Мизонанс!

Он погасил свет, он снял с шеи платок, он смотрел так, будто был готов ко всему. Одно только прикосновение к струнам - звук тихий, еле слышный - и Моцарт вздрогнул. На его глазах Сальери вспыхнул ярким голубым огнем и тут же, с прекращением ноты, затух. Антонио вопросительно поднял брови. - Очень ярко, - объяснился Вольфганг, моргая, - Секунду. Он медленно вывел смычком одну ноту, и сконцентрировался снова. Воздух стал плотнее: чтобы видеть незримое, он обращался к магическим потокам, но не использовал их – для комфорта Сальери. На этот раз Вольфганг подготовил себя морально, однако, стоило струнам засиять, открыл от изумления рот. Они начинались где-то посередине шеи, толстые, мощные, даже как будто чересчур расширенные, и, переплетаясь с тонкими ниточками, спускались к груди и плечам. Этих ниточек было очень и очень много, больше, чем Моцарт когда-либо видел. Свечение спускалось под воротник сорочки и подробности терялись под шелковой тканью. Бирюзой сияла вся его грудь, шея и руки. Все те части тела, где существование струн вообще было возможно. Моцарт не сдержался и выдохнул: - Ничего себе. Вы светитесь не хуже полуночной звёзды. - Теперь понимаете? - шепотом спросил Сальери. Моцарт завороженный этой волшебной иллюминацией, покачал головой. - Я вижу очень смутно. Если бы вы... Он кашлянул и отвернулся к окну, чувствуя, что краснеет. Музыка прекратилась, и без света Сальери в комнате стало совсем темно. - Если бы поверх не было ткани, стало бы виднее. Ему ужасно хотелось извинится за свои слова, хотя ничего запретного он не сказал. Сальери явно не видел в этой просьбе подтекста, и они оба были мужчинами... Извинения тут излишни. Тем не менее, свои собственные интересы Моцарт знал, и лицо от этого пылало. Не задавая лишних вопросов, Антонио расстегнул пуговицы. Иногда Моцарт представлял себе такое, но не думал увидеть вживую. Кожа его была нежная и по-итальянски смуглая. Ниже шеи две родинки. Изящные выступы ключиц, неплохо развитые плечи, широкая грудь вздымается от дыхания – так хочется прикоснуться, но нельзя. Немного выше груди длинный шрам – интересно, от чего? И волосы темные-темные, не как у Вольфганга, дорожка уходит под пояс брюк. Господи, как же хочется прикоснуться. Моцарт поспешно закрыл глаза, осознав, что смотрит дольше, чем позволяет приличие. Мужчины раздевались перед ним и прежде, но то были совершенно обычные, никчемные мужчины, постоянные посетители трактиров, любители миловидных мальчиков и крепкой выпивки. Это действо всегда сопровождалось нетерпением, сладким тянущим ощущением в паху и некоторой брезгливостью, которую Моцарт всеми силами отодвигал подальше. Никогда раньше у него не перехватывало дыхание от волнения и красоты, никогда он не смущался и не отводил взгляда... Но в этот раз обстоятельства были другими. - Мне лучше снять сорочку полностью? Если это возможно, я хотел бы остаться в ней. - О... Кхм, - Моцарт сделал глубокий вдох, - Можете оставить, мне нужно только видеть вашу... Ваши струны. В груди. Сальери кивнул. Моцарт приложил скрипку к плечу и снова глубоко вздохнул, пытаясь сконцентрироваться. Та же нота. Воздух потяжелел. Сальери издал какой-то сдавленный звук и закрыл глаза. С такими струнами - неудивительно. Должно быть, даже самая лёгкая магия воздействует на него ощутимо. То, что Вольфганг увидел на этот раз, заставило его сердце сжаться. Кривые и ломанные, струны путались между собой, и походили на лозы схваченного болезнью дикого винограда, оплетающего изгородь ребер. Струны перетягивали друг друга, завязывались в узлы, вспухали в местах перегибов и пульсировали. Даже смотреть на это было больно, а уж представить, как Сальери задействует их в игре... Моцарт не знал, что сказать. Не существовало слов, способных помочь в этой ситуации. Цена одаренности Сальери была слишком высока. Моцарт сглотнул, вспомнив вдруг, как бесцеремонно схватил Сальери за запястье во время первой