Весенние зарисовки

×××

Война закончилась. Хогвартс, величественный замок из серого камня, прорезанный глубокими шрамами от взрывов, медленно залечивал раны. Стены ещё помнили рёв осады: кое-где темнели пятна копоти и зияли глубокие выбоины, оставленные проклятиями и взрывными чарами. Портреты старались не смотреть на разрушения и тихо шептались о павших, иногда срываясь на причитания в полночные часы. В Большом зале, превращённом в лазарет, всё ещё стояли длинные койки с алыми простынями, и мадам Помфри, осунувшаяся и постаревшая на десять лет, продолжала обходить их с бесконечным запасом укрепляющих зелий. Здесь пахло Огневиски, заживляющей мазью и слезами. Запах крови уже выветрился, но память о нём осталась где-то на уровне инстинкта. Гарри Поттер сидел на подоконнике в одной из северных башен. Он был худым юношей с вечно взлохмаченными чёрными волосами, которые сегодня казались ещё более дикими, чем обычно, и шрамом в виде молнии на лбу. Этот шрам теперь был не бременем, не проклятием, а всего лишь памятью. Старым шрамом, как заметил однажды Рон. Гарри смотрел на чёрное озеро, в котором отражались блёклые, ещё по-зимнему холодные звёзды. Шрам не болел уже три долгих дня, но привычка трогать его осталась, старый нервный тик, с которым он никак не мог расстаться. Палец сам находил знакомую бороздку, словно проверяя, не вернулась ли боль. В башне было холодно и тихо. Только ветер гулял в проломе стены, затянутом пока что простой тканью, и где-то далеко кричала сова. Гарри давно не ел, не пил и почти не спал. Ему казалось, что если он позволит себе расслабиться, то мир снова рухнет. Слишком много раз это уже происходило. — Ты пропустил ужин, — раздался знакомый голос, мягкий, как кошачья лапа, но с едва заметной ноткой стали. Джинни Уизли стояла в дверях. Рыжая, вся в веснушках, с конским хвостиком на затылке, из которого выбилось несколько непослушных прядей. Она держала в руках тарелку с дымящимся мясным пирогом, от которого по всему коридорчику разносился умопомрачительный запах теста и тмина. На ней был толстый свитер ручной вязки, явно подарок миссис Уизли, цвета спелой тыквы. Свитер был ей великоват, но выглядела Джинни в нём уютной и родной, как печка в деревне. От неё пахло гречневым мёдом, сушёной лавандой и чем-то ещё неуловимым, возможно, самим домом, которого у Поттера никогда не было. — Не хотелось толкаться, — пожал плечами Гарри. Его голос звучал глухо, как из старого колодца. — Там все ещё… восстанавливаются. Люди плачут, мадам Помфри мерит давление у каждого второго. Рон с Гермионой спорят о том, стоит ли переименовывать Пожирателей Смерти в террористов. И Невилл плачет по бабушке. — И ты решил восстановиться в одиночестве? — Джинни подошла и села рядом, поставив тарелку между ними на холодный каменный подоконник. — Ешь. Ты слишком худой даже для героя войны. Кожа да кости, серьёзно. Если так пойдёт дальше, Молли начнёт подкладывать тебе тройные порции на завтрак, обед и ужин, и ты от этого не отвертишься. Гарри слабо улыбнулся, и эта улыбка не коснулась его зелёных глаз, которые оставались грустными, как затравленный лес после пожара. Он взял вилку с тиснением в виде золотого льва, но не из-за голода. Ему не хотелось есть. Он взял её просто чтобы сделать приятное Джинни. Она потратила силы, принесла ему еду, и отказываться было бы глупо. Молчание между ними не было неловким. Оно было особым, полным невысказанных слов, которые не требовали звука. Они умели молчать вместе, как два старых дерева, корни которых переплелись глубоко под землёй. Джинни перевязывала ему рану на руке в Большом зале после битвы. Тогда, в хаосе и крови, когда кругом кричали, а пол был скользким от зелий и слёз, она стянула его руку полоской от своей разорванной мантии и сказала: «Держись, Поттер. Ещё не время». И с тех пор он искал любой повод оказаться рядом с ней. Словно она была единственным компасом, способным вернуть его из той тьмы, что поселилась у него в груди. — Гарри, — начала она тихо, но твёрдо, как звон стали, которую куют для меча. — Ты избегаешь меня? Не ври. Не сейчас, когда у нас не осталось поводов врать. Он вздрогнул, словно от ледяного душа. Это было так неожиданно и так точно, что он даже поперхнулся куском пирога. — Нет! С чего ты взяла? — Ты не смотришь на меня. Ты смотрел на меня весь шестой курс так, что Рон хотел тебя придушить, а потом отправить к Снейпу на перевоспитание. А теперь ни разу в глаза за три дня. Я не дура, Гарри Поттер, и не из тех, кто терпит молчание и пустые отговорки. Я сражалась плечом