Встретимся на каникулах?

Сквозь бежевые занавески в колхозный цветочек пробивались тёплые лучи яркого майского солнца. Лавр долго смотрел на них, мысленно пересчитывая количество семечек в нарисованном цветке мака. Красивые занавески. Миленькие. Но к себе в комнату он бы такие вряд ли повесил. В квартире Молчановых приятно пахло домашней едой, неприятно сквозило кошкой и ощущались едва уловимые следы мужского пота — когда в жилище постоянно обитают два мальчика-подростка в пубертате от этого никуда не деться, сколько бы хозяйка не убиралась, и как бы не гнала сыновей мыться. Лаврентий невольно сравнивал это с тем, какой запах обычно стоял у него дома: ароматизаторы — мама любила с цитрусом, отцовский одеколон и свежие духи Лауры. Ничем не хуже и не лучше. Просто по-другому. — Тебе чай с сахаром или без? У нас ещё конфеты есть, правда, Федя их у себя под кроватью спрятал, но я у него отожму, если хочешь, а то совсем шкет обнаглел. Сидевший за столом Лаврентий обернулся. Молчанов стоял у плиты, держа в руках допотопный красный чайник. Тоже с цветочком — видимо, его матери очень нравилось изображение всего, что цветёт и пахнет. — С сахаром. Четыре ложки, — ответил Снежинкин и вновь повернулся к окну. Алексей усмехнулся и полез в кухонный шкаф за кружкой. — А жопа не слипнется? — Я всегда так пью. Позади загремела посуда. Молчанов поставил на столешницу две кружки. Тоже в цветочек. Одна с лилиями, другая с одуванчиками. — Как скажешь, сладенький. Запомню. Лавр закатил глаза так, что вполне мог бы разглядеть собственный череп изнутри. — Пасть закрой. Как он докатился до жизни такой, что теперь сидит и гоняет чаи на кухне Молчановых? Очень просто. Во всем нужно было винить историчку-практикантку и, наверное, её идиотскую палочку, которую Снежинкин возненавидел с первого дня знакомства с молодой преподавательницей. Это было просто глупо. Но кто-то смеялся, а, значит, действовало. Ещё Лаврентий находил глупой концепцию групповых заданий. Отец с детства убеждал: работать в команде можно только с теми, кого ты сам в неё набрал. С Павлом Снежинкиным его сын расходился во многих вопросах и взглядах, но в этом случае при всем желании поспорить с ним не мог. Добровольно Лавр никогда бы не подписался работать совместно с Молчановым. И не только после того, что случилось на дне рождения Ромашки. Вообще в целом. «Молчанов» и «работать» в одном предложении. Абсурд. Но школа учит не только гуманитарным и точным наукам, а ещё и прививает осознание — во взрослой жизни к твоим желаниям будет мало кто прислушиваться. Та самая учительница, что выгнала их пару недель назад с урока за «выяснение отношений» (а никаких отношений у них, на секундочку, нет!), сегодня при распределении пар для группового задания по какой-то причине решила, что Молчанов и Снежинкин отлично и продуктивно сработаются, если их заставить. Лавр видел, как хитро блестели её глаза, когда она оглашала фамилии. Такая молодая, а уже сука. Услышав это, Молчанов засиял, будто надраенный до блеска самовар в школьном музее. «Тварь», — подумал Лавр, пряча покрасневший кончик носа в учебнике. С того совместного принудительного купания на злополучной вечеринке они так ничего и не решили. Потому что решать было нечего. Для остальных ситуация не выглядела чем-то из ряда вон — Лёха нажрался, по обыкновению вывел Снежинкина из себя, получил пизды, чуть не утонул. Милые бранятся, только тешатся. Лавр тоже старательно убеждал себя, что для него тут не было ничего сложного. К нему пристали — он дал отпор. Для Алексея же… Чёрт его знает, что у него там в пустой башке, кроме завывания ветра и кипящих тысячей градусов гормонов. Ах, точно. У Алёшеньки там еще «талант». Благодаря врождённому чувству прекрасного данного индивида с самим заданием они возились недолго. Лавр быстро накидал текст для доклада, отшлифовал, довёл сей исторический опус до уровня чего-то написанного академическим языком, а Алексей в свою очередь занялся презентацией. Титульный слайд за его авторством лишний раз доказывал, что чувство прекрасного у него крайне специфическое:

