Добрые дети и переломы

      Кёртис оттолкнул его в тот день в коридоре. Но Хейден снова встал на пути. С глазами, полными сожаления, протянул пакет с купленным ланчем.       — Что это? — с желчью спросил шатен.       Брюнет опустил голову.       — Обед.       — Серьёзно?! — балагур выпустил гневный смешок от беспардонности этой подачки. — Ты думал, подсунешь еду — и что? — он заглянул в пакет, почти смеясь. — Исправишь всё фруктами и сникерсом?!       — Нет. Но я могу исправить то, что ты не поел.       Кёртис снова выпустил издевательский смешок, с ненавистью посмотрел на парня и сунул пакет назад.       — Не можешь, — отрезал он, заканчивая разговор.       Хейден остановил друга, преграждая путь. Пасмурные глаза заметались, брови хмурые, голос тихий, надломленный.       — Я не хотел, просто Джек…       Балагур экспрессивно вскинул руками:       — Х-ха! Конечно, блять, Джек!.. Какой же ты жалкий! Твой ебучий Джек не сделал мне и десятой от той больной хуйни, которую делал ты. Плевать мне уже на твои оправдания. Разбираться, кому ты врал больше, пытаться понять твой прогнивший мозг теперь просто унизительно, и я этим заниматься не собираюсь… Но за заботу о пустом желудке, конечно, спасибо, дружище, — он едко улыбнулся и снова обошел Хейдена.       Люди вокруг жадно наблюдали за развернувшейся ссорой.       — Кёртис, пожалуйста… — наплевав на посторонние взгляды, Хейден дотронулся до недвижных пальцев парня, переплетая их со своими.       Тот ошарашенно отдернул руку и с отвращением посмотрел на предателя. Его восприятие наконец похоронило свою наивность. Фостер есть и был ядом, один образ которого обязан вызывать рвотный позыв и отторжение. Кёртису пора было взрослеть и принимать реальность, а в реальности нет места воображаемым друзьям.       — Если тебе вообще знакомо слово «уважение» и ты хоть немного меня уважаешь — не прикасайся ко мне, не пытайся заговорить и, пожалуйста, больше не лезь в мою жизнь. Она тебя не касается.       На этом Кёртис ушёл. Оставил замолкнувшего парня под обстрелом из взглядов, с пакетом в руках, с билетами на несуществующую встречу и раскрошенным в крохотные осколки сердцем.       Хейден выполнил просьбу.       Он задерживался после уроков. Он стоял за собственной дверью до тех пор, пока с момента выхода Кёртиса не пройдет минуты. Фостер не попадался на глаза, но старался не упускать из виду балагура. После видео в столовой о нём узнало слишком много людей. Волчонок уже не мог быть гарантом безопасности, но он мог снова встать на его защиту. Много бы толку было от его неповоротливого тела? Он надеялся, что сможет подставиться и спугнуть хулиганов разрастающимися от кровотечения пятнами на одежде или кровавым кашлем. Хотя Кёртис отлично справлялся сам. Он держался уверенно и храбро, отводя от себя половину бед неподобающим для жертвы поведением, а вторую — отгонял с помощью провожавших его повсюду друзей.       Как коршуны они слетелись на место Фостера, дурачились с балагуром, липли, болтали. В такие моменты Хейден хотел отстать как можно сильнее, лишь бы не видеть, как искренне Кёртис улыбается кому-то другому. Хорошо, что у Кёртиса были верные друзья, готовые за него вступиться. Но было несносно больно оказаться ненужным. В итоге Фостер всегда подходил ближе, в надежде услышать его смех.       Математический кружок остался без капитана. А третья парта, должно быть, без шумной парочки за ней. Впрочем, Кёртис мог веселиться с кем угодно. Он был дружелюбный, открытый и искренний. В самый короткий срок кто угодно мог занять место Хейдена.       Место Кёртиса не мог занять никто.       После третьей бессонной ночи Фостер стал воровать отцовское снотворное. От него на утро паршиво трещала голова, но это было лучше, чем грохнуться в обморок посреди дороги. И уж точно лучше, чем ногтями расцарапывать собственные костяшки, беззвучно крича в подушку.       Джек пытался пару раз подсесть к нему за парту, пару раз здоровался и пытался что-то предложить, но Фостер был слишком изнеможен даже чтобы ответить ему.       Сидел на задней парте. И глухо себя ненавидел. Ненавидел за двуличие, за трусость и за то, что умудрился потерять Кёртиса. За то, что посмел взять его за руку.       Как будто дурацкий романтический жест мог спасти дружбу, которую он разрушил.       Это было так наивно и так грубо.       Кёртис был огнём, который грел даже в самую холодную пору, освещал в самые тёмные времена. Рядом с ним Фостер почувствовал себя всесильным и храбрым: готов был снова драться с шакалами, смотреть в разочарованные глаза отца, идти наперекор судьбе. Жаль, что в ответ отдать совсем нечего. Балагур — его лучший друг, человек, которого волчонок любит больше собственной жизни, и его не вернуть касанием руки. Беда в том, что альтернатив не было — единственный достойный поступок, который мог совершить Хейден, — уйти из жизни Кёртиса и больше не напоминать о себе.       