Разреши себе

Джено толкнулся — медленно, нарочито медленно, хотя каждый нерв в его теле кричал о том, чтобы вонзиться на всю длину одним резким движением. Головка вошла, и он замер, ощущая, как туго, как горячо его сжимает. Джемин под ним выгнулся, вцепившись пальцами в его предплечья. Глаза зажмурены, рот приоткрыт в беззвучном крике. — Смотри на меня, — приказал Джено. Джемин послушался — медленно поднял веки, и в его глазах стояли слёзы. Не от боли — от переизбытка. От того, что слишком много всего сразу. — Больно? — спросил Джено. Голос всё ещё был низким, хриплым, но в нём впервые за эту ночь появился вопрос. Не забота — нет. Просто интерес. Ему нужно было знать, что происходит внутри этого тела под ним. Джемин мотнул головой. Соврал. — Не ври, — Джено чуть сильнее сжал его бёдра, оставляя пальцами синяки. — Я чувствую, как ты дрожишь. — Немного, — выдохнул Джемин. Голос срывался. — Тесно. Ты... большой. Джено усмехнулся, но в усмешке не было насмешки. Он чуть подался вперёд — ещё на пару сантиметров, не больше. Смотрел, как меняется лицо Джемина: как расширяются зрачки, как дёргается уголок рта, как он закусывает губу, чтобы снова не закричать. — А так? — спросил Джено. Джемин не ответил. Только выдохнул — длинно, прерывисто, и его бёдра сами приподнялись, насаживаясь чуть глубже. Джено понял всё без слов. Он начал двигаться — неспешно, почти лениво, погружаясь на половину длины и снова выходя наружу. Каждое движение он отслеживал: как напрягаются мышцы живота Джемина, как его пальцы впиваются в его руки, как сбивается дыхание. — Глубже, — прошептал Джемин. Это не было приказом. Это было разрешением. Джено вошёл до конца одним плавным толчком. Джемин вскрикнул — громко, резко, и тут же прижал ладонь ко рту, но Джено перехватил его запястье и убрал руку. — Не закрывайся. Я хочу слышать. Он замер так на несколько секунд — полностью внутри, чувствуя, как Джемин пульсирует вокруг него, как его тело пытается привыкнуть, приспособиться, принять. Джено смотрел на их соединение — туда, где его член исчезал в теле Джемина, и это зрелище было таким грязным, таким неправильным, что у него кружилась голова. — Как ощущения? — спросил он, начиная медленно двигаться. — Полный... — выдохнул Джемин, закрывая глаза. — Чувствую себя полным. Как будто... как будто ты везде. Джено это понравилось. Он ускорился — не сильно, ровно настолько, чтобы каждый толчок заставлял Джемина тихо вскрикивать. Следил за его лицом: когда брови сходились к переносице, когда губы растягивались в беззвучном «о», когда пальцы судорожно сжимали простыни. — Тебе нравится, — сказал он не вопросом, утверждением. — Да, — выдохнул Джемин. И добавил сквозь стон: — Блять, да. Не останавливайся... Джено не собирался. Он наклонился ниже, меняя угол, и услышал, как дыхание Джемина перехватило — совсем по-другому, острее, выше. — Здесь? — спросил он, снова толкаясь в ту же точку. Джемин не ответил. Он просто закричал.

