Добрые дети и переломы

      Алан Фостер присел рядом с сыном и, устремив взгляд вдаль, начал неспешный рассказ:       — Ты своего старика хорошим человеком не считаешь. А твоя мама считала. Ты, должно быть, помнишь ещё, какой очаровательной она была — как выдумывала тебе игры, пекла панкейки с мордашками мишек и котят на завтрак? Вся наша семья была в её хрупких заботливых ладонях. И я души в ней не чаял. Дверь дома была порталом в другой, счастливый мир, ради блага которого я готов был часами писать унылые отчеты о краденых кошельках и гонять пьяниц за разбои. Но потом у мамы на работе дела пошли в гору. Их танцевальной труппе делали всё больше предложений, она светилась радостью ещё больше, чем обычно, а когда им предложили стать балетом одной певицы и отправиться с ней в мировое турне, клянусь, она не ходила, она почти порхала над землёй, — взгляд окружённых морщинками глаз устремился в прошлое, разгораясь глубоко внутри. — Мы двенадцать лет были вместе, а она была ещё прекраснее, чем в юности. Я был рад за неё, я носил её на руках, но меня не покидала мысль: «Посмотри, какой ты, а какая она». Полтора года мирового турне вдали от дома, и она уж наверняка найдёт кого-то лучше, кого-то успешнее и достойнее, чем седеющий коп. И это даже не её вина, это просто рок судьбы, жизненная справедливость.       Хейден окинул отца обеспокоенным взглядом. Ему мучительно знакома была эта мысль. И что ещё страшнее — он знал, что хорошей развязки у этой истории уже никогда не будет.       Отец на мгновение посмотрел в глаза сыну.       — Не знаю, Хейден, может, я просто боялся остаться один на один с обязанностями отца и нелюбимой работой — без волшебного мира по вечерам… Ведь это единственная ценность, когда ты уже… Я подумал, что смогу сделать так, чтобы она сама захотела остаться — сделаю что-то, что будет куда ценнее, чем увидеть мир. Свидания, театры, маленькие поездки. Но это было глупо с моей стороны думать, что она решит остаться из-за меня, из-за того, что непомерно влюбится в мужа после 11-ти лет брака. Но ведь у неё был и ты. Она тебя очень любила, она была лучшей матерью, которую мне удавалось видеть. И я подумал, что новая жизнь, новый ребенок мог бы заменить для неё мировое турне, — мужчина тяжело выдохнул и отчеканил: — Я думал: «Одного моего желания мало, должны сложиться звезды». Звёзды сложились, и она неожиданно для себя забеременела, — Алан прикрыл глаза шершавой ладонью. — Моя Мел пришла ко мне с дрожащими руками и тестом на беременность, а я обхватил её крепко и сказал, что мы со всем справимся и что Бог подарил нам новое счастье, наградил за нашу любовь.       В голову Хейдена врезались осколки памяти. Вот в предрождественскую пору мама, шутя, помогает с уроками, а вот после разговора с отцом она замолкает на весь вечер. После, в то Рождество она ещё улыбалась и была самой собой. Но незаметно день ото дня что-то в ней менялось, как будто что-то незримо высасывало её силы и любовь к жизни. Хейдену сказали, что мама нуждается в помощи, потому что сильно устает из-за буянящей будущей сестрёнки. Ему стоит взять на себя немного домашних обязанностей, и тогда всё будет хорошо.       Хорошо больше не было.       — Это из-за… — Хейден остановил себя на том, что почти произнёс имя сестры. — Что это была за болезнь?       — Это не была болезнь, — прошептал отец, — я заставил, хоть я так и не думал тогда, но я заставил её поставить крест на её мечте, навязал ребёнка, вынашивать которого было её работой. Она стала увядать на глазах — словно в ней что-то умирало. Я старался её взбодрить: мы ходили по торговым центрам, часами рассматривая обувь для малюток и крошечные умилительные шапочки. Я водил Мел на свидания, устраивал сюрпризы, я пытался быть самым идеальным и вдохновленным мужем. Я был так рад, что она осталась, и так слеп к весу своего поступка, я не хотел замечать, что моя Мел уходит в омут из-за жизни, которую она не хотела. Через два месяца после рождения Ди мне пришлось влезть в долги и перейти на работу в полсмены, потому что Мел больше не справлялась — почти не поднималась с кровати.       