Единственное исключение Лорда.

Волан-де-Морт медленно откинулся на спинку массивного кресла. В его глазах застыло выражение, которое Гарри никогда раньше не видел: пугающая смесь триумфа и холодного, почти расчетливого любопытства. — Ты ведь уже начал догадываться, не так ли, Гарри? — Лорд произнес это почти ласково, но в его шепоте чувствовался яд. — Ты мой крестраж. Грейнджер оказалась весьма… разговорчивой. Тебе следовало слышать, как она кричала, когда сыворотка правды начала выжигать её сопротивление. И видеть лицо рыжего — он выглядел так, будто готов был вырвать свои глаза, лишь бы не видеть этого. Гарри почувствовал, как к горлу подступил ком. Его друзья… они прошли через ад из-за него. — Но дело не только в этом, — продолжил Том, постукивая бледным пальцем по столу. — Я заглянул в архивы. Перечитал пророчество более внимательно и нашел ту часть, которую твой любимый Альбус так заботливо скрыл от нас обоих. У него было продолжение, Гарри. Послушай: «И ни один не сможет убить другого, не уничтожив при этом собственную искру. Но если Темный Лорд признает Избранного своим продолжением, они сольются в единство, и не будет связи крепче ни у кого из мертвых или живых. Тьма преклонит колено перед своим Светом, и Свет найдет свой покой во Тьме». Гарри сидел, вцепившись в подлокотники кресла. Информация обрушилась на него, как лавина, но мозг отказывался её обрабатывать. — Ну и что? — выплюнул он, тяжело дыша. — Это просто слова. Ты всё равно убийца. Лорд тяжело, почти по-человечески вздохнул. Этот жест в исполнении монстра выглядел более пугающе, чем любой крик. — Ну и то, Гарри, что я не могу тебя убить. В тебе частичка моей души, самое ценное, что у меня есть. И теперь, когда я знаю об этом пророчестве… я принимаю решение. Я беру опекунство над тобой. — Нет! Ни за что! — Гарри вскочил, опрокинув стул. Его трясло. — Я лучше сгнию в той темнице, чем стану твоим… подопечным! — Сядь на место, — голос Лорда стал стальным. — Тебе выгодно согласиться. Подумай своей гриффиндорской головой хотя бы раз. Он начал загибать длинные, костлявые пальцы: — Во-первых, я не смогу причинить тебе вреда. Любое проклятие, направленное в твою сторону, вернется ко мне вдвойне. Мы связаны магической петлей. Во-вторых, я обеспечу тебе защиту, которую не даст ни один Орден Феникса. У тебя будет дом, лучшее питание и безопасность. В-третьих, твои друзья. Если ты подпишешь бумаги, Грейнджер и Уизли получат свободу. Я даже… — Лорд поморщился, — найму для тебя лучших учителей. Гарри замер, глядя на него с недоверием. Волан-де-Морт продолжал, его голос звучал всё более убедительно. — Я помогу с реставрацией Хогвартса. Мы заключим официальное перемирие. На бумаге я буду твоим опекуном до твоего 21-летия. Для министерства и общества это будет выглядеть как акт «великодушия» победителя, никто не поймет истинной причины нашего родства. Ты будешь жить почти обычной жизнью: учиться, играть в квиддич, гулять с друзьями… Лорд сделал паузу и хищно улыбнулся. — Разве это не то, о чем ты мечтал? Мир без войны, живые друзья и… защита. Тебе просто нужно признать мою власть над твоей жизнью. Гарри стоит перед столом, его сердце бешено колотится. С одной стороны — ненавистный враг, который пытал его друзей, убил близких. С другой — возможность вернуть Хогвартс, спасти Рона и Гермиону и прекратить бесконечные смерти. Цена — свобода, принадлежащая самому Темному Лорду. Гарри стоял перед массивным столом, сжимая кулаки так сильно, что костяшки пальцев побелели, напоминая холодный мрамор отделки кабинета, а коротко обстриженные ногти до боли впивались в ладони, оставляя на них багровые полумесяцы. Воздух в комнате казался наэлектризованным, густым, пропитанным ароматом старого пергамента и едва уловимым, металлическим запахом темной магии, которая исходила от Лорда невидимыми, тяжелыми волнами. — А если я откажусь? — голос Гарри прозвучал глухо, надтреснуто, в нем слышалось отчаяние человека, который стоит на краю бездны и заглядывает в её бездонную, равнодушную