Boss

Петр сплевывает кровь - густую,теплую ,уже набравшуюся во рту после того, как его лицом жёстко прижимали к асфальту, и тяжело поворачивается на бок. Такое ощущение, как будто внутри него застрял воздух, и пока он не разорвёт его изнутри, он не сможет нормально дышать.

А ведь он был уверен в том, что эта ебаная ночь закончится для него совсем иначе.   

Всего полчаса назад он вылетал из квартиры какой-то девки - имя которой даже запоминать не стал. Расслабленный, довольный быстрым перепихоном и с мыслью добить вечер дешёвым пивом и залипнуть до утра.

А в итоге нарвался на какую-то хуйню.

 Хотя и дракой это назвать сложно, скорее избиением. И если бы не подъехавший вовремя друг, то, возможно, втоптали бы в этот грязный пыльный асфальт. А чем бы всё закончилось - одному богу известно. Влад присаживается рядом и, нахмурившись, смотрит на его разбитое лицо в крови. - Пиздец… такое ощущение, будто я сейчас выплюну собственную почку. -Да бля,Петруччо че за хуйня? Нахрена ты вообще сюда попёрся с остатками товара? - Влад, как всегда без лишнего сочувствия. — Толкнул бы все до конца, а потом пошел бы развлекаться. Пётр тихо выдыхает сквозь зубы, с трудом принимая сидячее положение. Рёбра отзываются болью при каждом движении. Он кивает на пачку. — Дай сигарету. Влад молча подаёт, щёлкает зажигалкой. Пётр прикуривает, делает первую затяжку — и на секунду прикрывает глаза. Пальцы, перепачканные засохшей кровью, заметно дрожат. Внутри будто всё перемолото в кашу, но он не торопится вставать. И не потому, что не может.

Не потому, что не стоит.