Воображение парня вернуло ему это пугающее воспоминание во всех красках. Мама отвечала на его просьбы встать с натянутой улыбкой: «Завтра, солнышко, обещаю», — а потом часами неподвижно глядела в точку на обоях перед самым носом. Ему было всего двенадцать, он утыкался носом в её лопатки, в грязную ночнушку и говорил, что она должна встать, что это нечестно.       Нечестно, что мама болеет и больше не проводит с ним время. Нечестно, что это обязанность Хейдена — менять подгузники, нянчиться и вставать по ночам от истерик неспокойного младенца. Нечестно, что слетевший с катушек отец срывается от малейшего неповиновения.       Ему было всего двенадцать, а он метался между желанием искалечить себя или подорвать всё вокруг. В нём росла злость, которую он мог только глотать и изо дня в день умолять маму выздороветь, спрашивать её, что ему нужно сделать, чтобы спасти её, затем пытаться собачиться с отцом и каждый раз проигрывать, а потом снова получать нагоняй за гору невымытой посуды.       Взгляд отца перестал гореть и вновь стал мертвецки пустым. Он, отвернувшись, продолжил.              — К февралю маме стало немного лучше. Я перестал бояться оставлять их с Ди в доме одних. Зря. Когда я вернулся домой на ланч в тот самый день, Ди в кроватке надрывалась от крика, мамы не было в доме. Я нашёл мою Мел на газоне заднего двора под солнцем в луже собственной блев… — его голос надломился в беззвучном рыдании, от которого ходили его плечи, напряженные в попытке скрыть слабость от сына.       Хейден злился на отца. Да всегда он на него злился, всегда винил в смерти матери, хотя и понимал тогда, что тот ни при чем. Это была детская потребность найти виноватого. Хейден сидел недвижно, не стараясь успокоить старшего Фостера. И только сейчас пришло осознание…       — Мама… Отравила себя?       Отец не дал ответа. Но Хейдену было понятно — отравила.       — В документах причиной самоубийства была указана послеродовая депрессия. Врачи меня уверяли, что вторые роды с большим промежутком времени несут высокий риск проблем с ментальным здоровьем. А я, сидя под пледом, слушая эти вежливые небылицы, наконец осознал, что сделал и что причина её смерти — верный любящий муж, — мужчина сделал паузу, стараясь вернуть себе самообладание. — Мне не передать, насколько огромная часть моей души ушла с ней под землю. Я трусливый человек, подлый, жалкий, и я никогда не верну тебе маму. Я только очень прошу, Хейден, — с глазами, полными слёз, он обернулся на сына, кладя руку на плечо, — помни, что ты не только мой сын, но и её. Сделай так, чтобы она улыбалась, глядя на тебя с небес.       Не сдержав эмоций, Хейден шмыгнул носом и крепко обнял отца.       Две зияющие бездны в оболочке из человеческой кожи. Отец и сын. Вяжущее холодное чёрное чувство вины, в котором тонул каждый из них, пробиралось через горло в лёгкие и заполняло их.       Это их объединяло.       — Кто знает, как сложилась бы история с Кёртисом, если бы я не лишил тебя матери и не заставил идти тебя в школу в день маминых похорон, — скорбно произнес отец, силясь взять на себя ответственность за все беды в жизни сына.       — Ты сам тысячу раз говорил: «У людей есть свои головы, чтобы решать, что делать, а что — нет». Дай мне и маме взять на себя ответственность за сделанное, хорошо? Я, конечно, не говорю, что ты не виноват, — усмехнулся Хейден, — просто твой выбор не был последним. Я устроил тогда избиение потому, что мне хотелось ранить кого-нибудь, кто не сможет дать сдачи. А не потому, что так сказал Джек и не потому, что ты отвез меня в школу.       Отец горько усмехнулся. В этом была правда, которую он готов принять и в которой давно нуждался. Но он никогда бы не пришел к ней, если бы не услышал от сына.       Они сидели молча. Стемнело. Взгляд Хейдена вернулся к силуэту в окне и наблюдал, пока тот не зашторил жёлтые занавески.       — Расскажи ему всё, — вдруг произнес отец. — Вообще всё. Даже то, что боишься больше всего.       — Звучит очень просто, когда ты не знаешь, о чем речь, — с горькой усмешкой произнёс Хейден. Не холодной, как обычно, скорее светлой, но обречённой.       Мужчина взглянул на сына с усталой улыбкой.       — Чего? — нахмурился парень, слегка усмехаясь.       — Такой-то ты скрытный, Хейдс, так и не поймёшь, что же ты боишься сказать Кёртису, — отец дернул бровями и отпил пива. — И совсем не ясно, чего же ты ходишь в его одежде, пялишься в его окно и воруешь мои антидепрессанты.              Лицо парня стремительно багровело, пока тот искал спасение в зашторенном окне. Хейден вообще впервые испытывал стыд за эти чувства. Если он и так отброс и балбес, с какого перепугу ему было бояться нарушить ещё одно правило? Нет, это было что-то другое. Его впервые всерьёз поймали на чувствах, и он был смущён до покрасневших кончиков ушей.       — Я думал, ты будешь против.       — Хейдс, я, может быть, и не в восторге, но это не мое дело. Да и не мне запрещать любимым людям делать то, что делает их счастливыми.       Хейден улыбнулся и перевёл на отца благодарный взгляд.       — Да и Кёртис, — добавил мужчина, — отличный парень.       — Не под стать мне.       — Это как посмотреть.              — Спасибо, — вполголоса произнёс Хейден. Он уже не помнил, как давно говорил это слово отцу.              — Ты знаешь, что они уезжают? — мужчина кивнул на соседний дом.       — Да, — парень с досадой взглянул на отца, который тоже с трудом переживал разлад с Кельвинами.       Алан подбадривающе накрыл плечо сына ладонью:       — Ты проделал большой путь. Не сдавайся.       Хейден грел душу о горчичный силуэт в жёлтом свете. Значит, рассказать Кёртису вообще всё? Честно и без утайки, без сглаживающей углы лжи — на третий раз переписать правду и утверждать, что правки окончательны? Он знал, что так будет правильно. Но ведь придется вскрыть и свою влюблённость: распотрошить, выставить напоказ и надеяться, что она окажется взаимной и сердце зашьют, и тогда оно, переродившись, вновь станет биться. Надо было делать это две недели назад, когда шансы были так велики и очевидны, а не сейчас, когда всё донельзя проёбано. С другой стороны…       — Я боюсь, что признание будет низким и жалким, — прошептал парень.       — Если надежда — это последнее, что осталось, бояться уже слишком поздно. Хейден, собери в себе всё, что хочешь сказать ему, словно он навсегда исчезнет из твоей жизни и ты больше никогда не сможешь ничего добавить.       Хейден не стал возражать. Кёртис заслуживал этого — даже если ему не нужна была эта последняя правда, даже если он посчитает, что эти оправдания влюблённостью только порочат память об их дружбе. Плевать. Никаких больше удобных формулировок и нарочных утаиваний. Хейден раскроет все карты и вывернет себя наизнанку в благодарность за доверие и смелость. Может быть, Кертис и правда отвергнет эту запоздалую честность, а может, перестанет считать его отродьем, сделает такой же отчаянный шаг навстречу и они залатают все дыры. Так или иначе — бояться слишком поздно. А другого пути нет.       Ещё немного посидев, Фостеры разошлись, но уходили не как враги, а как союзники.       ***       Воскресенье началось с грозы. По радио пластиковым голосом передавали штормовое предупреждение на неделю вперед.       Хейден со смутной надеждой вгляделся в разбудившее его пасмурное небо. Оно ответило раскатом, перебивая гнетущую тревогу в душе.       Веки опустились. Мгновение спокойствия. И со следующим ударом сердце вновь разогнало томительную тоску по венам. Физическая нехватка Кёртиса тянула нервы, как будто и тело теперь подыгрывало разуму, сливаясь в требовании вернуть всё на свои места. На кудрявых балагурах впору было вешать предупреждение о жестокой ломке.       Парень растянулся на кровати сквозь ноющую боль в груди. Он взял в руки блокнот, в котором на протяжении последнего года рисовал эскизы для шуточных татуировок соседу по парте. В этом же блокноте он оставлял заметки о запомнившихся диалогах, помечал свои планы и стратегии. И именно здесь сегодня он напишет слова, определяющие будущее их истории.       «Кажется, я снова задолжал тебе подвиг».       «Судьба пером изломы на костях».       Слова, шедшие на ум звучали то чересчур трагично, то слишком бедно, парню было так непривычно искусственно и к тому серьёзно начинать диалог с балагуром.       Вот бы лежащая у окна рация зашипела от того, что Кёртис решил обругать его почем свет стоял. Да хоть слово бы сказал, Хейден бы со всем согласился, пока нельзя бы было начать шутить или вести себя искренне. Искристый тембр исказился бы легкими помехами и влетел бы в комнату Фостера с чем-то вроде:       — Дерьмоед, дерьмоед ебучий. Как слышно?       — Слышно прекрасно, сэр.       — Отлично. Докладываю обстановку: я тебя ненавижу.       — Хорошо. Сделать тебе кофе, капитан мелюзга?       — …Да.       — Занести или сам придешь?       — Занеси, пожалуйста.       — Сейчас приду, всё хорошо.              Но, увы, рация молчала. В скрипучей надежде Фостер взял её в руки, уставился в окно друга и, нажав на кнопку передачи, вкрадчиво предложил, повторив фантазию: «Сделать тебе кофе, капитан мелюзга?». Вероятность того, что рация Кёртиса оставалась включенной, была ничтожно мала.       Тишина. Через несколько секунд в окне напротив показалась рука, весьма экспрессивно продемонстрировавшая средний палец, и в следующее мгновение она безмолвно исчезла.       Почему-то это заставило Хейдена улыбнуться и почувствовать надежду на хорошее завершение завтрашнего дня.       Он забрался на стул и достал с верхушки шкафа красную коробку с памятной запиской внутри.       «Привет!       Ты меня, наверное, не знаешь, но я люблю тебя!       А вот если тебе интересно, кто же это тебя так любит, то…       Буду ждать сегодня под клёном после уроков!       Кёртис К. (Это на случай, если тебе сегодня не захочется идти под клён, но все равно интересно, кто я).       P.s. — Возьми с собой зверей, и мы расправимся с ними вместе!»       Эта валентинка всегда нагоняла тоску — каждый раз вызывала скорбь об утраченном подарке судьбы, который он тогда бессердечно принял за дешёвое приглашение на кулачный бой. Не то чтобы тринадцатилетнему Хейдену и впрямь по вкусу было бы променять драку на свидание, но отменить избиение он бы очень хотел. Он тогда очень быстро понял, насколько отвратительно поступил.       В тот день парнишка умудрился разузнать, куда отвезли Кёртиса, и хотя не сумел пробраться к нему в палату (то ли испугавшись, то ли это всерьёз было сложно), Хейден отыскал окно его комнаты и стоял под ним, совестливо стуча по нему найденной на улице веточкой в надежде, что избитый мальчик обратит внимание и выслушает его.       Но тот почти не шевелился. Ответственность, упавшая на плечи Хейдена, заставляла его мысленно умолять парнишку поправиться и встать на ноги ровно теми же словами, которые он повторял, когда просил о выздоровлении для мамы.       Он простоял там, пока заявившийся в палату отец Кёртиса не заметил его и не зашторил окна, перед этим окинув маленького преступника уничтожающим взглядом.       Разумеется, после такого и в тринадцать, и в четырнадцать даже во время самых остервенелых перепалок и изнуряющих забегов Фостер обходился с задирой самым аккуратным для злющего подростка образом, избегая применения силы.       Ещё пару лет назад Хейден гулял по обрыву. Его жизнь, как ему казалось, была лишена смысла, но оставалась по-своему интригующей. Изо дня в день он поднимался с постели, гадая, потеряет ли сегодня равновесие, покатится ли кубарём ещё ниже к следующему обрыву и где будет последний?       Тогда Хейден собирался забросить выступления за сборную школы. Они требовали много времени на подготовку, а толку от них было ровным счётом ноль — математиком он не станет, только потеряет часы метафорического разгуливания по острию ножа.       Но Кёртис поменял правила. Его объявившаяся в кружке фигура сулила куда более интересное времяпрепровождение, нежели распитие дешёвого пива с похабными анекдотами и неоправданной жестокостью.       Личность золотого мальчика разжигала огонь внутри Фостера. Дерзость Кёртиса, его приторное дружелюбие и знойная непредсказуемость вызывали одержимость. Кровь разгонялась по венам, когда в голову ударяло воспоминание о признании в любви, о его крови на костяшках, его оскорбительно смелой улыбке и обезоруживающем великодушии.       Сверху Кэльвин добавлял абсурдное чувство юмора, свойскую тактильность и отправлял разум Фостера в нокаут.       