Встретимся на каникулах?

— Записываем… Записываем, значит… — в классе раздался длинный, громкий зевок. — Чертим табличку «Внутриполитические реформы, проведенные под руководством Лаврентия Павловича Берии». Пишем в первый столбик: указ «Об амнистии» тысяча девятьсот пятьдесят третьего года… Восемь утра. Понедельник. Конец апреля. Десятый класс. И ебаный Лаврентий Палыч Берия. Алексей пытался найти в своей тяжелой и буйной голове хотя бы одну причину, по которой он должен находиться в это конкретное время в этом конкретном месте и потреблять конкретно эту информацию, но на ум не пришло ничего. С бледненькой проекторной доски на него с полуулыбочкой поглядывал мужичок — лысенький, с густыми бровями, крючковатым носом и в круглых очечках. Ничего путного мужичок не подсказал. А жалко. — Руководство советским атомным проектом было возложено на Лаврентия Берию в августе тысяча девятьсот сорок пятого года… Краем уха он продолжал ловить едва разборчивое бормотание училки — молодой практикантки, читающей лекцию с презентации. Имя бы её Алёша с радостью запомнил, был бы у юной преподавательницы повнушительней бюст и посимпатичнее личико, а пока обходился старым добрым «Извините». Краем же глаза он пробежался по классу. Удивительно, но заявились почти все — диковинка. Маратка, Ромашка, Рафик, Тоха, Вовка, Червяк… Даже Аркаша почтил присутствием. Впрочем, если так подумать, то ничего удивительного. Классрук в пятницу всем таких пропиздонов вставил, что теперь неявка даже на физру грозила расстрелом, линчеванием, химической кастрацией, звонком родителям, и всё это в произвольном порядке — Филипп Михалыч в последнее время лютовал. Довели старика, звереныши. «Чтоб я еще взял целый класс пацанов… Да никогда в жизни! — постоянно повторял он, после очередной выволочки своих балбесов. — Молчанов, ну ты же у них заводила! Мозгов-то есть хоть капля, или последнее серое вещество прокурил? Тебе семнадцать лет — взрослый парень! А ведешь себя… Как хрен пойми кто, Господи прости!» То, что в его башке есть какое-то серое вещество, Алёша Молчанов, конечно, когда-то слышал, но давно забыл. И вообще о механизме функционирования своих органов как-то мало задумывался, не упёрлось ему это в хуй. Зато в хуй ему иногда упиралось кое-что другое. — В тысяча девятьсот сорок четвертом году Лаврентий Берия утвердил «Инструкцию о порядке проведения выселения чеченцев и ингушей»… Например, Лаврентий. Но не Берия, Боже упаси. Вроде бы бесцельно скользя по классу, глаза Алексея в сотый раз уперлись в угол на последнем ряду. Там, наслаждаясь гордым одиночеством, за самой высокой партой сидел парень — уродец, каких поискать. Весь он был какой-то длинный, угловатый, с виду хлипкий. Бледный, как упырь из хуевого ужастика, и с огромным носом, как у орла. Бровями чем-то напоминал мужичка с проекторной доски. Лаврентий. Лаврентий Снежинкин. Лавр. Павлович или нет — Алексей забыл, хотя в каких-то классных списках должен был видеть. Снежинкин, как и большинство, ничего писать не торопился. Одной рукой, из остатков приличия прикрывшись учебником, копался в телефоне, другой вертел ручку в тонких пальцах. Длинных, костлявых, будто бы на них совсем не было кожи, а этот дистрофик косплеил моба-скелета из видеоигры. По вечерам, представляя эти пальцы вокруг чего-нибудь похожего на несколько сложенных друг с другом ручек, то есть, хуя, Алексей очень любил сладостно наяривать. Ну, вот такие у него развлечения. Кто без греха, пусть первый кинет в Молчанова камень, и получит булыжником в ответ, а то совсем охуели. Дрочить на одноклассников законом пока что не запрещено. И пока не запретили — надо действовать. — Молчанов! — вдруг подала голос практикантка из-за стола. — Снежинкин не картина, чтоб на него так смотреть. На моих уроках будь добр другим Лаврентием проникаться. Сюда смотрим и слушаем, что я говорю. И специально купленной для того, чтобы быть «на одной волне» с учениками так называемой «пикми-палочкой» она указала в сторону проекторной доски. Класс мгновенно пришёл в движение. Завертелись туда-сюда головы, послышался гогот. Снежинкин поморщился и демонстративно уткнулся в