утробу. Волан-де-Морт не шевельнулся, но выражение его лица, и без того лишенного человеческой мягкости, окончательно превратилось в застывшую маску из мертвого белого камня. Его алые глаза, напоминавшие два разреза в самой ткани реальности, сквозь которые проглядывало инфернальное пламя, медленно сузились, фиксируя каждое мимолетное сокращение лицевых мышц юноши. — Тогда ты вернешься в темноту, Поттер, — произнес он, и этот шепот был подобен шороху сухой чешуи по надгробной плите, проникающему под кожу и заставляющему кровь застывать в жилах. — Ты будешь гнить в этой темнице в абсолютном, звенящем одиночестве, пока само время не превратит твой разум в труху. Твои друзья… они умрут. Но не сразу. Перед тем как я милостиво позволю их сердцам остановиться, они пройдут через такие круги агонии, по сравнению с которыми «Круциатус» покажется ласковым материнским поглаживанием. Я заставлю их молить о смерти как о величайшем благе, и последним, что они увидят, будет мой лик, в то время как ты будешь бессильно биться о стены своей клетки. Гарри почувствовал, как к горлу подступила тошнота, а сердце пропустило удар, отдаваясь в ушах тяжелым, набатным гулом. Картина страданий Рона и Гермионы, нарисованная этим ледяным голосом, была настолько отчетливой, что он почти услышал их крики. — А вдруг ты их уже убил? — выпалил он, и в его зеленых глазах, затуманенных усталостью, вспыхнула искра лихорадочного подозрения. — Я должен знать, что они живы. Я не подпишу ни одной бумаги, пока не увижу их своими глазами, пока не удостоверюсь, что они дышат. Лорд медленно склонил голову набок, и этот жест, странно птичий и неестественный, подчеркнул его пугающую грацию. Губы растянулись в жуткой улыбке. — По рукам, — выдохнул он, и в этом согласии чувствовалась тяжесть векового договора. — Сегодня ты лично убедишься в том, что твои спутники всё еще пребывают в мире живых. Я не привык разбрасываться ценными заложниками, когда они могут послужить столь высокой цели. Гарри сглотнул горькую слюну, чувствуя, как магическая петля на его шее затягивается всё туже, превращаясь из удушающей веревки в шелковую нить, которая, тем не менее, держала крепче стали. — Я еще раз подумаю над всем этим… — произнес он, стараясь придать своему голосу твердость, которой не чувствовал внутри. — Соглашайся, Гарри. У тебя нет иного пути, который не вел бы к братской могиле, — Волан-де-Морт плавно поднялся со своего места, и его черная мантия, сшитая из тяжелого шелка, который, казалось, не отражал свет, а поглощал его, окутала его фигуру, словно живая тень. — Но пока что иди. Люциус ждет за дверью; он покажет тебе твою новую комнату. Она будет более… соответствующей твоему новому статусу. Скоро обед. Домовики проводят тебя в столовую, когда всё будет готово. И помни, что сразу после трапезы я исполню свое обещание и покажу тебе твоих друзей. Гарри медленно повернулся, чувствуя на своей спине пронзительный, изучающий взгляд Лорда, который, казалось, прошивал его насквозь, заглядывая в самые потаенные уголки его измученной души. Когда он вышел в коридор, Люциус Малфой, чья аристократическая бледность теперь граничила с прозрачностью, молча указал ему направление. Они шли по бесконечным галереям поместья, мимо рыцарских доспехов, которые, казалось, следили за ними пустыми глазницами забрал, мимо тяжелых гобеленов, изображавших сцены охоты и древних ритуалов. Под ногами расстилались ковры такой густоты, что шаги тонули в них бесследно, создавая иллюзию передвижения по призрачному замку. В воздухе витал запах воска, дорогого парфюма и пыли, спрятанной в складках тяжелых штор. Гарри чувствовал себя странным пришельцем в этом мире извращенной роскоши. Мысль о том, что теперь он официально станет частью этой тьмы под эгидой «опекунства», вызывала у него дрожь, но в то же время обещание увидеть Рона и Гермиону давало ему ту соломинку, за которую он готов был ухватиться, даже если она была сделана из самого черного дерева Запретного леса. Каждое движение, каждый вдох в этом доме