к плечу с тобой. Я имею право знать. Она была права. Как всегда. Он боялся. Боялся, что любое слово, любой взгляд разрушат то хрупкое «после», которое они оба заслужили ценой такой страшной крови. Война отняла столько жизней. Сириуса с его шальной улыбкой и вечной иронией. Люпина с его доброй усталостью во взгляде и шоколадом в кармане мантии. Тонкс с её фиолетовыми волосами и взрывным характером. Фреда с его смехом, который до сих пор звенел в коридорах Норы, как призрак. Скорая, короткая, как вспышка, боль сжала горло. Гарри не знал, имеет ли право на счастье. Ему казалось, что даже дышать полной грудью, даже смеяться над шутками Рона, даже чувствовать вкус пирога уже было предательством по отношению к тем, кто остался лежать на поле боя, наглухо накрытый белой простыней. — Джинни… — он наконец повернулся к ней. Его глаза встретились с её глазами, и он не смог отвести взгляд. Её карие глаза, тёплые как осенние каштаны, смотрели твёрдо и прямо, но в уголках дрожала незаживающая, ещё сырая боль. Она тоже потеряла не меньше его. — Я не избегаю. Я… боюсь. — Чего, Мальчик-Который-Выжил? — в её голосе прорезалась горечь, но не по отношению к нему. К самой войне, которую они оба так ненавидели. — Ты победил Тёмного Лорда. Ты прошёл через смерть и воскрес. Чего ты можешь бояться теперь? — Всего. Потерять тебя. Привязать к себе. Я магнит для неприятностей, чёрная точка на карте судьбы, — выдохнул он, и слова полились, как давно сдерживаемая вода. — Ты заслуживаешь кого-то, с кем можно жить спокойно. Без Тёмных лордов, пророчеств, смертельных опасностей и походов в Запретный лес в полночь. Кого-то вроде… Невилла, например. Он надёжный. У него нет безумных врагов. Он не тащит за собой смерть. Джинни фыркнула. Она фыркнула так возмущённо и обиженно, что её конский хвостик подпрыгнул. На мгновение Гарри испугался, что сейчас она выхватит палочку. — Ты серьёзно, Поттер? Гарри, я сражалась с Беллатрисой Лестрейндж в четырнадцать лет, с той самой, которая убила Сириуса у тебя на глазах. Я вела подпольную стенгазету в седьмом курсе под носом у Амикуса Кэрроу, когда он одним проклятием вышибал двери. Я Уизли, чёрт возьми. Спокойная жизнь это не про меня. Я родилась с метлой в руке и непослушанием в крови, и уж точно не собираюсь выходить замуж за Невилла Лонгботтома, каким бы храбрым и замечательным он ни был. — Но… — Нет никаких «но», — она взяла его за руку. Её ладонь была тёплой, с мозолями от метлы, с царапинами от черенков, со следами чернил от пергаментов. Она сжала его пальцы так крепко, что он почувствовал, как бьётся её пульс. — Ты не оттолкнёшь меня, Гарри. Я сама выбрала тебя, ещё когда ты спас меня от василиска в Тайной комнате. Помнишь? Ты был таким дурацким и храбрым в свои двенадцать. Без очков, с мечом в крови от чудовищной слизи. Я тогда ещё подумала: «Вот это Герой. Не тот, что на картинках в книгах, а настоящий». Гарри усмехнулся, и в этой усмешке впервые за долгие дни мелькнуло живое, настоящее тепло. — Мне было двенадцать. Я идиотски кричал, размахивал мечом и почти ничего не соображал от страха. — А мне одиннадцать. И я уже знала. Знала, что однажды ты заметишь меня не как сестру Рона, не как очередную рыжую Уизли, а как девушку. И ты заметил. На пятом курсе, после всего этого ада с зонтиками от анимагов. Потом тот идиотский поцелуй в гостиной Гриффиндора между шахматной партией и битвой в Отделе Тайн. Ты тогда так неловко наклонился, что мы стукнулись лбами, — она покраснела так сильно, что веснушки стали похожи на маленькие золотые монетки. — И когда ты меня бросил «ради моей же безопасности», я хотела проклясть тебя до седьмого колена. Честное слово, я три дня составляла список проклятий. — Правда? — его брови удивлённо взлетели вверх. — И что было в списке? — «Ступефай», «Тормента», «Флиппендо» и одно очень неприличное заклинание, которое я вычитала в старой книге близнецов. Не спрашивай, — она махнула свободной рукой. — Но потом я поняла. Ты не хотел меня терять, и это была не глупость. Это была попытка защитить. Так чего же ты боишься сейчас, когда Волдеморт мёртв? Окончательно, бесповоротно, на все сто процентов, развеян по ветру, и его даже похоронить не в чем? Потерять меня в мирной жизни? Не выйдет. Я слишком упрямая, чтобы теряться. Запомни это, Поттер. Гарри глубоко вздохнул. Он вдохнул холодный воздух башни, смешанный с запахом пирога, мёда от Джинни и далёкой озёрной свежести. И этот вздох вытеснил из его лёгких весь накопившийся за эти три дня свинец, всю горечь, всю вину. Хотя бы немного. — Знаешь, что