учебник, хотя весь урок они смотрели презентацию. Сам Алексей не повёл и бровью. — Извините, но нет, — он игриво подмигнул Снежинкину. — Товарищ Берия не совсем в моём вкусе. Староват уже. А Лавр вон, в самом соку. Как говорится, хочешь что-то спрятать — положи на видное место. Пацаны захихикали пуще прежнего, неожиданно проснувшийся сосед по парте Алексея — рыжий парень по имени Ромашка — шутливо толкнул его в плечо. Снежинкин закатил глаза. Практикантка постучала пикми-палочкой по доске. — Филиппа Михайловича позвать? — Не надо. Он не одобряет наши… э-э-э… отношения… Ай! Что-то прилетело ему по морде. По полу покатилась ручка. Надо сказать, очень меткий бросок. Потирая пылающую щёку, со своей последней парты первого ряда, Молчанов повернулся в сторону предполагаемого нападавшего и оказался прав. Снежинкин каким-то чудесным образом перебросил снаряд через пацанов на среднем ряду и теперь невозмутимо смотрел Алексею прямо в глаза. Не говоря ни слова, но всем видом выкрикивая: «Схавал, сука?» От такого искреннего презрения, что читалось в его ледяных глазах, у Алёшки подкашивались коленки. — Так! — практикантка снова замолотила по стене указкой. — Лаврентий, что ты делаешь? А если в глаз? — Тогда он стал бы пиратом, — фыркнул Снежинкин. — Я бы выбрал не вилку, Лавруша! — притворно завопил Алексей. Терпение молодой преподавательницы лопнуло. Пикми-палочка указала на дверь. — Вон. Оба. И выясняйте свои отношения в коридоре, а не на моем уроке! Что ж, баба с возу — кобыле легче. Молчанов такому раскладу оказался только рад. Они вдвоем. В пустом коридоре. Лавр будет на него ругаться. Заебись! Он встал, быстренько собрал манатки — огрызок ручки и взятый у Ромашки пустой листок — хлопнул по плечу соседа по парте, отсалютовал Маратке, поклонился восхищенной публике и удалился вон с чувством выполненного долга. Лаврентий просто молча вышел, не вступая в спор с педагогом — ему, видно, тоже на Берию было до пизды. Уже в дверях они столкнулись плечами, якобы случайно, но не без подачи Молчанова. По пути Алексей ловко выудил из кармана смартфон, чтобы удостовериться, что с его лицом всё в порядке. Налипло, может, чего или ручкой мазануло. Нет, конечно, он знал, что хоть где-то не проебал в генетическую лотерею — Молчанов был типичным «Алёшкой», прям сказочный добрый молодец и мечта семиклассницы. Ровный нос, всегда румяная кожа, хитрые зелёные глаза. Правда губы вечно обкусанные, и криво постриженные светлые волосы совсем не складывались в причёску. Ну, это ничего. Показательная небрежность, мол, натуральная красота. Только вот он не знал, считает ли его красивым Лавр. Вдруг уродцам других уродцев подавай? Или… «Ой, да в пизду», — подумал Лёша, осознав, что слишком долго смотрит на свое отражение в темном экране в поисках недостатков. Варианта, что Снежинкин парнями в таком плане вообще не интересуется, естественно, не предусматривалось. По нему было… Ну, видно. Или Алексей очень хотел это видеть. Лаврентий кинул свой чёрный рюкзак на подоконник так, что задрожали стёкла, запрыгнул туда следом, прислонившись спиной к окну, и уткнулся огромным шнобелем в мобилу. Молчанов даже расстроился. Обычно Снежинкин пытался его треснуть, задеть, пнуть, обозвать тупорылой, безмозглой свинотой — и это были лучшие моменты в его жизни. А теперь сел и сидит. Алексей неловко встал рядом, переминаясь с ноги на ногу. — Э-э-э, Лавр? Снежинкин не удостоил его взглядом. — Что? — Ну, ты, эт самое… Не дуйся, ок? Я ж не над тобой смеюсь, или че-то типа, а над… Собой, короче. Да. Не в смысле, что ты пидор, или я пидор, а это… Ну, прикол. Вообще, Молчанов, совершенно не оправдывая потенциально говорящую фамилию, отличался достаточным красноречием, когда дело касалось пошутить, потроллить, похихикать или заверить маму, что это пацаны курили, а он рядом стоял, хотя предложение покурить в ста процентах случаях исходило именно от него. Но когда дело касалось разговора один на один со Снежинкиным… Тут было тяжко. Все слова улетучивались из мозга в никуда вместе с дымом, пагубно влияющим на количество пресловутого серого вещества. Лавр медленно поднял глаза. Алексею стало так