Просто внутри всё ещё крутится это чувство — что это не конец. Что так просто его не отпустят. Он медленно затягивается, выдыхает дым и поднимает взгляд вверх.    Луна висит низко, постепенно затягивается тучами. Смотрит холодно, будто ей вообще плевать, кто там под ней валяется. И от этого взгляда становится не по себе. Словно она лезет прямо под кожу — и обещает забрать что-то следом. Хотя, если честно, Пётр и сам не уверен, что у него там есть что забирать. — Будешь продолжать такие выкрутасы - до тридцати откинешься. И меня с собой утянешь, — с укором бросает Влад. -Не забывай, мы в одной лодке. Все твои долбоебские движения по мне тоже прилетают. Отвечать вместе будем. Нам итак хуево, не надо усложнять. — Тридцать для нас — все шестьдесят у нормальных людей. Так что не страшно, — усмехается Петр и тут же кривится: треснувшая губа дала о себе знать.   Ничего смешного в его словах нет, и оба это понимают.   Вся эта банальная поебота о том, что их жизнь принадлежит только им и самим решать, какой она будет и сколько продлится, не работает здесь. Их выбор был сделан давно. Пару лет назад, когда они только влезли в это дерьмо, назад дороги уже не стало. Тогда они отдали себя в залог — жестоким улицам, грязным схемам и чужим правилам наркобизнеса.  И с тех пор — только вперёд. Или ногами вперед.   — Я этого урода просто уничтожу…так, что от уебка имени даже не останется. Только сперва надо оклематься и найти его, — сквозь зубы бросает Петр, вдавливая окурок в землю и, цепляясь за Влада, поднимается на ноги прихрамывая. Шаг дается тяжело — тело не слушается, но он упрямо тащится к его еле живой Приоре.   — Это были шавки Принца, — выдыхает Пётр, цепляясь за крышу и тяжело опускаясь на сиденье. — Его правую руку я вроде приложил, но, сука он сразу своих гондонов крикнул… и понеслось. — Ну а че ты хотел, на то они и подсосы Принца,- спокойно отвечает Влад, закуривая и не спеша заводить двигатель. -Только стаей и могут в крысу пиздить, потому что по одному никто. Он выпускает дым и качает головой: — Я- то решил на сегодня все, оставляю тебя с той девчонкой и поеду отдыхать… А ты, бля, решил отличиться, умудрился на этих уебков напороться. Я даже до дома доехать не успел.   Пётр криво усмехается, но тут же морщится от боли. — Короче, Дикиджи попиздим завтра, на сегодня расклад такой— он откидывается на сиденье, закрывает глаза на секунду, — пока мать не проснулась и не спалила меня, надо тихо домой проскользнуть. Так что давай, кабанчиком, шевелись уже, — раздражённо бросает Пётр, возмущенный его медлительности, едва сдерживая стон: тело ломит так, будто рёбра выворачивают на живую.    Он точно знает - утром будет только хуже. Но все равно поднимется и как ни в чем не бывало пойдёт на стройку. Потому что такие вещи догоняют не сразу. Они догоняют потом и бьют уже в одиночку.   К этому он привык. К боли, к синякам, к тому, что внутри все ноет и тянет. Не привык до сих пор только к одному — чтобы мать видела его таким и догадывалась, чем он на самом деле живёт.  Поэтому нельзя чтобы мать не дай бог увидела. Не дай бог начнёт задавать вопросы. Именно поэтому домой нужно возвращаться тихо. Без лишних звуков, без лишних взглядов.  И дело даже не в её словах — их он ещё может пережить. Хуже, когда она начинает плакать. Эти слёзы каждый раз давят сильнее любых ударов, поэтому Петя её слез не выносит, каждый раз когда она плачет, эти слезы выворачивают изнутри чувство вины, от которого никуда не деться.  Он знает, что ничего не изменит и не сможет, даже если бы захотел.  Поэтому дальше всё будет скрывать по тому же сценарию, тянуть на себе, разбираться сам.  А на теле останутся только следы — шрамы и синяки, как напоминание о каждой выжившей ночи. Слой за слоем, как броня, которую он сам на себя нарастил. — Какого хрена блять этот ублюдок снова здесь забыл? — хмурится Дикиджи, отвлекая его от мыслей, резко дергая  зеркало заднего вида.   Гуменник оборачивается и видит, как из темноты позади медленно выплывает черный бронированный гелик.  Всё внутри на секунду сжимается.   — Это мой район, — рычит Пётр, забывая про боль, и тянется к дверце. — Сиди, — Влад резко давит ему на плечо, заставляя скривиться. — Он не один.   И это уже не похоже на случайность.   И правда – за геликом тянутся еще две машины.  Как бы ни чесались уже сегодня побывавшие в деле кулаки, Пётр остывает. Он, может, и смелый пацан, но он не долбоеб. Вдвоём им против Принца не выстоять.   — Один сюда сунуться не решился, урод, — зло усмехается он.    Стоило гелику поравняться с ними, как парни на мгновение теряют дар речи. Они молча провожают взглядом машины, исчезающие в темноте. Дикиджи даже стряхнуть пепел не успевает — тот падает прямо на брюки.  — Это сейчас что вообще было? — первым приходит в себя Пётр. — С ним сидела та самая,с которой я уехал развлекаться. Она с ним. Влад молчит пару секунд, потом устало проводит рукой по волосам. — Надо блять головой думать, с кем спишь и проверять. Теперь понятно, как он вышел на тебя. Это была не случайность, – задумчиво проводит рукой по голове Влад. —Подставной крысой оказалась твоя подружка, Петь. Слила тебя, сучка. — Да заткнись ты… и без тебя хреново. Откуда я мог это знать?!— резко отвечает Гуменник, шумно сглатывая, всё ещё не может поверить в увиденное.  — И не подружка она мне, обычная клубная девка. За дорожку дала бы любому. Влад лишь хмыкает и поворачивает ключ. — Откуда этот уебок узнал, что ты поедешь с товаром к ней? Ты блять на голову ебнулся?! Ты вообще соображаешь, что несёшь левым людям?— наконец-то выезжает на дорогу Влад.    Пётр резко дёргается, но тут же замирает. — Я сказал, закрой тему. Я с ним сам разберусь,— Петр уже будто и не чувствует недавней боли, даже о травмах после драки забыл, его изнутри распирает от злости — и от случившегося, и от того, как легко его провели.И этого он не прощает. — Не, брат, даже не думай, — хмурится Дикиджи. — Ты у нас, конечно, то еще шило в заднице, везде впрягаешься один, но разборки с ним совсем другого уровня. О нем много слухов ходит, и даже если половина - брехня, там все равно есть чего побаиваться. Люди, которые уверены, что им все сойдет с рук, куда опаснее нас с тобой, Петруччо. Лезть на рожон я тебе не дам. Завтра расскажем Куратору - пусть он разберется. — Да плевать я хотел, — огрызается Гуменник. — Он не тому человеку решил дорогу перейти.   — И ты теперь из-за этого хочешь без башки? Или сдохнуть?— укоризненно качает головой друг. — «Принц» со своей стаей — не просто отбитые, они работают так, что после встречи с ними люди либо в больнице лежат, либо уже никуда не встают. Тебе, считай, ещё фартануло — отделался малой кровью, раз сейчас тут сидишь, а не гниёшь где-нибудь за городом, в канаве. Он делает затяжку и на секунду замолкает. — И дело у них не только в кулаках. Они умеют ломать по-другому. Медленно. С головой играют. Пётр молчит, но слушает. — Нурик с сороковой рассказывал: один их тип, здоровый, бритый, тоже сначала дергался, как ты. Так «Принц» его почти не трогал — просто давил. День за днём. В итоге пацан сам поехал крышей. До психушки довели. Говорят, ещё чуть — и сам бы с собой что-то сделал. В салоне на секунду становится тише. И в этой тишине всё звучит громче, чем любые слова. Он делает паузу, будто прикидывает, стоит ли вообще продолжать, и уже тише, почти лениво бросает: — Мы здесь сами правила пишем.Так что не буди то, что не вывезешь. Нам и без тебя спокойно. В салоне снова на секунду становится тише. — Мне плевать, со мной ты или нет, я его раздавлю, — цедит сквозь зубы Петр.  Он откидывается назад, закрывает глаза, но внутри всё ещё кипит. — А сейчас довези меня уже домой, этот проклятый вечер должен закончиться.    Машина трогается, разрезая ночную темноту, и город снова остаётся позади — как будто ничего и не было. Только это «ничего» ещё обязательно вернётся.