После драки прошло ровно две недели, но Кёртис продолжал носить солнцезащитные очки, уже свои, скрывающие остатки синяка. Вечно с улыбкой, даже не поворачивающийся в сторону Хейдена. Он смеялся в компании друзей, вновь оставив шрамы и последствия тому, кто ранил его.       Это было в пятницу. Фостер, бессильно облокачиваясь на стену, ждал у окна, когда кудрявый парень выйдет из соседнего дома. Он уже опаздывал на две минуты. Наконец вышел. Сел на ступенях. Глаза прикрыты очками — не видно, смотрит ли он на Фостеровскую дверь или просто чего-то ждет. В сердце кольнула надежда и вперемешку с ней обида от ее нереальности. Кёртис не может ждать его. Да и Хейден скорее прогуляет школу, чем мелькнет перед его глазами. Волчонок заранее сдался идее остаться дома, но глаза от сидящего на пороге парня отвести не мог. Вдруг балагур его заметил и с недовольством постучал по часам на руке.       Фостер послушно вышел на порог, вопросительно посмотрел на шатена, сидящего через дорогу.       — У тебя что, контрольные закончились, что ты так сильно задерживаешься?       Брюнет устало пожал плечами.       — Да как-то… Голова другим забита.       Кёртис улыбнулся и, встав с порога, приблизился, останавливаясь посреди дороги. Его голос согревал на расстоянии:       — Выглядишь ты, конечно, прискорбно.       — Да это, наверное, какая-то побочка от отцовских антидепрессантов, — усмехнулся брюнет.       — Странно, с моими такого нет, — иронизировал парень в ответ.       Посмеялись. Фостер, наверное, впервые за две недели улыбнулся.       Кёртис кивнул на дорогу, шагнул вперед и уже без усмешки добавил:       — Думаю, самое время дать тебе высказаться.       Хейден знал наизусть всё, что скажет. Теоретическая объяснительная, содержание которой было скрупулёзно отцензурено, не лезла из его головы две недели — он продумал каждую мелочь, загладил каждый угол, репетировал эту возможность на уроках, по ночам и по пути домой.       Волчонок кивнул и пошел вслед за парнем.       — Ты ведь не собирался меня слушать, почему ты передумал?       — После безрезультатного гадания о причинах твоих поступков кажется логичным спросить напрямую.       — И чем этот аргумент был плох в прошлый понедельник?       — Не знаю. Может, дело в твоей грустной преследующей морде. А может, я цепляюсь за мизерный шанс, что мой лучший друг существует. Какая разница. Давай. У нас всего минут десять.       — Ладно, — Фостер набрал воздуха в легкие. Он рассказал о том, что Джек ни за что не отпустил бы его просто так, рассказал о его шантаже и невыполненном обещании. Рассказал о том, что только так мог им объяснить, почему проводит с Кёртисом неприличное количество времени, и только так мог обезопасить балагура — выставляя его собственной личной и никчёмной жертвой, которую никому, кроме него, нельзя трогать.       — Но ведь ты мог сказать как есть. С какого вообще хрена минет стал менее позорным и «пидорским», чем просто дружба?       Фостер молчал. Он мог бы сказать, что Джек бы ни в жизни не поверил в дружбу с Кёртисом, но на деле Хейден был единственным человеком, который убеждал шакалов, что Кёртис был жалким придурком со спермотоксикозом и маниакальной тягой к Фостеру.       — Я пытаюсь найти такое объяснение твоим поступкам, чтобы они действительно казались единственным разумным выходом. Но не нахожу. Всё перекрыто несколькими слоями лжи, двуличностью и разного рода предательствами. Я правда думал, что ты за эти годы изменился и что только мне, наивному идиоту, выпала неслыханная честь знать тебя таким, какой ты есть на самом деле.       — Так и есть.       Кёртис только горько усмехнулся, помотав головой.       — Удобно. Творить хуйню, а потом говорить, что это не ты настоящий.       Звонок застал их, когда до входа в школу оставалось пару шагов. Перед тем как уйти, Кёртис бросил:       — В понедельник, в семь вечера, мы улетаем во Францию. Очередной «срочный отпуск».       — Надолго?       — «Пока не будет достигнут терапевтический эффект». Хрен знает, сколько это займет. Наверняка пока родители не найдут другой дом и не разберутся со школой.       Волчонок отчаянно хотел прижаться к другу, как ребенок вцепиться в ногу и умолять остаться.       Он молча задрал голову.       «Только не уходи».       Кёртис стоял на месте, ждал ответа.       — Может быть, — брюнет с горечью предложил, — сыграем сегодня?       — Нет, у меня планы.       — В выходные?       — Нет.       — Могу помочь со сбором вещей перед отъездом.       — Хейдс, тебя нет в моих планах. Хорошего лета. Извини, если обнадежил.       Сказал он тихо и вежливо, не снимая очков и не теряя лица, постучал по плечу и ушел.       