холодно, словно он целый час подряд смотрел в самую глубь морозилки. — И ты считаешь, что это смешно? Молчанов тяжело сглотнул. — Ну… Все смеются, типа. Значит, смешно. — Мне не смешно. — Значит, не смешно. И энергично закивал, будто будто бы только что услышал истину в последней инстанции. — Всё, всё, не буду больше! — для пущей убедительности Алёша замахал руками перед собой. — Ноу хомо, бро! Я ж не гондон какой-то, я с седьмого класса никого не травлю и не издеваюсь! Никакой токсичности! На самом деле с восьмого, но Лаврентий перевелся к ним только в девятом, так что ему о подробностях знать не обязательно. Снежинкин удивленно приподнял брови, а затем уставился на него с явно выраженным скептицизмом. — Ты шутишь? — Нет! — Алексей уже бесцеремонно плюхнулся рядом, попутно скидывая свой рюкзак куда-то на пол. — Я ж говорю, больше никакого буллинга. Повзрослел, понимаешь? Исправился там, осознал ошибки… Нет, и еще раз нет. Молчанов просто запаниковал. Если Лавр реально обидится и начнет его игнорировать — это будет катастрофа. Нужно было срочно менять тактику. На какую конкретно он пока не придумал, так что нёс всё то, что от него, вероятно, хотели слышать. Лаврентий хмыкнул себе под нос и вновь уткнулся в телефон. Алёшкины клятвы остались без ответа. Вот обязательно быть таким… таким… Таким ебучим козлом?! С одной стороны, это, конечно, весело и очень интересно — загадку по имени Лавруша Снежинкин попробуй разгадай, а с другой — хрен поймешь, что у него там в голове, кроме колких фразочек, пассивной, агрессии и, о Боже, блять, скрипочки. Да, Лёша знал, что Лавр играет на самом гейском инструменте в мире. Откуда? От верблюда. Спасибо его очень хорошей маме, которая вела открытую страничку в соцсетях. И это ни капли не сталкинг. Он просто… осведомился. Может, сказать об этом? Типа: «Эй, Лавр, у тебя очень красивая мать. Такая же худая, носатая и…». Фу, нет. Совсем не то. По всем фронтам. Абсолютно по каждому. Алексей усиленно думал, что давалось ему с немалым трудом, одновременно с этим принимая нехитрую попытку диверсии, а именно проникновения в… личное пространство Снежинкина. Сначала он незаметно двинулся, оставляя между ними расстояние в локоть. Потом в пол локтя, в четверть, в ладонь, в половину ладони… Лавр не реагировал. Но и не отодвигался. Прогресс? Прогресс. — А тебя, ну… Реально в честь этого Берии назвали? — ляпнул Лёша, чтоб хоть что-то ляпнуть. — Типа, я не знаю ни одного Лаврентия, кроме тебя и этого чела. Снежинкин тяжело вздохнул. — Мой отец — ебанутый старый хрыч с кошмарным чувством юмора и сомнительной политической позицией, — совершенно спокойно произнёс он. — Думаю, он вполне мог меня назвать в честь него. Но, насколько я знаю, это имя мне придумала мама в честь моей сестры. — Чё? — Мы двойняшки. Лавр и Лаура. Это одно и тоже имя, просто в разных формах. Алексей произнес задумчивое: «А-а-а…». На самом деле, он уже знал, что у Снежинкина есть сестра, всё с той же страницы матери, но никогда не находил между их именами связи. — Круто, — кивнул Молчанов. — Тебе идёт. Имя, в смысле. Необычное. — Обычное. — Ой, да не пизди. Лавр поднял голову и, пиздец, посмотрел прямо на него. В глаза, прям туда, в самую душу! Молчанов с перепугу зенки вытаращил, но не нашел, что сказать. Он палился. Сильно. Плохо это или хорошо — пока не понял, но ничего с делать с собой не мог. Снежинкин молчал долго и, когда уже был готов что-то сказать, даже приоткрыл тонкие, бледные губы, в уши им заорал звонок. Школьники посыпались из кабинетов лавиной. «Блять, — стиснул зубы Лёша. — Надо что-то придумать…» Идея пришла быстро. — Пойдешь с нами в туалет? — Зачем? — Как зачем? — натужно усмехнулся Молчанов. — А зачем на переменах ходят в туалет? — По нужде? Алексей спрыгнул с подоконника, подхватывая рюкзак. — Курить пойдешь с нами или нет? Лавр посмотрел на него с лёгким недоумением. — С чего ты решил, что я курю? — Ай, не притворяйся, — он махнул рукой. — Я ж видел. Только за забор школы выходишь — сразу сигу в зубы. — То есть, ты за мной следишь? Молчанов опешил. Это вообще не то, что он хотел сказать, и ни черта он не следил! — Я просто видел! У