fool's gold

У меня полна голова тумана,

призвание — марать бумагу

Я сам за себя и не ебёт.

(Всего лишь писатель,

— Oxxxymiron).

      Питер злился.       Ужасно злился.       На Чарли, на его дохуя громкие и наивные слова. На чувства, которые теперь бушивали в сердце, бились в груди бешенными ударами, так и наровя выйти наружу и обрести какую-нибудь не особо здоровую форму. Обжигающе глотки абсента не помогали избавиться от пожара, разгоревшегося в душе. Всего одной сраной искры хватило, и теперь её никак не потушить. Тлеющие угли будут постепенно усыхать и крашится чёрной сажей, но стоит дуновению ветра подхватить её, и пламя вновь вспыхнет.       Пламя неповиновения, которое Питер сознательно и долго, очень долго, гасил внутри себя. Гнев, злость, отчаянное желание поменять, исправить, показать, на что он способен, доказать что-то всем и каждому. Давно, в самом начале карьеры, ещё до литров выпитого алкоголя и до бессонных ночей, полных рваных вздохов и влажных звуков, когда Питер едва-едва начал набирать популярность в узких кругах, этот костёр горел так ярко, что, казалось, был виден всем остальным людям невооружённым глазом. И не только им, разумеется — вампирам тоже. Но прошли годы, за которые он уяснил для себя одно — в этом мире нет и никогда не будет смысла бороться. Идти против системы, которая в лёгкую может тебя устранить, как совершенно ненужный болтик в механизме? Нет незаменямых. Плыть против течения, задыхаться, тонуть, глотать ледяную воду и чувствовать, как она сжигает лёгкие — и ради чего? Ради призрачно маячевшей где-то там на горизонте победы над диктатурой кровососов. Зачем? Зачем тратитть жизнь на это, если можно просто… не думать. Подавлять себя, отравлять тело ядом, вдыхать кровотачащеми ноздрями белый порошок и растворяться в других людях настолько, насколько это возможно, отдаваться грехам по-полной. Не спать ночами, чтобы избавиться от кошмаров с родителями, с детством. И тушить, заливать алкоголем, биться головой об стену или изголовье кровати — только бы не дать огню разгореться вновь.       И Чарли — этот тупой идиот, малолетний придурок Чарли, со своей блядской искрой и ебанным праведным гневом в глазах — напомнил Питеру ответ на вопрос, зачем. Напомнил, кто такой Винсент на самом деле. Словно окатил ледяной водой, заставив очнутся от сна.       И это ужасно злило.       Чарли не знает, понятия не имеет, с чем имеет дело, и через что Питер уже прошёл, прежде чем стать… предателем.       Отвратительно слово. Предатель. Так, словно он был кому-то что-то должен, словно на его плечах лежала какая-то отвественность.       Трус. Лжец. «Я верил тебе!».       — Твою мать, — Питер вплёл пальцы в собственные волосы, устало прикрыв глаза. Ему срочно необходимо было что-то с собой сделать. Его пьяные выходки уже мало, кого волновали, и это позволяло переодически получать в нос кулаком или разбивать губу в неравном бое с каким-нибудь не менее пьяным мужиком.       Возвращаясь домой после очередной драки, Питер еле стоял на ногах. Ему ужасно хотелось спать, глаза то и дело закрывались, но свежий ночной воздух так приятно наполнял лёгкие, что вызываь такси не хотелось. Дойдя до шлагбаума, разделяющий Центр от Золотого Кольца, Винсент остановился. Здесь даже не стояли ворота. Не было высокого забора, только маленький, кованный. Нескольо сраных шлагбаумов и фейс-контроль. Будто очередное напоминание, насколько вампиры сильны и какую власть имеют над людьми. Вампиры не прячутся за стенами, им это не нужно. Ни один человек не сумеет им навредить. Они не защищаются, собравшись здесь, в центре, огородив свой район, они не боятся. Они просто отделяют себя от мусора, возвышаются, как Боги, сидящие на верхушке Олимпа.       По крайней мере, такое складыввалось у Питера (и явно не у него одного) ощущение.       — Суки! — Винсент выкрикнул, сделав шаг назад, в темноту ночного города, затем посмотрел на абсент в своих руках. Почти кончился. Он замахнулсся и кинул, как можно дальше, за шлагбаум, на ту сторону. Бутылка со звоном упала на асфальт, разбившись где-то там.