Сегодня должны были запоздало вызвать родителей в школу.       Хейден не пошёл на уроки. Шастал по району до ночи. Пришёл домой мертвецки бледный и промерзший, выслушал отцовский ор. Кивнул.       Да, ему тоже было жаль, что он появился на этот свет.       Да, он тоже сожалеет, что теперь нельзя устраивать ужины с Кэльвинами.       Да, он извинился, он готов извиняться сколько угодно, но это ни на что не повлияет.       Хорошо, он сходит к Кэльвинам завтра       Да, он понял, что на домашнем аресте.       Алан Фостер оставил сына, когда понял, что от него уже ничего не добьешься.       Парень поднялся в комнату, достал из шкафа запачканную кровью футболку Кёртиса, надел ее, и, прижав к себе фигурку трансформера, провалился в поверхностный сон. Ему снилась мама, снился Кёртис. Они вдвоём глядели на него с жалостью и презрением, пока он тонул в черном болоте. В самый последний момент Кёртис протянул ему ладонь, а мать держала Кёртиса с другой стороны. Но Хейден побоялся взять парня за руку и медленно захлебнулся черной вязкой грязью.       Проснулся с трещащей головой.       Слушал музыку весь день, сидел с сестрой.       После напоминания отца постучался в дверь Кэльвинов. Даже не надеялся, что откроет Кёртис. Он и не открыл. Перед ним стояла Саманта Кэльвин. Испепеляла взглядом.       — Я не стану звать Кёртиса, — отрезала она. — Ты монстр, чьей ноги в этом доме не будет. И если эта угроза кажется тебе забавной…       Эта угроза совсем не казалась забавной, но Хейден был слишком уставшим, чтобы возражать. Он апатично глядел на неё, словно губка готовый впитать любые слова.       — То вскоре большинство домов, работ и людей будут для тебя вне доступа. Даже если ты устроишься в жизни, тебе всё ещё будет нечем расплатиться с близкими: никакого душевного тепла, ни заботы, ни искренности — и вокруг останутся только крысы наподобие тебя: двуличные, скользкие и жалкие. Для которых честь и любовь — понятия бесконечно далёкие.       Парень опустил взгляд.       — Я сожалею о каждом добром поступке, которые мы сделали для тебя. Но я рада, что твоя истинная натура прояснилась сейчас, а не позже, — на этом её тирада закончилась.       Он поднял мокрый потухший взгляд. И этот взгляд она знала прекрасно. Взгляд человека, который исчерпал все свои силы на борьбу с собой, растеряв по пути всё стоящее, что имел в жизни.       Вопрос был в том, как долго малолетний мерзавец сможет сражаться.       Брюнет с сожалением смотрел в её синие глаза, так похожие на глаза Кёртиса.        — Простите.       Нет, его не хватит надолго. Красный счётчик маячил над его головой.       Парень развернулся и пошел домой.       Она обеспокоенно глядела ему вслед. Остановила идею звать Кёртиса. Но решила набрать Алану Фостеру.       Вечер Хейден решил провести среди хлама в гараже, из распахнутых дверей которого открывался вид на дом Кэльвинов и на комнату с желтыми занавесками. Не бог весть что было видно, но теплый свет, струившийся оттуда, немного успокаивал. А если в окне мелькала кудрявая голова, то это определенно стоило отметить глотком дешёвого пива, которое смягчило бы укол от осознания того, что Хейден видит его в один из последних раз за это лето. И черт знает, когда увидит после.       В какой-то момент Кёртис сел за стол и с того времени чтил своим присутствием уже с добрые минут десять. Хейден хотел было закурить по такому поводу сигариллу из коробки, подаренной миссис Кэльвин, но в гараж без стука зашёл отец.       Он молчаливо уставился на сына, ожидая, пока тот обернется.       Хейден тяжело вздохнул. Он знал, что сейчас начнется. Но едва ли отец сможет обвинить его в чем-то, в чем брюнет не винил себя последние две недели.       Он не оборачиваясь поднял бутылку и произнёс тихо, сдаваясь с повинным:       — Я не стал бы пить дома, но я под домашним арестом. Можешь кричать, если хочешь.       Мужчина молча сел рядом с сыном. Глотнул протянутое пиво.       — Ну и дерьмище, Хейден.       Парень хмуро глядел перед собой. Он не имел никаких сил и желания обороняться.       — Помнится, Джек снабжал тебя пивом, меньше напоминающим по вкусу ослиную мочу.       — Это было лучшее, на что он способен.       — Было? Вы не общаетесь?       Парень с обидой посмотрел на отца. Не ответил.       Мужчина словил направление взгляда сына.       — Ну и видок.       Парень опустил взгляд, затем посмотрел на отца уже со злобой:       — Лучше не было, — сказал он. — Могу я побыть один, если тебе всё равно не нравится ни вид, ни моя компания, ни моё пиво?       Парень выглядел совершенно сломанным. Хмурым и апатичным, усталым.       — Значит, ты правда сожалеешь?       Парень хмыкнул и глотнул из горла. Неужели. Неужели он наконец-то догадался. Отец вздохнул:       — Я расскажу тебе о маме.