***

Джемин кричал — негромко, сорванно, каждый звук вырывался из горла вместе с дыханием. Его пальцы вцепились в плечи Джено, ногти впивались в кожу, оставляя полумесяцы следов. Джено двигался размеренно, глубоко, каждый толчок заставлял тело Джемина скользить по простыням вверх, и каждый раз Джено притягивал его обратно за бёдра — жёстко, собственнически. Но что-то снова вдруг менялось. Он смотрел на лицо Джемина. На слёзы, которые не успели высохнуть на ресницах. На прикушенную губу, уже припухшую и покрасневшую. На то, как Джемин откинул голову назад, открывая шею — ту самую, с цепочкой, которую Джено так долго боялся рассматривать. И Джено потянулся к ней. Не укусить. Не задушить. Он провёл губами по бьющейся жилке — медленно, почти невесомо, впервые за весь вечер касаясь кожи так, будто она стоила бережного обращения. Джемин вздрогнул. Не от боли — от неожиданности. — Что ты... — начал он, но Джено прервал его, накрывая его рот своим. Это не было похоже на тот первый, грубый поцелуй. Джено целовал его жадно, но без злости — языком проводя по нижней губе, втягивая её в рот, покусывая так мягко, что Джемин всхлипнул в его губы. Руки Джено переместились. Одна легла на затылок Джемина, пальцы запутались в волосах — теперь не дёргая, а просто держа, прижимая ближе. Вторая скользнула по его груди — от ключицы вниз, через сосок, заставив Джемина выгнуться навстречу, и дальше, к животу, где кожа была горячей и влажной от пота. Джено не переставал двигаться. Но ритм сменился — стал глубже, плавнее, каждый толчок сопровождался тем, как Джено проводил губами по скуле Джемина, по его виску, по уголку глаза, где высыхала солёная влага. — Ты... — прошептал Джемин, не открывая глаз. Голос дрожал. — Ты говорил, что нежности не будет. — Я вру, — хрипло ответил Джено и поцеловал его в уголок губ. — Иногда. Он замер на секунду — глубоко внутри, давая Джемину почувствовать каждое движение своего тела. Провёл ладонью по его бедру, поглаживая внутреннюю сторону — там, где кожа была особенно тонкой, особенно чувствительной. Джемин задрожал мелкой дрожью, и его руки обвили шею Джено, притягивая ближе. — Ещё, — попросил Джемин. Но теперь это было не «ещё, быстрее, сильнее». Это было «ещё, не останавливайся, будь рядом». Джено прижался лбом к его лбу. Их дыхание смешалось — горячее, прерывистое, синхронное. — Смотри на меня, — повторил он свою команду, но голос звучал иначе. Твёрдо, но без приказа. Джемин открыл глаза. В них не было вызова. Не было игры. Был только Джено — его отражение в расширенных зрачках, его дыхание на губах, его руки, скользящие по телу так, будто они изучали его заново. — Ты мой, — сказал Джено. Теперь это не было требованием. Это был факт. — Скажи это. — Твой, — выдохнул Джемин. И добавил то, чего Джено не ожидал: — А ты мой. Джено усмехнулся — коротко, хрипло — и снова поцеловал его. Глубже, медленнее, проводя языком по нёбу, заставляя Джемина стонать ему в рот. Одна рука Джено скользнула вниз, между их телами, и обхватила член Джемина — тот самый, который всё это время оставался без внимания, твёрдый и влажный от возбуждения. Джемин оторвался от поцелуя с резким всхлипом. — Не надо, я сейчас... — Надо, — Джено провёл большим пальцем по головке, собирая прозрачную жидкость, и одновременно толкнулся бёдрами глубже. — Вместе. Он двигался теперь неспешно, но каждое движение было точным, рассчитанным — как будто он знал тело Джемина лучше, чем своё. И гладил, гладил, гладил его член в такт толчкам, чувствуя, как Джемин начинает сжиматься вокруг него всё сильнее, как его дыхание становится всё чаще. — Джено, — имя сорвалось с губ Джемина как молитва. — Знаю, — ответил Джено и поцеловал его в шею — нежно, почти целомудренно, не оставляя следов. — Я тоже. Джено чувствовал, как Джемин сжимается вокруг него — волнами, туго, горячо, каждый спазм вытягивает из него то, что уже невозможно сдерживать. Ритм сбивается, толчки становятся короче, глубже, отчаяннее. Джемин кончает первым — на секунду раньше. Его тело выгибается дугой, рот открывается в беззвучном крике, и Джено чувствует, как горячо и липко разливается между их животами. Это зрелище — Джемин, запрокинувший голову, закативший глаза, с мокрыми ресницами и прикушенной губой — разбивает последнюю плотину. Джено кончает следом. Внутри. Глубоко. Его бёдра сами толкаются в последний раз, прижимая Джемина к матрасу, и он замирает, чувствуя, как пульсация выплёскивается из него толчками — раз, два, три. Тепло разливается по низу живота, поднимается к груди, к горлу. Он не двигается. Не может. Джемин под ним тяжело дышит — грудью, ртом, каждым сантиметром разгорячённой кожи. Его пальцы всё ещё сжимают плечи Джено, но уже не впиваются — просто лежат, усталые, влажные. И вдруг одно движение — и они скользят выше, обнимают за шею, притягивают ближе. Джено утыкается лицом в изгиб шеи Джемина — туда, где уже алеет след от его укуса, где бьётся сбившийся пульс. Он целует это место. Медленно. С закрытыми глазами. Не нежно — по-другому. Благодарно. — Ты здесь, — шепчет Джемин. Не спрашивает — утверждает. — Здесь, — отвечает Джено в его кожу. Они лежат так несколько минут — Джено всё ещё внутри, их тела слиплись от пота и спермы, дыхание постепенно выравнивается. Джено первым приходит в движение — медленно, осторожно выходит, и Джемин морщится от пустоты, которая кажется слишком большой. Джено смотрит на него сверху. На разводы на его животе. На покрасневшую кожу там, где его пальцы сжимали бёдра. На шею. На шее — целое поле боя. Там, где губы Джено оставили свой след: тёмный, почти фиолетовый засос под челюстью, ещё один — ниже, у ключицы, и третий — сбоку, там, где цепочка обычно касается кожи. И укус на плече — уже начавший синеть, отчётливый, как подпись. Джемин перехватывает его взгляд и слабо улыбается. Не той, привычной, милой улыбкой для камер. Другой — усталой, довольной, чуть пьяной. — Завтра на репетиции все увидят, — говорит он. Голос севший, хриплый. — Ченлэ точно спросит. — Наплевать, — отвечает Джено. И сам удивляется тому, как легко это звучит. Как легко — наплевать на то, что завтра придётся врать, отмазываться, прятать взгляды. Потому что сейчас, в эту секунду, Джемин лежит под ним, расслабленный, разбитый, весь в следах от его рук и губ, и смотрит на него так, будто Джено — единственное, что имеет значение. Джено наклоняется и целует его в лоб. Мягко. Почти по-детски. — Я тебя… — начинает он и замолкает. Слова застревают в горле — слишком большие, слишком страшные. Джемин прикрывает ему рот ладонью. — Знаю, — говорит он. — Я тоже. Они не договаривают. Не нужно. Джено ложится рядом, притягивает Джемина к себе — лицом к груди, обнимает, вжимается носом в его макушку. Пахнет потом, сексом, и ещё чем-то неуловимо-сладким — тем, что всегда пахло от Джемина, сколько Джено себя помнил. За окнами отеля — город не спит. Завтра будут вопросы, косые взгляды, шёпот за спиной. Завтра Джемин наденет водолазку посреди июля и соврёт, что простудил горло. А сейчас — просто тишина. Два тела, сбитое дыхание, и следы от губ на чужой коже, которые будут заживать ровно до следующего раза.