языком в рот. Я не отвечаю. Он отстраняется, смотрит в глаза. — Только не говори, что и поцелуй первый, — его брови ползут вверх. — Сколько тебе лет? — Вы только сейчас об этом решили спросить? — Я думал, тебе либо восемнадцать, либо больше. Сколько? — Девятнадцать. Он замирает на мгновение. Взгляд меняется становится менее хищным, более… изучающим. В нём появляется что‑то мягкое, почти заботливое, и от этого ещё страшнее. — Девятнадцать, — повторяет тихо, почти про себя. — И ни одного поцелуя до меня? Молчу. Отворачиваюсь. Щёки горят то ли от стыда, то ли от чего‑то ещё. Он начинает целовать мою шею, облизывать ухо. Мерзко. Но по коже бегут мурашки, и я непроизвольно вздрагиваю. Он это замечает, но не останавливается. Его губы скользят медленно, почти осторожно будто боится спугнуть. "Почему мне это… не полностью противно? — думаю я, зажмурившись. — Я не должна. Я не хочу. Но тело… предаёт". Пытаюсь сосредоточиться на ненависти, на страхе, на том, что случилось минуту назад. Но ощущения слишком сильные, слишком новые. Он опускается к моей груди. Теребит соски, поглаживает, покусывает по очереди, пока они не твердеют как камушки. Я чувствую, как внутри что‑то сжимается не от отвращения, а от чего‑то другого, незнакомого. Пытаюсь оттолкнуть эту мысль, но она уже здесь, пульсирует в такт его прикосновениям. Я закусываю губу, чтобы не издать ни звука. Получается плохо срывается короткий всхлип. Он спускается ниже. Покусывает, облизывает кожу вокруг пупка. Мурашки бегут волнами. Дыхание сбивается. В голове мелькает. "Это неправильно. Это не должно быть приятно". Но тело не слушается выгибается навстречу его губам, и я тут же заставляю себя замереть, сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Боль помогает вернуть контроль. "Это мерзко. Он чудовище. Он меня похитил. Он…" Мысли путаются. Тело выгибается. Дыхание сбивается окончательно. Он замирает. Поднимает голову. — Посмотри на меня, — тихо говорит. Я не хочу. Мне страшно увидеть в его глазах то, что подтвердит, я поддаюсь. Но всё же поворачиваюсь и встречаю его взгляд. В нём больше нет грубой похоти, что‑то другое, более сложное. Что‑то, чего я не могу разобрать. — Ты боишься? — спрашивает он. Вопрос застаёт врасплох. — Да… немного. — Хорошо. Это нормально. Мы будем медленно. Только скажи, если что‑то не так. Договорились? " Да он псих!!! Он ненормальный!" Киваю. Не доверяю голосу. Он опускается к моему низу. Целует там. А потом проводит языком и я забываю, как дышать. Ощущение такое, будто по венам пустили электрический ток. Оно пронзает меня насквозь, отключает разум, заставляет забыть, кто я и где я. Он вырисовывает какие‑то невообразимые узоры, теребит клитор, засовывает палец. Больно и приятно одновременно. Он двигается так, что я извиваюсь и выгибаюсь навстречу. С губ срывается стон я тут же зажимаю рот рукой, прикусываю палец. "Нет! Не стони! Не показывай ему, что приятно!" Но мою руку убирают. — Не нужно, — говорит он. — Если приятно я хочу это слышать. Кричи, стони, скули, но не закрывай рот. Внутри меня разворачивается борьба. Одна часть кричит. "Молчи! Не дай ему этого удовольствия!" Другая — шепчет. "Отпусти. Просто отпусти". Я пытаюсь сопротивляться, но очередная волна ласки выбивает из меня ещё один стон. И ещё. И ещё. Стоны уже не остановить. Я ненавижу себя за каждый из них. Но тело… тело требует продолжения. Оно выгибается, подмахивает, предаёт меня с каждым мгновением. Он приближается к моему лицу, вытирает влажные, блестящие