были пропитаны сознанием того, что его жизнь теперь — это тонко настроенный инструмент в руках мастера, который не терпит фальшивых нот. Люциус остановился перед высокой дверью из темного ореха, украшенной искусной резьбой в виде переплетающихся стеблей плюща. Его лицо оставалось бесстрастным, но в том, как он судорожно сжимал набалдашник своей трости, чувствовалось глубокое, почти осязаемое напряжение. Казалось, само присутствие Поттера в этом крыле дома наносило Люциусу физическую боль, оскорбляя его аристократическое чувство порядка. — Мы сейчас находимся в северном крыле поместья, — произнес Малфой, и его голос, холодный и ровный, эхом отразился от высоких сводов коридора. — Оно полностью принадлежит Темному Лорду. До этого дня сюда не дозволялось входить никому, кроме самых приближенных слуг. Теперь… — он на мгновение запнулся, и в его глазах мелькнула тень подавленной ярости, — теперь оно принадлежит и тебе тоже. Вот твоя комната. Спальня Лорда расположена чуть дальше по коридору, за поворотом. Думаю, он сам позже сочтет нужным показать её тебе. Люциус отвесил короткий, едва заметный поклон, больше похожий на судорогу, и стремительно удалился, не оглядываясь, словно спешил покинуть зараженную зону. Гарри осторожно толкнул дверь. Она открылась с тяжелым, неохотным скрипом, обнажая просторное помещение, залитое приглушенным дневным светом. Комната была неоспоримо величественной, обставленной с той изысканной, тяжеловесной роскошью, которая присуща старинным родам, но от неё веяло заброшенностью. Здесь не жили долгие десятилетия: тонкий слой серой пыли, похожий на погребальный саван, покрывал изящные изгибы мебели, привезенной явно из-за границы — судя по инкрустации из слоновой кости и необычному красноватому дереву. Тяжелые бархатные портьеры изумрудного цвета поглощали звуки, делая тишину в комнате почти осязаемой, давящей на барабанные перепонки. Гарри инстинктивно потянулся к карману за палочкой, желая сотворить хотя бы элементарное «Тергео», чтобы очистить пространство от этого затхлого налета, но пальцы нащупали лишь пустоту ткани. Острое чувство беззащитности вновь кольнуло его под ребра. Он был заперт в золотой клетке, лишенный своего главного оружия. Проходя вглубь комнаты, он миновал массивную кровать с балдахином и направился к высоким дверям балкона. Металлический засов поддался не сразу, он сопротивлялся, покрытый слоем окислившейся меди, но после сильного толчка двери наконец отворились, впуская внутрь поток свежего воздуха. Балкон был огромным, вымощенным белым камнем, который приятно нагрелся под лучами полуденного солнца. С этой высоты открывался захватывающий вид на регулярные сады Малфой-мэнора: идеально подстриженные лабиринты живых изгородей, сверкающие чаши фонтанов и павлинов, которые белыми пятнами медленно перемещались по изумрудным лужайкам. Погода была неестественно хорошей для этого времени года — небо казалось пронзительно голубым, лишенным даже малейшего намека на те грозовые тучи, что сгущались над судьбой Гарри. Он стоял у перил, подставив лицо теплому ветру, и ждал. Ожидание тянулось, как густая патока, пока тихий, едва слышный хлопок аппарации не заставил его вздрогнуть. — Хозяин Гарри Поттер, — пропищал маленький эльф в чистой наволочке с гербом Малфоев, низко склоняясь и едва не касаясь носом своих длинных пальцев. — Обед накрыт. Темный Лорд ожидает вас в малой столовой. Пожалуйста, следуйте за Тибби. Гарри молча кивнул, чувствуя, как в желудке завязывается тугой узел. Путь к столовой пролегал через анфиладу комнат, каждая из которых была мрачнее и величественнее предыдущей. Наконец, эльф распахнул перед ним двери в небольшую, но уютную залу, где в камине весело потрескивали дрова, а стол был накрыт на двоих. Волан-де-Морт уже сидел во главе стола. В дневном свете, проникающем сквозь высокие окна, его кожа казалась еще более бледной, почти прозрачной, а алые глаза светились мягким, но пугающим блеском. Он не читал и не рассматривал бумаги; он просто сидел, сложив свои длинные, паучьи