Холод, агрессия и надменность так уродливо и неубедительно натягивались на растущее обожание. Пасмурный мальчик ничего не мог поделать — его восприятие мира кардинально менялось: как бы он ни пытался выдавливать ненависть, её оставалось всё меньше. Кёртис пусть и не хотел этого, одним своим присутствием и потешным отношением к жизни побуждал смотреть на вещи проще и с улыбкой. Порой Хейден утопал в омуте и грязи внутренних конфликтов о сломанном моральном компасе, но занятие в кружке всегда залечивало его и заставляло думать о себе лучше, чем раньше. К тому же малышка Ди дома давно уже стала куда более похожей на крошечного человека, чем на орущее орудие пыток, и умилительно лепетала со старшим братом, большую часть времени исполняющим обязанности обоих родителей. Она произнесла его имя раньше, чем «папа». И Хейден был ужасно горд этим.       Урок за уроком вежливое обращение Кёртиса становилось всё менее саркастичным. Его шутки — менее едкими. Один раз в прошлом учебном году, сверяя домашнее задание, он сказал:       — Да уж! Когда я смотрю на твои решения, мне кажется, я читаю математические поэмы, мафиози, — Кёртис фамильярно (но всё ещё с настороженностью) ткнул его пальцем в лоб. — Не знаю, чей мозг ты спёр, но этот человек был гением.       Хейден отчётливо помнил, как расплылся в дебильной улыбке. Он вроде бы знал, что не просто так был капитаном сборной, но похвала и признание от коллеги и конкурента обладали невероятно поддерживающей силой. Фостер ответил:       — Хочешь, тебе такой же мозг достану?       Кёртис вздёрнул бровями:       — Дядь, если ты захочешь завалить человека, я бы хотел не иметь ничего общего с этим, — затем Кёртис резко отвёл взгляд и сменил тон на преувеличено насмехающийся. — Или ты так предлагаешь подтянуть меня по математике после школы?       В груди приятно заныло от его предположения.       К сожалению, на это полное издёвки уточнение отвечать можно было только колкостью, хотя по интонации было слишком очевидно, что Фостер совсем не рад перечеркивать возникшую возможность только чтобы не выглядеть отчаянно напрашивающимся.       — В твоих влажных снах, — бросил он.       — В моих влажных снах тебя не существует, — с той же тоскливой интонацией ответил Кёртис.       Кто знал, может, дела бы пошли совсем иначе, если бы Кёртис тогда согласился?       Месяцы спустя балагур верил в него, поддерживал и был самым лучшим другом, который когда-либо был у Хейдена. Он был его напарником, отдушиной, моральным цензором, крепким плечом, точкой притяжения, конечной целью, к которой Хейден нашёл в себе дерзость двигаться.       Кружок? Ни единого пропуска, дополнительные занятия в одиночку, лишь бы и дальше производить впечатление математического виртуоза. Учёба? Нужно стремительно улучшать, чтобы иметь шансы вместе уехать в один университет. Шакалы? Хейден создаёт с треском провалившийся план по избавлению от них.       То, как Хейден мечтал о Кёртисе, всерьёз планировал их жизнь, шаг за шагом старался встать с ним вровень и дополнить его, создало в его жизни новый смысл — взять судьбу в свои руки.       Когда до вершины оставалось всего ничего, он сорвался в самый низ, переломал кости и мечта по его же вине разбилась вдребезги. Обездвиженному бессилием перед переездом Кёртиса ему оставалось только скулить. Он бы хотел изувечить себя, сгореть, чтобы доказать преданность. Но это было глупо и грубо — манипулировать добрейшей в городе душой, подставив нож к собственному горлу.       Правильные слова были его последним оружием, ведь Хейден оказался в ситуации, когда он не мог подать голос, пока его не хотели слушать. И не мог действовать, пока не получал разрешения.       Когда текст наконец был готов, Хейден вытащил из копилки скромные сбережения, заранее зная назначение для каждого доллара.       Хейден зашёл в шоколадную лавку неподалеку от школы. Он был здесь в феврале, стоял в очереди за помпезными шоколадными сердцами, упакованными под край лепестками роз. Это было так пошло, что продавщица, казалось, про себя пожалела девчушку, которая на это купится.       Теперь очереди не было. Продавщица и вовсе скрылась где-то в подсобке, не спеша выходить на звон наддверных колокольчиков.       Парень устало оглядел прилавок, выискивая нужные конфеты. Нашёл. Даже не поверил, прислонился ладонью к витрине.       — Молодой человек! Не трогайте витрину! — попросила женщина, вышедшая из подсобки.       Он кивнул. Поднял руки вверх, как бы сдаваясь.       — Хотел узнать, почём будет восемь шоколадных зверят в красную коробку примерно пятнадцать на пятнадцать и с красной лентой?       Женщина, не веря глазам, с интересом разглядывала парня, и, вместо ответа на вопрос, задала свой:       — А у малыша губа не дура! Как он?       Хейден непонимающе глядел на продавщицу.       — Прости. Значит, просто совпадение! Узнаваемый заказ.       — Он был здесь?       — Да-а. Да! Пришел сквозь ужасный ливень. Года три-четыре назад. Такой мокрый оленёночек. Совсем один. Я говорю ему — ну что, мол, покупаешь на завтра подарок невесте? А он так смутился, потом бровки насупил и выдал упрямо, но тихо: «Жениху».       Хейден тепло улыбнулся, представив, как мелкий промокший Кёрти покупает конфеты. Теперь он бы разубедил малыша покупать конфеты и дарить их сомнительному мальчику с грустной моськой. Кёртис бы и в двенадцать, отказавшись от подарка, не отрекся бы от желания быть рядом, так что пришлось бы посоветовать крохе записаться в кружок по математике на свой страх и риск. Но перед уходом всё-таки настоять держаться от Хейдена подальше.       — Как он?       — Отлично, — кивнул брюнет. — Весёлый, добрый, смелый. Лучший.       Женщина мягко улыбнулась, потом продолжила:       — Помню, он заходил сюда через год после зверят. Очень был тобой недоволен.       — Прекрасно его понимаю, — засмеялся парень. — Я вел себя как засранец.       Она засмеялась, потом прикрыла рот рукой, словно что-то вспомнив:       — А ведь я сказала ему тебя бросить.       — Ну, мы и не встречались. Я не в обиде.       — А что сейчас, наконец вместе?       — Только если завтра мне очень и очень повезёт, — развёл руками брюнет, уже чувствуя, как намокают глаза. Нервная система сдавала. Он и не думал разрыдаться, был даже не близко к этому, но слёзные железы он больше не контролировал.       Женщина чутко угадала его состояние, не имея ни малейшего представления о ситуации.       Она улыбнулась ему лукаво:       — Тогда бант нужен не красный, а красный с золотой каёмкой.       — Разве?       — Он брал бант с золотой каёмкой. Из рождественской коллекции.       — Хорошо. Значит, мне нужен бант с золотой каёмкой.       — И завяжи его сам. Тогда всё обязательно получится! — женщина протянула парню коробку и ленту. — Пятнадцать долларов.       Хейден усмехнулся и выложил из карманов кожанки всё, что у него оставалось. Ему не хотелось уходить, но он не знал, как продолжить разговор и, взяв коробку под бок, направился к выходу.       — Погоди, — крикнула она вдогонку. — В следующий раз заходите вместе!       Парень кивнул добросердечному напутствию.       Настал понедельник.       Хейден осмотрел себя в зеркало: мешки под глазами были меньше, чем на неделе, а взгляд в отражении был непривычно живым и воодушевленным. Он был симпатичным. Действительно симпатичным, но ни капли не похожим на того актёра, вот что паршиво. Парень припомнил, что мужчина на плакате был одет в флисовую рубашку с крупной клеткой. Отыскав у себя похожую, парень переоделся.       Это было глупо. Но он цеплялся за каждую мелочь, которая могла хоть на долю увеличить его шансы.       Он вышел после Кёртиса, чтобы парень не заметил коробку и целый пакет вещей. Хейден планировал оставить всё это в кабинете математического кружка, на третьей парте. К счастью, Миссис Шерил с участием отнеслась к просьбе. Она обеспокоенно оглядела бывшего капитана своей сборной и накрыла его руку своими ладонями. «Не важно, что произойдёт, Хейден, ты замечательный парень. И тебя очень не хватает в команде. Даже Кёртис сдаёт».       Брюнет благодарно улыбнулся и оставил за родной партой коробку, пакет и послание.       Сегодня он вернул все подарки Кёртиса и каждую его забытую вещь, даже окровавленную футболку (предварительно постиранную и выглаженную). Хейден пытался отдать назад всё, что не заслуживал, а ещё он шёл ва-банк. Эти вещи были ему дороже жизни и подсознательно он надеялся, что балагур прочтёт этот знак как мольбу о помощи.       Когда уроки закончились, Хейден уселся под кроной развесистого клёна и с неспокойной душой стал ждать. Непродолжительный гам оборвался тишиной после завершающего перемену звонка. Кёртис, должно быть, задерживался. Но ведь и мафиози опоздал на четыре года.