₊✩‧₊˚౨ৎ˚₊✩‧₊Сталинградская Битва₊✩‧₊˚౨ৎ˚₊✩‧₊

Как и чувство юмора. Переделывать за ним презентацию Лаврентий не стал. Только Паулюсу рожки на фото приделывать не разрешил. — Колбасу будешь? Хорошая. Маманя вчера купила, а Федя уже почти всю сожрал. Он вообще как хомяк, всё тащит, что не приколочено. Как с голодного края. На стол перед Снежинкиным поставили кружку с ароматным чаем. Лёша не садился, всё крутился вокруг, изображая радушного хозяина и предлагая то, сё, пятое, десятое. Лаврентий уставился на керамическую лилию, безмолвно интересуясь у цветка, а в чём тут подвох. Все же знают значение эвфемизма «останься на чай». Молчанов предложил. Лавр остался. И теперь, вместо выяснения отношений и… чего-то там, они действительно пьют чай. Или он неправильно понял предложение «колбасы»? Нет, это было бы уже слишком. В словах Алексея акцент слышался на прожорливости младшего брата, а не на предполагаемом фаллическом символе. Лаврентий поднял глаза. Молчанов уселся напротив него, подперев щёки руками, и светился глупой улыбкой. Возможно, «колбаса» всё-таки имела место быть. — Нет, спасибо, — пробубнил Снежинкин, ухватившись за кружку. — Не голодный. — Да ты никогда не голодный, — фыркнул Лёша. — Ничего не жрёшь, одни кожа да кости. Откуда только силы берутся? — Тренируюсь. — Верю, — Молчанов откинулся на спинку стула и очень громко отхлебнул из своей кружки. — Нормально ты мне в тот раз вмазал, базару нет. Я думал, ты только смычок в жопу можешь засунуть. «Смычок, — повторил про себя Лавр, чувствуя, что его начинает немного потрясывать. — В жопу». Тут точно было что-то не так. Или нет. В любом случае… — Я умею обращаться с инструментом, — вслух проворчал Снежинкин. Для любого музыканта подобное прозвучало бы как оскорбление. Инструмент — это святое. Молчанов снова улыбнулся своей противной улыбочкой. Или не противной. Обычной, нормальной. Широкой, выставляя зубы напоказ. В пробивающихся сквозь занавеску лучах весеннего солнца его светлые патлы переливались тёплым блеском. — Как скажешь, маэстро. Лавр открыл рот. Он хотел что-то сказать, что-то прояснить, возможно, объясниться самому. Нет, не так. Чётко обозначить свою позицию, потому что Снежинкины не объясняются. Они заявляют. Но вдруг хлопнула входная дверь. В прихожей послышалась неаккуратная возня, кто-то скинул кроссовки и бросил их в стену. — Лёха, ты за компом?! Сваливай, сейчас моя очередь, ты обещал вчера! Лаврентий с интересом обернулся на голос. В дверном проёме появился мальчишка лет двенадцати. Сразу видно — Молчанов младший. Хитрые глаза, светло-русые волосы, но лицо самую малость умней, чем у брата. — Чё барагозишь? — спросил Алексей с интонацией, которую Лавр никогда от него не слышал. — Не видишь, гости у нас? Ты где шатался вообще? Снежинкин уставился на Федю. Федя на Снежинкина. Без враждебности, но с недоумением. — Гулял. А где Марат? — А чё тебе Марат? Дома он. При чём тут Ахмадулин Лавр понял не сразу, но дошло до него быстро. Значит, вот кто ходит к Молчановым чаще всего. Настолько часто, что присутствие кого-то другого уже распознается Федей, как нарушение привычного уклада. «Птички-неразлучники, блять.» Федя подошёл ближе и протянул руку, как маленький мужчина. — Федя. — Лавр, — Снежинкин пожал протянутую ручонку в ответ. — М-м-м… Мальчишка промычал нечто, что выдавало узнавание. — Так это ты новый Лёхин кореш? Лаврентий искоса глянул на Молчанова с немым вопросом: «Кореш, серьёзно? Вот так ты это называешь?», но тот в ответ лишь пожал плечами, мол, «А как иначе?» Иначе действительно никак. — Вроде того, — кивнул Лавр. — Подружились недавно. Федя посмотрел на него. Снежинкин и не догадывался, что дети умеют так внимательно смотреть на что-то, кроме скинов в компьютерных играх. Что конкретно его смутило — внешность или интонация — сказать было сложно. — Понятно… — Так, ты чё тут уши греешь? — запоздало вмешался Алексей. — Иди вон лучше срач у себя под кроватью разбери, людей домой водить стыдно. Тебе мама когда сказала