Право на отражение.

Это что-то по типу сиквела к фанфику👁️👁️. Он определенно слишком крутой (впрочем как и автор). Дайте всем ее работам Оскар. Фикбуковский. Я требую. Перед прочтением этой работы,советую почитать вот эту: https://ficbook.net/readfic/019d9bc4-84b3-70d2-b15a-f65f654906ff

***

Сергей проснулся от того, что солнце ударило в лицо — шторы вчера так и не задернули. Первым ощущением была не привычная утренняя тяжесть, а странная, почти забытая лёгкость. И тепло. Кто-то основательно прижимался к его спине, дыша в лопатку размеренно и спокойно. Ваня спал, обвив его поперёк пояса, как вцепившийся в спасательный круг утопающий. Даже во сне — капризный, собственнический, до невозможности тёплый. Лазарев осторожно повернул голову. Его взгляд упал на прикроватное зеркало — то самое, в которое он вчера смотрелся с ненавистью. Сейчас отражение показалось другим. Не потому, что он вдруг помолодел или похудел за одну ночь. Просто незнакомый свет падал на подушку, и тени легли иначе — мягче, прощающе. Или это он сам научился смотреть иначе? Шевельнуться он не успел. Ваня моментально, будто почувствовал его пробуждение, открыл глаза и уставился сонным, но цепким взглядом. Смотрел так, будто проверял — не уполз ли Сергей обратно в свою раковину, пока парень спал. — Снова рассматриваешь себя? — пробормотал Ваня хрипло, ещё не проснувшись до конца. — Мне начать сначала? — Не смей, — Сергей хрипло усмехнулся, чувствуя, как теплеет в груди. — Я сдаюсь. Ты победил. — Я не играл, — Ваня приподнялся на локте, щурясь от света. Его голос стал серьёзнее. — Я просто тебя люблю. Даже когда ты ненавидишь себя. Особенно тогда. Сергей притянул его ближе, зарывшись носом в макушку. Вдохнул запах постельного белья и их общего пота, ещё не выветрившийся из простыней. Вчерашние слова всё ещё отдавались в голове тихим эхом: «Я чёртово совершенство». Произнесённое вслух, это перестало быть ложью. Превратилось в заклинание, которое пока держалось на честном слове и на том, как Ваня смотрел на него — без жалости, с каким-то голодным восхищением. — Ты какой-то странный, — Ваня отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть в глаза. — Тихо слишком. Обычно ты после таких ночей начинаешь строить из себя сурового мужчину, который абсолютно ничего не чувствует. — Думаю, — Сергей провёл рукой по его щеке, по скуле, по родинке у виска. — О том, что завтра у меня съёмка. Клип. Там будет крупный план, и я понятия не имею, как раньше соглашался на это. — А сейчас? — Сейчас я проснулся и понял, что хочу, чтобы ты там был. Просто стоял за камерой. Чтобы когда я начну сходить с ума от каждого блика на своём лице — посмотрел на тебя. Сергей говорил это и сам не верил, что говорит это вслух. Год назад он бы скорее отрезал себе язык, чем признался в такой слабости. Или в такой потребности. Старый Сергей справился бы сам, как всегда. Напился бы перед съёмкой валерьянки, выгрыз себя изнутри и выдал бы идеальный кадр — красивый, пустой, как витрина. Новый Сергей хотел, чтобы рядом кто-то дышал. Ваня не сказал ни «да», ни «нет». Он просто поцеловал его в уголок губ — легко, по-утреннему, обещающе — и выскользнул из постели. Остановился в дверях, голый до пояса, с взлохмаченными волосами, и бросил через плечо: — Чайник ставлю. Идёшь? — Иду, — сказал Сергей. И понял, что это слово прозвучало тяжелее, чем любое признание. За завтраком они не говорили ни о чём важном. Обсуждали, не