встречи в саду. Он не видел рук Сальери, но подозревал, что там ситуация обстояла ничуть не лучше. Кожа под его рукавами светилась так же ярко, как и оголенная шея. - Мне очень жаль, - произнес Моцарт. Монотонный звук его скрипки замолк, прекращая резонанс. Холодный свет затух вслед за ним. В комнате стало темно. Несколько долгих секунд они просидели в тишине. - Как такое возможно? - спросил Моцарт наконец. - Это с рождения? - Да. Таким я родился. - А играть... Вам, должно быть, не очень приятно? Сальери хмыкнул. В темноте Вольфганг увидел, как он начал неспешно застегиваться. - Музыка приносит мне боль. Но боль от её отсутствия куда сильнее. Вольфганг потёр шею. От внезапно потерянного голоса Сальери ему стало неудобно. Выдержав еще с минуту молчания и единения со своими мыслями, он отбросил в сторону любые представления о вежливости: - Врачи что-то говорили? Что с этим можно сделать? - Никто не знает. - Как? Может быть, это лечится! Сальери покачал головой. - Для врачей струны - неизученная область. - И вы никому не показывали? Родителям? Друзьям? А как вы учились музыке? - Мой первый учитель знал. Он научил меня распределять нагрузку, - Сальери вздохнул. - Играя, я не обращаюсь к совсем запущенным участкам, не пользуюсь струнами в полную силу. - Это же очень тяжело! - Непросто, - согласился Сальери. - Но так я хотя бы не теряю сознание. - Вы теряли сознание? - ужаснулся Вольфганг. Сальери посмотрел на него и улыбнулся краешком рта. - Только не нужно меня жалеть. - Я вас не... Но Сальери, послушайте! - Не надо, - твердо остановил его Антонио. - Мне не нужна жалость. Мне нужна ваша помощь. Моцарт прикусил язык и посмотрел на него испуганными глазами. Дыхание участилось. Осознание того, какую ответственность придется взять на себя с этого момента, было жутким, и совсем не таким радостно волнительным, как при вступлении в свою официальную должность. - Вы хотите, чтобы я это всё... - он взмахнул руками, подбирая подходящее слово, и за неимением лучшего закончил: - Распутал? - Сделайте, что сможете. - Могу листья оживить, - нервно хохотнул Моцарт. - А то, что вы говорите... Я пока не знаю, с чего начать. Господи, а если я сделаю только хуже? - Постарайтесь не сделать. - Я... Я понял. Хорошо. Он задумчиво проследил, как Сальери надевает верхнее платье, и заговорил, от волнения облизывая губы: - Наверное, стоит сначала попробовать просто переместить струны хоть на сколько-нибудь и посмотреть, сможете ли вы играть. Потом понять, чем помочь с узлами. Там перемещения может быть недостаточно… Надо будет провести тесты, влияет ли на вашу магию мое вмешательство. И установить болевой порог. Если у вас... Если... Он судорожно вздохнул и продолжил: - Если вам приносит дискомфорт любая магия, то такая сильная может вообще убить. - Вы паникуете раньше времени, - мягко сказал Сальери. - Нет, нет, просто планирую. - Герр Моцарт, вы паникуете. Вольфганг заметил, что на него смотрят с улыбкой, и медленно глубоко вздохнул, успокаиваясь. - Вы сделаете все по мере своих возможностей, - подбодрил его Сальери. - Я не тороплю ваши исследования. - Спасибо. - Пройдет время, и уже мне придется благодарить вас. От этого своеобразного обещания Моцарту стало как-то по-особому приятно, и он снова повторил, почти шепотом: - Спасибо вам. Когда Сальери оделся, они договорились о следующей встрече и попрощались до завтрашнего дня. Обоим было, что обдумать в одиночестве, а Моцарту нетерпелось составить план дальнейших действий. Подвести доверие Сальери было для него подобно смерти. *** С того момента многое в их отношениях поменялось. Моцарт и Сальери стали видеться раз или два в неделю, проводили вместе немного больше часа и всегда, всегда заполняли тишину разговорами. Этих встреч Моцарт ждал с радостным волнением, наряду с воскресными походами в церковь. Легальная причина видеться, беседовать, касаться его невзначай, будоражила так, что, бывало, в ночь перед