убраться? Это надо было сделать еще позавчера! — А ты много кого водить к нам в комнату собираешься? — Получишь сейчас. — Я маме расскажу. — Я про тебя тоже кое-что расскажу. Например, про твой электронный дневник, который «не открывается», а если я ей помогу, откроется как миленький. Исчерпывающий аргумент. С грубоватой, но плохо скрываемой нежностью потрепав брата по волосам, Алексей выпроводил его вон. Федя не упустил шанса напоследок показать ему средний палец и под злобный взгляд старшего скрылся в комнате. Молчанов, пожалуй, первый раз на памяти Лаврентия тяжело при нём вздохнул. — Противный шибзик, да? — Обычный, — невольно усмехнулся Снежинкин. — Не знал, что ты такой строгий. Он развел руками. — А кто, если не я? Бати нет, дедов нет, дядька помер года три назад. Мамка с ним сюси-пуси, в жопу дует. Лаврентий молча смотрел на него. Лёша не смотрел в ответ — он уставился в свою кружку с одуванчиками и зачем-то помешивал давно уже размешанный чай. Продолжения не последовало. — Ясно, — произнес он наконец. — Хуясно, — подытожил Алексей. — Ты не думай, что мне не похуй. Мне, типа… Похуй. У всех так. Ну, кроме вас с Ромашкой, но у него батя даже не батя, а хрен пойми что, так что почти не считается. — У меня… Хм. Лавр не стал договаривать. Во-первых, его не спрашивали, а просто упомянули, так что он не обязан отвечать. А если бы и спросили, то всё равно не ответил. Молчанов поднял голову. — Что у тебя? — Ничего. Я говорил, что мой отец ебанутый. Лёша кивнул. — Помню. Разговор естественным образом сошёл на нет. Всегда так. Кто-то что-то ляпнул, и всё посыпалось. Лаврентий допивал чай, ожидая, что Алексей попытается как-нибудь сгладить неловкость, но он задумчиво молчал, вгрызаясь в овсяное печенье. Пришлось брать дело в свои руки. Хотя он мог бы просто уйти. — Лаура тоже пытается меня строить. Как ты Федю. — А? — Молчанов удивленно хлопнул глазами. — С чего бы это? Вы же двойняшки. — Она старше на несколько минут. Считает, что… это даёт ей право. Послышалось что-то похожее на смешок. Алексей хрюкнул в кружку, до того откровение показалось ему забавным. — Не смейся, — нахмурился Лавр. — Это ужасно на самом деле. Ей всегда нужно знать, где я, с кем я и чем занимаюсь. Овца, блин. — Ха-ха… — он прикрыл рот рукой, но не мог перестать хихикать. — Ты прямо кавказская пленница. А твою честь она бережет? Ухажёрам морду чистит, и всё такое… — Я не буду это обсуждать. Это значило «да», и ответ считывался. Молчанов снова прыснул в кулак. — У вас же наоборот должно быть. — У нас? Он потрогал нос, непрозрачно намекая на шнобель Лавра. Снежинкин закатил глаза. — Я натравлю на тебя Лауру. — Боюсь! — скрипнув по полу, Алексей нагло подвинул стул ближе. — Покажи свою защитницу. Мне теперь интересно, что там за горячая женщина. — Не называй мою сестру «горячей». — Ревнуешь? На этот раз Лаврентий не решился ответить, но его сдвинутые брови говорили сами за себя. Молча выудив телефон из кармана, он быстро нашёл их совместное с Лаурой фото, где близнецы по меркам Снежинкиных кривлялись и дурачились. На самом деле оба сдержанно улыбались. Алексей прокомментировал внешность Лауры с присущей ему непосредственностью: — Пиздец, это ж ты, только с сиськами! Лавр не стал спорить, потому что, во-первых, спорить с Молчановым было бессмысленно, а, во-вторых, сравнение, несмотря на вульгарность, он нашёл на редкость точным. — У мамы… эм, сильная генетика. В тему Лаврентий показал и её. Затем своих нескончаемых дядь и тёть, очень старых бабушку с дедушкой и кузенов, запечатленных на фоне горных пейзажей солнечного Сакартвело, куда мама возила близнецов каждое лето. Лёша сказал, что это мило. Лавр назвал бы это не «милым», а здоровым отношением к корням, но формулировка тут была и не важна. Важно было то, что в кружку с цветочками еще не раз налили чай за этот день, а Снежинкин покинул дом Молчановых только когда получил звонок с нервным: «Где ты шляешься, баран?» от сестры. Уходя, Лавр заметил, что с цветочками в этой квартире были ещё и обои во всех комнатах.