пальцы в замок, и ждал. — Присаживайся, Гарри, — произнес он, указывая на стул по правую руку от себя. Голос его был лишен давешней ярости, он звучал почти светски, что пугало гораздо сильнее открытых угроз. — У нас впереди долгий день, и тебе понадобятся силы, чтобы выдержать то, что я собираюсь тебе показать. Гарри сел, стараясь не смотреть на человека, сидевшего рядом. Серебряные приборы холодили пальцы, а аромат запеченной дичи и свежих трав казался ему сейчас кощунственным. Начался их первый совместный обед — тихая прелюдия к официальному оформлению его невольного рабства. Обед проходил в странной, почти сюрреалистичной тишине, нарушаемой лишь тихим звоном серебра о тончайший фарфор. Волан-де-Морт ел крайне мало, почти не прикасаясь к своей порции, зато его взгляд, неотступный и изучающий, был постоянно прикован к Гарри. — Расскажи мне о Хогвартсе, — внезапно произнес Лорд, и этот вопрос, лишенный привычного яда, заставил Гарри поперхнуться глотком тыквенного сока. — Тебе действительно там нравилось? Или это была лишь иллюзия дома, созданная Дамблдором, чтобы крепче привязать тебя к себе? Гарри поднял глаза, и в его взгляде отразилось неподдельное потрясение. Он ожидал допроса о тайниках Ордена, о планах сопротивления, о местонахождении оставшихся сторонников, но никак не светской беседы об образовании. — Это… это был мой единственный настоящий дом, — тихо ответил Гарри, возвращаясь к еде и стараясь не смотреть в алые глаза. — Мне нравилось учиться… не всему, конечно. Но там были люди, которые стали мне семьей. — Учителя, — Лорд словно пробовал это слово на вкус. — Слагхорн всё так же собирает свою коллекцию «выдающихся» учеников? А Макгонагалл? Всё так же строга и непоколебима в своей верности старым идеалам? Гарри кивнул, чувствуя, как внутри нарастает странное, лихорадочное беспокойство. Волан-де-Морт спрашивал о мелочах: какие предметы давались Гарри сложнее всего, как проходили матчи по квиддичу, что он чувствовал, когда впервые вошел в Большой зал. В этих вопросах не было издевки — скорее холодный, исследовательский интерес человека, который пытается понять устройство сложного механизма. Но по-настоящему Гарри замер, когда голос Лорда стал еще тише и вкрадчивее. — А те маглы, у которых ты жил? Дурсли. Я видел обрывки твоих воспоминаний, когда входил в твой разум, пока ты был без сознания. Они ведь ненавидели магию. И тебя вместе с ней. Они держали тебя в чулане под лестницей, Гарри? Такое величие — и в такой жалкой конуре… Гарри замер, сжимая вилку так, что её зубцы едва не погнулись. Никто — ни Дамблдор, ни Сириус, ни даже Рон с Гермионой — никогда не спрашивали об этом с таким леденящим спокойствием, словно его детские страдания были лишь интересным фактом в биографии. Тот факт, что самый страшный темный маг столетия сейчас интересовался его жизнью в Литтл-Уингинге, вызывал у Гарри тошноту, смешанную с диким, иррациональным чувством, что его понимают. — Какое тебе до этого дело? — прохрипел он, отодвигая тарелку. — Ты ведь сам убил моих родителей. Ты — причина, по которой я там оказался. — Причина — в глупости Лили Поттер, решившей, что любовь сильнее смерти, — без тени эмоций парировал Волан-де-Морт, плавно поднимаясь из-за стола. Его высокая фигура на мгновение заслонила свет из окна, погрузив Гарри в тень. — Мы засиделись. Ты хотел убедиться в сохранности своих друзей. Пойдем. Лорд развернулся, и его мантия взметнулась, точно крылья огромной черной птицы. Гарри вскочил, едва не опрокинув стул, и последовал за ним. Страх за Рона и Гермиону мгновенно вытеснил все мысли о Дурслях и Хогвартсе. Они спускались всё ниже, туда, где роскошь верхних этажей сменялась сыростью и запахом гнили. Факелы на стенах вспыхивали сами собой при приближении Лорда, отбрасывая на стены длинные, изломанные тени. Каждый шаг давался Гарри с трудом: он боялся того, что увидит за следующей дверью, но еще больше он боялся, что это будет его последняя минута свободы перед тем, как он окончательно подпишет договор об