нас всего две калитки и… Лёша начал было оправдываться, потому что у школы реально всего две калитки, из которых уходят ученики, но быстро заткнулся, потому что услышал… смешок. Ёбаный Снежинкин посмеялся, причем посмеялся над ним и над таким тупым совпадением! Провал. Теперь Лавр думает, что он псих. Но, с другой стороны, он же посмеялся, так что… — Я курю только сигареты, — сказал Лаврентий, вставая с подоконника и закидывая на плечо рюкзак. — В туалете сработает сигнализация. А этих ваших… дуделок у меня нет. — Так я тебе дам! — поспешил заверить Молчанов. — Дам тебе… свою дуделку… Он понял, как это звучит, и звучит это настолько плохо, что точно надо ляпнуть, а то такой прикол пропадет, через полсекунды. Но не остановился. Снежинкин поморщился. — Дашь мне… — повторил Лаврентий. — Свою дуделку…? — Да. Дам тебе. Свою дуделку. — Покурить…? — Если попросишь. О, как это было отвратительно и нелепо, аж до скрипа зубов. У кого угодно, только не у Алёши, потому что это была его типичная шутка, самая что ни на есть образцово-показательная. Но она была сказана не на публику. Не для других, а для одного лишь Снежинкина, поэтому прозвучала как-то по-другому. Лавр скрестил руки на груди. — Хорошо, — бросил он, будто бы так и надо. — Покурим. Внутри Молчанова заискрился фейерверк. Он завел руки за спину, скрывая потеющие ладони, покачался на пятках туда-сюда, и посмотрел куда-то в сторону, но никак не в лицо Снежинкину. «Покурим, значит…» — Эй, Лёха! Оба почти синхронно повернулись на звук и увидели, как из кабинета толпой рванули задержавшиеся одноклассники. Как самый мелкий и шустрый, Ромашка выскочил впереди планеты всей, за ним, попутно роясь в рюкзаке, шагал Марат, а в хвосте устало плёлся Рафик. — Чё встали, голубки? — окликнул их Рома. — Идёшь, Лёх, нет? Марат вырос у рыжего за спиной и продемонстрировал неприличный жест, непрозрачно намекающий на акт мужеложства. — Там сейчас все кабинки займут, торопитесь. Рафик промолчал. Он всегда молчал — фишка такая. Вместо слов, он просто потянул товарищей за капюшоны толстовок в сторону туалета. — Догоняй! — выкрикнул Ромашка напоследок. — И гондонов не забудь! — подначил Марат, не взирая на обилие детей в коридоре. Молчанов прокричал им в ответ: — Вы там уже будете! Лаврентий из-под нахмуренных бровей глянул сначала на удаляющуюся компанию, затем на Алексея. И скривился. Опять. — Ты зовешь меня курить… с этими бабуинами? Бабуины… Такое элегантное слово, что Алёше оно никогда не приходило в голову. Обычно он звал своих друзей по-разному: утырки, уёбки, долбоёбы, конченые… Но бабуины звучали свежо. Стоило попробовать. — Да. А чё? — Ты обещал без буллинга. — А это разве буллинг? Тут было долго и сложно объяснять. Где заканчивается одно, где начинается другое. За что Лёха бил в морду, что культивировал сам. Что скрывал, на что намекал, что говорил в открытую. Мантру про «видное место» он повторял себе по пять раз на дню, и надеялся, что Лавр поймет его без слов. И Снежинкин, кажется, понял. Лаврентий коротко кивнул. Больше себе, чем ему. — Ты доиграешься, — сказал он и направился в сторону туалета. Молчанов догнал его быстро. — С чем? — В туалете вас когда-нибудь спалят и поставят на учёт. — А-а-а… Алексей его тоже понял. Наверное. Скорее всегда, но не до конца. — Да похуй, — отмахнулся Молчанов. — Я на учете с шестого класса стою. — Криминальный авторитет… — Ага. Всю столовую тут держу. Лавр снова едва слышно и максимально сухо хихикнул. Пробираясь через толпу ссущихся от страха перед таблицей умножения детей, они зашли в туалет вместе. Там Рафик уже одним своим присутствием согнал с подоконника патлатых восьмиклассников. За ничтожные десять минут перемены, юные джентльмены накурили так, что туалет стал напоминать парилку с запахом химозной виноградно-клубнично-банановой дряни. Сигареты действительно смолил только Лавр, но это не помешало ему худо-бедно влиться в разговор о том, какая же эта практикантка всё-таки сучка, а Филипп Михайлович на следующем уроке проведет массовый расстрел, узнав об очередной выходке Молчанова. Возможно, вдохновляться классрук будет деятельностью товарища Берии.