я понял за это время? — сказал он тихо. — В лесу, когда шёл на смерть. Под мантией, с Воскресным камнем в кармане, когда мама и папа шли рядом и не могли меня коснуться. Я думал не о волшебном мире, не о Дамблдоре, не о пророчестве. Я думал о тебе. О том, что не сказал главного. Самого главного слова, ради которого стоило бы выжить и ради которого стоило бы умереть, если уж на то пошло. — И что же это за слово? — спросила Джинни, и её голос вдруг стал очень тихим, почти шёпотом совы в ночной вышине. Она замерла, и Гарри почувствовал, как её пальцы дрогнули в его ладони. — Я люблю тебя, — сказал он. Просто, без прикрас, без героических интонаций. Голос его слегка охрип. — Не как герой любит девушку. Не как Избранный спасительницу. А как человек. Самый обычный, до жути напуганный парень, который хочет просыпаться рядом с тобой по утрам и ссориться из-за того, кто будет чистить котёл после зелий. И кто съел последнюю ветчину на завтрак. И я бы отдал всё, все свои победы, все награды, все очки, полученные в финальных матчах по квиддичу, чтобы услышать, что ты чувствуешь то же самое. Джинни улыбнулась. Она улыбнулась той самой улыбкой, от которой у него всегда подкашивались колени, а сердце делало кульбит и приземлялось где-то в районе горла. На её глазах блестели слёзы, но она даже не пыталась их вытирать. — Гарри Поттер, ты самый невнимательный избранный герой на всём белом свете, — прошептала она. — Я люблю тебя с того самого момента, как увидела вживую. Не просто придумала себе образ по рассказам мамы, а именно увидела вблизи. И ни один Тёмный Лорд, ни одно проклятие, ни одна война, ни даже сама смерть этого не изменят. Ты понял? И не смей больше говорить про Невилла. Она наклонилась и поцеловала его. Коротко, но так, что искры полетели из-под закрытых век. Поцелуй был солёным от слёз, тёплым и живым, как глоток эля в зимнюю стужу. Пирог давно остыл и покрылся тонкой золотистой корочкой, а в коридоре мимо пронёсся Полтергейст Пивз, который, увидев их, издал оглушительный вопль: «Даёшь романтику! Свадьбу! Фанфары!». И грохнул ведром о стену, после чего умчался, хохоча, подальше от праведного гнева Джинни. На Чёрном озере дрожащим золотом появилась луна, и её отражение заиграло на мелких волнах. Гарри наконец посмотрел Джинни в глаза и увидел в них не жалость, не страх, не героическое поклонение, а дом. Простой, уютный, тёплый дом, где пахнет заварным кремом, мятными леденцами, чем-то горящим на плите и ласковым ворчанием Молли Уизли. Дом, которого у него никогда не было, но который всегда где-то ждал. — Тогда, — сказал он, сжимая её руку так, словно боялся, что она растворится в воздухе, как дым от палочки, — может, сходим как-нибудь в Хогсмид? На самое настоящее, абсолютно мирное свидание? Без тёмных лордов, без дементоров, без спасения мира? Просто две сливочные пинты в «Трёх мётлах» и прогулка к хижине Хагрида? — Договорились, — кивнула Джинни, и её улыбка стала шире. — Но сначала доешь пирог, пока его не утащил Почти Безголовый Ник. Он обожает наши мясные пироги, хотя, по его словам, ощущает только духовную сущность начинки. А мама убьёт меня, если я принесу тарелку обратно с половинкой. Она и так вчера сказала, что я похожа на дракона, которого не докормили. Гарри засмеялся. Он засмеялся впервые за много дней громко, свободно, так, что эхо разнеслось по холодной каменной башне, отразилось от пролома и улетело к самым облакам. И вдруг он понял, что самое опасное приключение в его жизни только начинается. Но с Джинни рыжей, веснушчатой, с метлой в крови, с огнём в характере — оно не казалось страшным. Наоборот, оно обещало быть самым долгим, самым запутанным и самым сладким из всех, что у него когда-либо были. Звёзды за окном сияли чуть ярче, чем раньше. Или это просто слёзы счастья на его стёклах очков, которые он, наконец, позволил себе вытереть. — Знаешь, — сказал он, откусывая кусок уже остывшего, но всё ещё вкусного пирога. — А жизнь после войны, кажется, может быть неплохой штукой. — Ещё какой, — ответила Джинни, прижимаясь плечом к его плечу. — Особенно если перестать прятаться по башням и начать её жить. Они так и сидели до полуночи, перемолвившись редкими словами и глядя на луну над Чёрным озером. А где-то внизу, в Большом зале, Рон наконец помирился с Гермионой, Невилл получил письмо от дяди, а у мадам Помфри лопнуло терпение, и она выгнала всех пациентов дышать свежим воздухом. Хогвартс медленно, но верно учился жить заново. И у всех, даже у самого Гарри Поттера, на это был целый мирный, ничем не омрачённый шанс.