запланированным лечением он не мог заснуть. То и дело в сознании всплывала одна и та же картина: Сальери, несколько зажато, расстегивает рубашку и садится перед ним, готовый к магическому вмешательству. Теперь, при свете дня, Моцарт не мог рассчитывать, что его румянец будет незаметен, и просто надеялся, что со стороны выглядит взволнованным сложным лечением. Ситуацию немного облегчало то, что сам Сальери был застенчив. Всю жизнь скрывая свой изъян, он теперь с большим трудом показывал его другому человеку. Так что, первые встречи проходили со взаимной неловкостью. Как раз чтобы сгладить неудобство, они заводили разговоры. Сперва общие, о погоде, здоровье или повседневных делах. Потом, когда поняли, что обоим эти темы скучны, перешли на философские размышления. Сальери оказался необычайно приятным собеседником. Его манера обьясняться спокойно и неторопливо вкупе с бархатистым голосом покорила Моцарта ещё во время первой встречи. Оказалось, Сальери не любит много говорить, зато часто задаёт вопросы или подытоживает общие рассуждения. У них не всегда совпадали представления о юморе, порой он даже делал Вольфгангу замечания, но неизменно улыбался, стоило коснуться приятных воспоминаний из детства или любимых композиторов. От этого становилось особенно тепло - когда радость разделял с тобой другой человек. Случались и споры. Однажды они чуть было не рассорились из-за того, что Моцарт в дурном ключе отозвался о творчестве Глюка. С такой пылкостью Сальери ещё не защищал ни одного музыканта. Моцарт, невольно заревновав, принялся нападать даже грубее, чем думал в действительности, а после жалел о своем поведении вдвойне. Но куда чаще разговор затягивал обоих в увлекательную дискуссию, которая могла продолжаться на протяжении нескольких сессий. Даже когда казалось, что исследование зашло в тупик, они продолжали видеться, как минимум, чтобы поразмышлять над проблемой вдвоем. - Что мы знаем? - вздохнул Моцарт, нетерпеливо постукивая по столу пальцами. В этот раз они вновь сидели в его комнате, хотя в целях конспирации место встречи периодически менялось. В теплые дни это был сад, в холодные - кабинет Сальери. – Знаем мы немного. Например, что струны – это каналы, которые могут присутствовать, а могут и не присутствовать в организме человека. По строению они похожи на кровеносные сосуды, но физически докопаться до них нельзя. Мы можем их только увидеть и воздействовать с помощью магии. - Антон де Гаен называл их призрачными каналами, - продолжил мысль Сальери, приподнимая чашку чая. Пить чай они взяли в привычку совсем недавно, когда Моцарт пришел к нему в кабинет чуть раньше и застал с вазочкой шоколадных конфет. Так Сальери праздновал перерыв на отдых. В ответ на его слова Моцарт рассмеялся и встал со стула, принявшись мерить шагами комнату. - Ну да, чем-то похоже на суеверия о призраках. Только тут мы можем объективно заявить, что струны существуют. Их можно увидеть, когда вы обращаетесь к ним во время игры. Мы уже знаем, что светятся только те струны, которые задействуются в процессе исполнения, а, чтобы увидеть все сразу, нужно взглянуть на них, находясь в фокусе. Это вещи, кажется, были очевидны до нашего исследования. - Проговаривая очевидное мы рано или поздно придем к новым выводам. Всё правильно. Моцарт быстро кивнул и продолжил говорить. - Ещё мы знаем, что для сотворения иллюзии нужно как минимум два компонента: это звук и какая-то невидимая субстанция, которую производят струны. Чем больше струн у человека, тем больше у него этой субстанции и, соответственно, силы. Созданный с помощью инструмента звук контролировать проще, чем посторонний. - Выражаясь более строго, мастера иллюзий контролируют не звук, а колебания, которые звук создает в эфире, - поправил его Сальери. - Да. Так правильнее. Колебания от скрипки получаются более правильными чем, допустим, от падения камня. - И еще, - поправил Сальери, - причина удобства не в том, что