закончилось ли молоко, смеялись над тем, как кот выпросил кусок колбасы. Обычная жизнь, в которую вчерашняя ночь вросла как-то незаметно, будто всегда там была. И только когда Сергей проходил мимо прихожей и случайно бросил взгляд в узкое зеркало на стене — он снова замер на секунду. Но не успел ничего почувствовать. Ваня подошёл со спины, обнял за талию, положил подбородок на плечо. — Красивый, — сказал он спокойно, как о погоде. — Иди завтракать, остынет. И Сергей пошёл. Пока ещё — без колебаний. --- Съёмочный павильон встретил их запахом краски, озона и того особенного холода, который бывает в больших пустых помещениях, где слишком много техники и слишком мало воздуха. Сергей сидел в кресле перед огромным зеркалом с лампочками — десятки его собственных лиц смотрели на него одновременно, каждое со своей морщинкой, каждое со своей тенью под глазами. Свет ламп был безжалостен, как взгляд прожектора на допросе. Он не спал прошлую ночь. Не потому, что волновался, а потому, что Ваня всю ночь держал его за руку и шептал какие-то глупые, сонные комплименты, от которых хотелось то ли смеяться, то ли плакать. Это изматывало иначе, чем бессонница. Это щекотало изнутри, мешая успокоиться. — Сергей, не двигайся, — попросила визажистка, подводя глаза мягкой кисточкой. Где-то за стеной стучали молотками рабочие, доделывавшие декорацию. Режиссёр, нервный мужчина в очках, уже дважды заглядывал проверить, готов ли «свет нашего солнца», как он иронично называл Сергея. В дверь постучали. Вошёл ассистент с планшетом. — Сергей Петрович, тут к вам. Говорит, старый знакомый. Малиновский. Кисточка визажистки замерла на полсантиметра от его виска. Сергей почувствовал, как в груди что-то холодное и тяжёлое медленно разворачивается, занимая всё пространство под рёбрами. Малиновский. Бывший. Тот, кто умел говорить комплименты так, что они звучали как пощёчины. Тот, кто годами лепил из Сергея идеальную картинку, а потом жевал эту картинку за завтраком, одновременно восхищаясь и уничтожая. — Пусть войдёт, — сказал Сергей ровно. Слишком ровно. В дверях появился Малиновский. Высокий, холёный, с вечной полуулыбкой человека, который знает о вас что-то такое, чего вы сами о себе не знаете. Его костюм стоил больше, чем этот съёмочный павильон вместе с осветительными приборами. — Серёжа, — он не спрашивал, он утверждал. — Ты прекрасно выглядишь. Для своего возраста, конечно. — Привет, Дима, — Сергей не встал. — Ты по делу или просто жизнь проходит мимо, а тебе некого калечить? Малиновский рассмеялся — мягко, бархатно, как будто Сергей только что пошутил. — Какой ты колючий. А я, между прочим, новый проект запускаю. Решил тебя пригласить. Но сначала хотел посмотреть… как ты держишься. Он прошёлся по гримёрке, разглядывая вещи на столике, флаконы, щётки. Остановился у пустого кресла, где минутой раньше сидел Ваня — тот вышел за кофе. — Слышал, у тебя кто-то появился, — Малиновский взял со столика Ванин рюкзак и брезгливо поставил обратно, как будто тот был грязным. — Мальчик, да? Это трогательно. Серёжа, ты прямо молодеешь на глазах. — Это не «мальчик», — Сергей сжал подлокотники кресла. — Это мой парень. И если ты пришёл только для того, чтобы это обсуждать, то прощай. Взгляд Малиновского изменился. Полуулыбка сползла, обнажив то, что было под ней — холодное любопытство человека, который привык бить по известным ему болевым точкам. — Ты всё ещё такой же обидчивый, — Малиновский