опеке. — Помни, Гарри, — бросил Лорд через плечо, когда они подошли к массивной кованой двери подземелья. — Их будущее в твоих руках. Каждое твоё слово многое значит для них. Он взмахнул палочкой, и засовы с тяжелым стоном начали отодвигаться один за другим. Гарри задержал дыхание, впиваясь взглядом в открывающийся дверной проем. Он сделал шаг внутрь, и в тот же миг реальность вокруг него начала рассыпаться на острые, болезненные осколки. В ушах возник высокий, невыносимый звон, похожий на звук разбивающегося стекла, который заглушал даже его собственное прерывистое дыхание. Влага мгновенно обожгла глаза, застилая взор мутной пеленой, а горло перехватило так сильно, словно чья-то невидимая рука сжала его в железных тисках. Это всё из-за него. Каждая капля крови на каменном полу, каждый тихий стон, каждый синяк на бледной коже друзей — всё это было его виной. Если бы он был сильнее, если бы он был быстрее, если бы он не был тем проклятым «Избранным», которого Лорд так жаждал заполучить в свою коллекцию... Рон лежал на грязной, свалявшейся соломе, его лицо было землисто-серым, а рубашка, когда-то белая, теперь превратилась в багровое лохмотье, присохшее к глубоким ранам от «Сектумсемпры». Он тяжело и свистяще дышал, и при каждом вдохе его тело сотрясала мелкая, мучительная дрожь. Гермиона сидела рядом, привалившись спиной к мокрой стене; её густые волосы спутались и потемнели от пыли, а взгляд, обычно такой острый и живой, был расфокусирован и полон невыразимой, тупой боли. — Даю тебе пять минут, Поттер, — раздался за спиной ледяной голос Волан-де-Морта, который в этом подземелье звучал как приговор судьи. — Наслаждайся их обществом. Это привилегия, которую ты еще не заслужил. Лорд медленно отступил в тень коридора, его высокая фигура слилась с мраком, но Гарри кожей чувствовал его присутствие — он был там, незримый и всемогущий, точно паук, наблюдающий за тем, как его жертвы бьются в паутине. Гарри буквально рухнул на колени рядом с Роном, его руки дрожали так сильно, что он едва смог коснуться плеча друга. — Рон… Гермиона… — его голос сорвался, превратившись в жалкий, надтреснутый шепот. — О Мерлин, простите меня… пожалуйста, простите. Гермиона медленно, с видимым трудом повернула голову. Когда её глаза сфокусировались на Гарри, в них на мгновение вспыхнул ужас, смешанный с облегчением. Она увидела его — чистого, в шелковой рубашке, живого — и её губы, потрескавшиеся от жажды, дрогнули. — Гарри… — её шепот был едва слышным шелестом. — Ты… ты цел? Он… он ничего с тобой не сделал? Поттер почувствовал, как сердце обливается кровью. Она сидела здесь, изломанная, после пыток, и всё равно первым делом спрашивала о его благополучии. Это было невыносимо. Каждое слово было как удар ножом. Рон приоткрыл один глаз, мутный и покрасневший. Он попытался приподняться, но тут же со стоном повалился обратно, его пальцы судорожно скребли солому. — Не… не подписывай… Гарри… — прохрипел Уизли, выплевывая слова вместе с кровью. — Плевать на нас… не отдавайся ему… это ловушка… — Тише, Рон, молчи, — Гарри прижал ладонь к его лбу, чувствуя пугающий жар лихорадки. Его захлестнула волна такого концентрированного горя и ненависти к самому себе, что в глазах снова потемнело. Он смотрел на своих единственных близких людей и понимал: он не сможет выйти отсюда и оставить их здесь умирать. Он не сможет позволить Долохову коснуться Гермионы или Лорду закончить то, что он начал с Роном. Пять минут истекали, просачиваясь сквозь пальцы, как песок. Воздух в камере становился всё холоднее, а тень Волан-де-Морта в проеме двери начала медленно расти, предвещая конец их короткого свидания. Гарри обернулся к выходу, его лицо, искаженное мукой, теперь было полно страшной решимости. Он вытер слезы рукавом дорогой рубашки, которая теперь казалась ему саваном. — Я вытащу вас отсюда, — прошептал он друзьям, хотя они, казалось, уже проваливались в забытье. — Чего бы мне это ни стоило. Он поднялся на ноги, расправил плечи и сделал шаг навстречу тьме, где ждал его «опекун».