звук издает именно инструмент, а в том, что этот звук гармоничен. С помощью поставленного голоса можно создавать великолепные иллюзии, хотя это не так популярно среди мастеров. - Я просто неточно выразился, - вскинулся Моцарт. – Конечно, голос тоже может служить хорошей основой. Я это знаю. Моя сестра в детстве ткала мне на ночь простенькие картинки, пока пела, так что я знаком с такими иллюзиями. Сальери примирительно вскинул ладони. - И не думал в вас сомневаться, лишь уточнил. К тому же, я сам занимался пением. Моцарт мгновенно навострился. - Вы поете? Почему же не сказали? - Зачем? - Для нашего исследования. - Готов поклясться, это ни на что бы не повлияло. Моцарт прищурился, но, видимо, сам признал своё возмущение беспочвенным. Тем не менее, из чистого любопытства он задал вопрос: - А сейчас поёте? - Уже нет. Да и пел давно. Я мальчиком занимался в церковном хоре. - Хорошо получалось? - Почему вас это так интересует? – чуть напрягся Сальери. Моцарт вздохнул и бросил: - Да так. Давайте продолжим. Чай в его кружке совсем остыл, но Вольфгангу не было до этого дела. - Значит, гармонический звук и струны. Есть ещё один компонент, который усиливает музыку - это мировые потоки. Никогда, кстати, не понимал, почему их тоже называют струнами, если удобнее говорить потоки, чтобы не путаться… Они работают также, как и внутренние струны, но не с любым их них бывает так же просто сладить. Когда я только учился, потоки Эвтерпы выводили меня из себя. - А мне всегда нравились струны Клио. - Муза истории? – Моцарт улыбнулся. – Почему-то я так и думал. Вам подходит. Интересно, кстати, почему все дамы так любят Эрато? - Никогда не замечал подобного. - Нет? Неужели? - Моцарт остановился и посмотрел ему в глаза. Сальери пожал плечами и отпил чаю. Поскольку исследование, терпящее не лучшие свои времена, казалось Моцарту скучным и неподъемным, он мигом переключился на более интересную тему: девушки. И, в особенности, девушки в окружении Сальери. Щелкнув пальцами, он приказал: - Ну-ка вспомните кого-нибудь из своих прекрасных подчиненных. Мастерицу иллюзий. Давайте, сейчас окажется, что я прав. Сальери, привыкший за время общения к таким перепадам, решил не спорить и немного поддаться. - Пожалуй, я знаю одну. Но, насколько мне известно, у нее нет предпочтений среди муз. Увы. Моцарт развел руками: - Ещё кого-нибудь. - Нет, пожалуй, больше мастериц я не знаю. Сальери надеялся, что после этого Вольфганг разочаруется и продолжит прежнее рассуждение, но идея доказать своё наблюдение прочно засела у Моцарта в голове. - Совсем? Ну, а среди коллег? - И среди коллег. - А просто окружение? Друзья? Может быть, кто-то из знакомых? - Давайте закроем эту тему и вернемся к тому, для чего мы с вами встретились. Вольфганг горестно вздохнул. - Я знаю по меньшей мере трех дам, которые выделяют Эрато среди других муз. Они – я имею в виду, дамы – склонны к любви и романтизму. А те, кто привержен Клио, часто смотрят на всё как бы сверху, немного философски. Как историки. Не дождавшись ответного вопроса, Моцарт сообщил: - Мои фаворитки – Талия и Мельпомена*. (*Покровительницы комедии и трагедии) - Из крайности в крайность. Очень на вас похоже. Моцарт замолчал, а как только открыл рот, чтобы продолжить, Сальери сразу же остановил его: - Давайте дальше про струны. Моцарт разочарованно закрыл рот и отвернулся. Отпив из своей чашки, он обнаружил чай холодным, поморщился и секунду спустя снова заходил по комнате. - Ну хорошо. Мы повторили то, что мы знали про струны до этого. Что мы выяснили сейчас? Пока единственный способ хоть как-то воздействовать на струны – это магия. Раз. Существенно сдвигать струны – слишком болезненно для вас, а двигать их медленно и понемногу – тяжело для меня. Два. Чтобы развязать узлы в груди простого передвижения будет недостаточно, нужно суметь разорвать и снова связать воедино струну. - Это три. - Это три, - согласно кивнул Моцарт. – Четыре – это то, что после воздействия струны продолжают работать. И пять… Он задумался, но вскоре развел руками: - Красивого числа не получится, потому что больше мы ничего не узнали. Он легонько пнул стол туфлей и упал на стул, сложив руки на груди. - Всегда есть шанс, что дальнейшее изучение лечебного дела даст продвижение в исследовании, - предположил Сальери. - Да кто его знает! Пока что за весь сегодняшний день мы не продвинулись ни на каплю. А вы заставляете меня проговаривать то, что нам уже известно! На кой черт мне это? Моцарт устало запрокинул голову и простонал. Он ненавидел, когда вещи выходили не с первого раза. В случае же, когда они не выходили и с десятого, да ещё в присутствии зрителей, он ощущал это как пытку. - Вы, Сальери, совсем меня измучили, - проныл Моцарт, драматично закрывая лицо руками. - Если вы хотите приостановить опыты, мы можем это обсудить, - напомнил Сальери. - Да нет, в другом дело… Вы всегда настаиваете, что мы должны работать, - он кашлянул и сел нормально, развернувшись лицом к Сальери. – Вы говорите не отвлекаться и думать, ведь мы затеяли всю эту авантюру с надеждой на конкретный результат. Поэтому надо работать и учиться. Ни вздохнуть, ни, простите меня… А, хотя неважно. - Я не понимаю, к чему вы клоните, - честно сказал Сальери. - Да я сам не понимаю, - пожаловался Моцарт. – Я просто устал... Вот скажите, Сальери, у вас есть друзья? - Вам для чего? – усмехнулся Сальери, но беззлобно. Видимо, представление Моцарта его забавляло. Никогда не угадаешь, куда занесут его мысли в этот раз. - Просто ответьте. Тут так одиноко, во дворце. Всё время учишься, работаешь, учишься, работаешь, по воскресеньям в церковь – и потом заново. - Вам хочется вольной жизни? - Да почему же… Хотя… В общем, да. Хочется, - он посмотрел на Сальери, и посмотрел жалобно, как будто это от него лично зависел досуг всех придворных господ. - Скоро начнется сезон балов, это всегда увлекательное время, - напомнил ему Сальери. - На балу кому-то придется играть, - вздохнул Моцарт. Тогда Сальери вспомнил: - Недавно в городе праздновали окончание сбора урожая. Кажется, был карнавал. Вы с матерью не ходили? - Она гуляла без меня: Герр Штрасс не отпустил с занятий. Да я бы и сам не пошел. Он требует с меня больше, чем я успеваю выучить без перерывов на развлечения. Да и заказ от одной графини нужно было закончить. У её прелестной дочери именины, вступает в возраст венчания. - В возраст венчания... - с улыбкой повторил Сальери. - Я начинаю догадываться. - Не хочу знать, о чем вы там догадываетесь. Я обещал не напиваться, но... В других радостях ведь тоже приходится себя ограничивать. В тех, которые приходят вместе с алкоголем. Веселье, кутёж... - Женское общество. - Вот, что вы обо мне думаете? Моцарт мысленно усмехнулся, но все же согласился: - Не без этого. Знаю, вы не тот человек, с которым это можно обсуждать, но с кем ещё? С моим учителем? С maman? Уже несколько месяцев я как в заточении... Ещё и проклятая магия не хочет поддаваться. - Боюсь, что вы правы, - ответил Сальери. - Я не лучший собеседник для таких тем. Никогда не был сердцеедом. Но могу посочувствовать вам со стороны. Моцарт задумчиво поводил пальцем по краю чашки, а затем спросил с плохо скрываемой печалью: - Вы меня презираете? - Отчего же? - Я гуляка и бездельник. - Пока вы пишете хорошую музыку, меня это не касается. Вольфганг хмыкнул. - Скажите, а всё-таки... - Всё-таки что? - уточнил Сальери, когда молчание затянулось. - Всё-таки есть у вас друзья? Среди... Среди девушек. - Есть. Но не в том значении, которое вы подразумеваете. - Я ничего не подразумеваю, - надулся Моцарт - Но, то есть, дамы сердца нет? Сальери покачал головой. - Как же так? И даже близко никого? - Как-то не сложилось. - Почему? Сальери пожал плечами. - Не было желания. Да и куда мне, с моей работой и остальным. Он невзначай коснулся груди. - Причем же тут работа? - опешил Моцарт. - Скажите, а вы