губы. Жест такой соблазнительный, что я сама тянусь к нему за поцелуем. "Что я делаю?! Я сошла с ума!?" Когда он входит снова я задерживаю дыхание, ожидая боли. Но её нет. Только странное, новое ощущение наполненности. Не пугающее. Почти… успокаивающее. Смотрю в его глаза с непониманием. — Я же говорил, что не будет больно, — шепчет он. — Если бы ты сказала сразу, первый раз был бы таким же. Он начинает двигаться. Медленно, но глубоко. Невесомое напряжение внутри сворачивается в тугой узел, требующий разрядки. Я больше не сдерживаю стонов. Они становятся громче, чаще, вырываются из груди, как будто живут отдельной жизнью. — А теперь, девочка, — его голос низкий, хриплый, — кончай. Он меняет угол, делает движение чуть резче и мир взрывается. Всё внутри распадается на тысячи осколков, и каждый осколок это я, которую я знала до этой ночи. Из лёгких вышибает весь воздух. Тело бьётся в судорогах, выгибается дугой, по коже бегут огромные мурашки. Бёдра сжимаются вокруг него сами, против воли, я чувствую как мышцы пульсируют, втягивая его глубже, и ничего не могу с этим поделать. Тело живёт своей жизнью, пока разум кричит от унижения. Оргазм накрывает с головой, сметает все барьеры, все "нельзя", все "ненавижу". На мгновение я перестаю быть пленницей, жертвой, испуганной девушкой. Я просто… есть. Чувствую. Живу. Волна схлынула так же внезапно, как накатила. Я открываю глаза передо мной потолок. Саске тяжело дышит сверху, потом выходит из меня, откидывается на спину. Несколько секунд молчания. Я слышу только его дыхание и стук своего сердца он постепенно затихает. — Ты как? — спрашивает он, не глядя на меня. Я молчу. Что сказать? "Спасибо, было приятно, когда вы меня насиловали"? Или "Я хочу умереть"? В горле ком, который не даёт произнести ни слова. Чувствую, как по внутренней стороне бедра стекает что‑то тёплое не кровь, уже нет. Отворачиваюсь к стене, сжимаюсь в комок. Саске встаёт, уходит в ванную. Шум воды. И тогда, только тогда, когда я остаюсь одна меня накрывает. Слёзы хлынули градом. Беззвучно, судорожно. Я закусываю подушку, чтобы не зарыдать в голос. Плечи трясутся. Внутри всё переворачивается от стыда, от злости на себя, от этого мерзкого удовольствия, которое я не просила, но получила. В голове крутится одна мысль. "Я больше не та, что была вчера. Что‑то во мне сломалось. И я не знаю, смогу ли это починить." Он возвращается. Смотрит на мои трясущиеся плечи, на мокрую подушку. Молчит. Не пытается утешить и слава богу. Ложится рядом, повернувшись ко мне спиной. На его левой лопатке татуировка какой-то клановый знак или змея, кусающая свой хвост. Чёрные линии на бледной коже в полумраке спальни. Я смотрю на это чёрное пятно и представляю, как вонзаю в него что-нибудь острое. Ножницы с тумбочки. Ручку. Собственные ногти. Что угодно, лишь бы он почувствовал хоть сотую долю того, что чувствую я. Не могу. Тело ещё дрожит после… этого. Я просто отползаю на самый край кровати туда, где простыня холодная и не пахнет им. Сворачиваюсь калачиком, обхватываю колени руками. Через минуту его дыхание становится ровным. Заснул. Как будто ничего не случилось. Как будто это был просто секс по обоюдному согласию. А я лежу, глядя в потолок до самого утра. В груди тяжёлая, свинцовая пустота. Перед рассветом я наконец проваливаюсь в забытьё. И снится мне не кошмар, а странный, размытый образ, я иду по лесу, листья шуршат под ногами, а впереди просвет между деревьями. Я бегу к нему, но просыпаюсь раньше, чем добегаю.