подошёл ближе, встал прямо за спиной Сергея, так что в зеркале отразились оба. Он положил руки на спинку кресла, наклонился к самому уху. Голос стал тише, интимнее, будто они были одни. — Ты хоть посмотри на себя, Серёжа. Темные круги, усталость, эта складка между бровями, которая уже не разгладится. Ты думаешь, этот мальчик правда тебя хочет? Или ему просто нужно имя? Доступ к твоим связям, к твоей квартире? — Заткнись, — тихо сказал Сергей. Но голос дрогнул. — Или ему нравится чувствовать себя спасателем? Приходить к такому… надломленному мужчине и ощущать себя большим и сильным? Ты поэтому с ним? Чтобы кто-то говорил тебе, что ты красивый, потому что ты сам в это не веришь? Каждое слово падало в старые трещины, которые Сергей считал зажившими. Оказывается, нет. Они просто присыпали песком сверху, а теперь песок сдуло. — Ты стал рыхлым, — Малиновский продолжил, и в его голосе появилась брезгливая нотка. — В плечах ещё держишься, а вот пресс… ты вообще смотрел на себя без одежды при дневном свете? Этот мальчик, конечно, молодой, у него гормоны играют. Но пройдёт год-два — и он захочет кого-то своего возраста. Кого-то без этих… проблем. Сергей смотрел в зеркало. На себя. На человека, который стоял за ним. И вдруг с ужасом понял, что краем глаза ищет подтверждение словам Малиновского. Ищет в отражении те самые морщины, ту самую рыхлость. Находит. А вдруг он прав? Дверь открылась слишком громко для того, кто входил. Ваня стоял на пороге с двумя стаканами кофе в руках. Взгляд его прошёлся по Малиновскому, по его рукам на спинке кресла, по лицу Сергея — слишком бледному, с перекошенным ртом. Ваня не сказал ни слова. Поставил кофе на стол. Подошёл к креслу и встал между Сергеем и Малиновским, загораживая его собой. Не агрессивно — просто как стену ставят. Как щит. — Вы кто? — спросил Ваня ровно, без угрозы в голосе, но с таким спокойствием, от которого у Малиновского дёрнулся уголок рта. — Старый друг Серёжи, — Малиновский выпрямился, окинул Ваню снисходительным взглядом. — А ты, видимо, тот самый… — Тот самый, — кивнул Ваня. — Который будет с ним сегодня, завтра и когда вы уйдёте. У вас что-то ещё? Или вы пришли просто так, воздух испортить? — Острый язычок, — усмехнулся Малиновский. — Серёжа, ты как собачку дрессируешь? Мило. Он развернулся, но на пороге задержался, бросив через плечо: — Передай привет своему «совершенству», Серёж. Пусть посмотрит на себя в зеркало. Без лампочек. Дверь закрылась. Тишина стала такой плотной, что можно было резать ножом. Ваня повернулся к Сергею. Тот сидел, вцепившись в подлокотники так, что костяшки побелели. Дышал часто и поверхностно, как человек, который только что не упал с большой высоты. — Серёж, — голос Вани был тихим, но твёрдым. — Посмотри на меня. — Он прав, — выдохнул Сергей. — Он всегда был прав. Я это… я не то, за что ты держишься. — Не говори ерунды, — Ваня опустился перед ним на корточки, заглядывая снизу вверх. — Он сказал ровно то, что должен был сказать. То, на что ты сам купишься. Потому что ты привык покупаться. Это его метод — бить по тому, что уже болит. Я прав? Сергей промолчал. В его глазах стояла муть — та самая, из которой потом рождается желание закрыться в ванной и смотреть в одну точку час, два, пока всё внутри не затвердеет. — Я тебе сейчас кое-что скажу, — Ваня взял его лицо в ладони, прижался лбом ко лбу. — Ты можешь поверить этому мудаку. А можешь поверить мне. Я выбираю