любили когда-нибудь? - Что-то вас потянуло на философию. - Да нет, просто... Не понимаю, как так. Я думал, у вас жена, может быть даже дети. И вдруг - даже невесты нет. - Так бывает. Не стоит разводить вокруг этого дискуссию. - Хм-м... - Моцарт не успел как следует обдумать вопрос, как он, вертящийся на языке давным-давно, уже вырвался наружу: - А если не дамы? - В каком плане? - не понял Сальери, все ещё улыбаясь и находя разговор забавным. Моцарт прикусил щеку. Здравый смысл вопил, что стоит остановиться и свести все к шутке, но губы зашевелились сами по себе: - Ну, скажем, юноши, с которым вы ближе, чем с остальными. Две секунды непонимания, и лицо Сальери изменилось. Он вдруг посуровел и нахмурился. Предостерегающий взгляд уставился на Моцарта в упор: - Вы имеете в виду, хорошего друга? - Можно и так сказать. Особенного друга. С некоторыми... Привилегиями. Моцарт прикусил себе язык. Зачем надо было это делать? Мать всегда говорила, что он не умеет вовремя останавливаться. Лишь когда лицо Сальери побагровело, он в полной мере понял, что натворил. Понял, насколько страшными могут быть последствия одной фразы. Сальери встал медленно и посмотрел на него с таким выражением, что Моцарт был готов под землю провалиться, только бы не видеть его. - Вы слышите себя? - проговорил Сальери со смесью растерянности и гнева. - Моцарт, за такие предположения вызывают на дуэли. За это убивают. Вы в своем уме?! Он не мог подобрать подходящих слов. В вопросах чести Сальери придерживался правила "не дай случиться нападению", защищаться же он умел с трудом. Вольфганг смотрел на него, желая сказать хоть что-то, но теперь язык, как на зло, будто присох к небу. Все, что ему оставалось, это смотреть на Сальери жалобными глазами. - Увидьте наконец границы. То, что мы с вами сотрудничаем... Он крепко сжал свое запястье, выдохнул, крепко сжимая челюсть и оглянулся на стол, где лежал шейный платок. - С-сальери, я... Герр Сальери, - Моцарт подскочил со стула вслед за ним. Голос его дрожал. Антонио схватил платок и торопливо сунул в карман. - Постойте, Сальери! Пожалуйста! Я не хотел оскорбить вас! Когда тот повернулся к двери, Моцарт ринулся к нему и перегородил путь. - Что вы делаете? - прорычал Сальери. Вольфганг затараторил: - Послушайте! Я идиот. Я полный кретин, все, что я сказал - было очень плохой шуткой! Я не хотел вас оскорбить, не уходите. Пожалуйста. - Отойдите от двери, - не вслушиваясь в его лепет, приказал Сальери. - Это не было оскорблением! Я не считаю это оскорблением, но не подумал, что это - я, а здесь вы... Прошу вас, скажите, что вы не сердитесь! - Моцарт, немедленно. - Я бы никогда не оскорбил человека подобным образом... Сальери медленно вдохнул и закрыл глаза. - Я считаю до трёх! Один. - Оставим это между нами, спишем на мою глупость... - Два, - громким елейным тоном продолжил Антонио. Моцарт не на шутку запаниковал. Почему-то казалось, что, если Сальери сейчас уйдет, это будет конец. Все будет потеряно, любые контакты между ними, достигнутый уровень близости... А ведь всего минуту назад они так расслабленно болтали о всякой чепухе! Не слыша, что говорит, Вольфганг выпалил: - Сальери, да ведь я сам такой. Я! Вы слышите? Сальери удивлённо замер. Воспользовавшись его смятением, Моцарт затараторил: - Не мне вас судить - то есть, конечно, судить не за что, но было бы за что - я бы не стал! Я лишь предположил, что вы как и я... Другой. - Вы что? - отмер Сальери. - Моцарт... лучше молчите. Я ухожу. И, толкнув его в сторону, Антонио распахнул дверь. Моцарт застыл в проёме, провожая его взглядом до лестницы. Стоило Сальери скрыться, как из глаз покатились слезы. Только что одним неосторожным вопросом он разрушил все, что у него было. "За такое убивают," - так и есть. Он опозорил себя и опозорил Сальери. Который впервые получил надежду что-то в себе исправить. "Жаль, меня исправить никак нельзя," - с горечью подумал Моцарт и захлопнул дверь.