тебя, Серёж. Каждое утро. Не за красивый пресс, который у тебя, кстати, есть — хоть ты и бесишься. Не за молодость, которой у меня больше, а у тебя меньше — и что с того? Я выбираю тебя, потому что я люблю, как ты разговариваешь с детьми. Как ты смотришь в окно, когда думаешь, что никто не видит. Как ты ставишь чайник, когда я возвращаюсь с тура. — Я старею, — прошептал Сергей. — Все стареют, — Ваня почти рассмеялся. — Ты будешь самым красивым стариком на этой планете. Серьёзно. Я тебя в инвалидной коляске любить буду, понял? А этого… Малиновского… вышвырни из головы. Он уже там слишком долго живёт. Сергей выдохнул. Потяжелел плечами, как будто скинул груз. Сжал пальцы Вани в своих. — Ты… ты невыносимый, — сказал он. — Как ты это делаешь? — Просто говорю правду, — Ваня встал, потянул его за собой. — Тебе сейчас на съёмку. Идём. Я встану прямо за камерой. Буду пялиться на тебя в упор. Провоцировать. — Ты чудовище, — Сергей почти улыбнулся. — Самое любящее чудовище, — поправил Ваня. — А теперь — за работу. И если ты ещё раз посмотришь в зеркало с этим лицом, я при всех начну перечислять, что я в тебе люблю. Включая морщины. — Не посмеешь. — Попробуй. --- Следующий дубль склеили с первого раза. Режиссёр, счастливый и красный от волнения, хлопал в ладоши, визажистка собирала кисти. Помощники бегали с газировкой и печеньками. А Сергей стоял в центре павильона, чувствуя спиной Ванин взгляд, и впервые не хотел спрятаться. Он не знал, что в конце смены найдёт в кармане куртки смятую записку. Почерк Вани, торопливый, с кляксами: «Ты самый красивый, когда не пытаешься им быть. И твоя улыбка, которую ты прячешь от всех, — это моя любимая песня. P.S. Малиновский — мудак. Знаю, что ты это перечитаешь пять раз. Не надо. Он реально мудак». Сергей стоял в пустой гримёрке, сжимая бумажку в кулаке, и смотрел в зеркало. Теперь он видел не только тени под глазами и складки у рта. Он видел ещё кое-что — то, что Ваня видел всегда. И это «кое-что» медленно, но уверенно перевешивало всё остальное. Он сложил записку вчетверо, убрал во внутренний карман, рядом с сердцем. И пошёл искать Ваню — выходить на воздух, дышать холодной весной и чувствовать, как заживает то, что вскрыл Малиновский. Бывший не ошибся ни в одном слове. Но он забыл главное: рядом с Сергеем теперь был человек, который умел не только разбивать отражения, но и собирать их заново — по кусочкам, по осколкам, в правильном свете. Вечером, лёжа в той же спальне с задёрнутыми шторами (наконец-то задёрнутыми), Сергей скажет: — Ты чудовище. Ты сделал из меня… не знаю… истерика, который говорит себе комплименты вслух. — Самое красивое чудовище, — поправит Ваня, целуя его в плечо. — И вообще, ты мне должен. — За что? — За то, что я не наговорил твоему Малиновскому лишнего. За то, что смотрел твои дубли и не уснул. За то, что влюблён. Сергей замолчит. Потом повернётся, притянет Ваню к себе и скажет то, что никогда не говорил прежде — не в постели, не в интервью, нигде: — Я тоже, Ёжик. Влюблён. И очень сильно. Надеюсь, ты готов это выдержать. — Готов, — Ваня улыбнётся в его шею. — Уже выдерживаю. За окнами засыпала Москва. Где-то в другом конце города Малиновский, наверное, рассказывал кому-то, какой Сергей стал неухоженный и смешной. А Сергей лежал и слушал ровное дыхание своего парня, и впервые за много лет ему не нужно было ничего доказывать. Даже самому себе.

***

Я немного волнуюсь, надеюсь что получилось нормально.