Welcome to Reality. Тень над Хогвартсом.

Последние недели учебного года тянулись медленно, как патока в декабре. Экзамены были уже сданы — Северус, разумеется, стал лучшим на курсе, получив «выдающийся» по всем предметам, включая те, по которым, как он считал, ничего не учил. Оценки его не волновали. Волновало другое: то, что он увидел в зеркале. То, что сказал Люциус. То, что нужно было сделать, пока не поздно. Но сейчас, в этот последний вечер перед отъездом домой, ни о чём таком думать не хотелось. Слизеринская гостиная была залита зеленоватым светом из окон Чёрного озера, и в этом свете, среди диванов и кресел, собравшихся в круг, происходило нечто, что Северус запомнит на всю жизнь. Он стоял в центре. Вокруг него — четверо. Ойген Мальсибер, здоровенный и простодушный, с квадратной челюстью и вечно взлохмаченными волосами, смотрел на Северуса с обожанием щенка, который нашёл хозяина. Эверетт Эйвери — худой, вертлявый, с вечно мокрыми ладонями и языком без костей, — нервно улыбался и потирал руки. Эван Розье, тихий и опасный, с глазами мертвеца и улыбкой удава, стоял чуть поодаль, скрестив руки на груди, и его лицо не выражало ровным счётом ничего — но внутри него горел огонь, который видел только Северус. Амикус Кэрроу, бледный, с тёмными кругами под глазами и странной, пугающей улыбкой, которая появлялась на его лице только в моменты настоящего веселья, кивал своим мыслям. Пятеро. Первые. Те, кто сказал «да», когда Северус спросил их вчера вечером, шёпотом, в спальне, пока остальные спали: «Вы со мной? До конца? Что бы ни случилось?» Они сказали «да». Не раздумывая. Потому что Снейп был их королём. А короля не бросают. — Итак, — сказал Северус, обводя их взглядом. — Мы все здесь. И мы все знаем, зачем. Он не стал повторять то, что рассказал им накануне — о зеркале, о портале, о посохе. Это было слишком громко для этого момента. Сейчас было не о том. Сейчас было о них. О том, как они будут работать вместе. О том, как они станут не просто друзьями — братьями. — Нам нужно название, — сказал Эйвери, потирая руки. — У каждой уважающей себя банды есть название. Мародёры, например, придумали себе дурацкое прозвище. Мы должны придумать лучше. — «Отряд Снейпа», — предложил Мальсибер. — Скучно, — отрезал Эйвери. — «Чёрные змеи», — сказал Амикус, и его пугающая улыбка стала шире. — Уже есть такая группа. В седьмом классе. Тупые, как пробки, — возразил Эйвери. — А ты сам предложи, — бросил Эван, не меняя выражения лица. Эйвери замялся. Он умел говорить, но придумывать названия было не его сильной стороной. Северус молчал. Он знал, как назовёт их. Это слово пришло к нему во сне — или не во сне, а в те минуты, когда он стоял перед зеркалом и смотрел на мир, который хотел спасти. Оно было древним. Оно было прекрасным. Оно было их. — Метеора, — сказал он. Все замолчали. — Что? — переспросил Мальсибер. — Метеора, — повторил Северус. — Это греческое слово. Оно означает «парящий в воздухе». Или «возвышенный». Так назывались храмы, построенные на скалах, между небом и землёй. Нигде. И везде одновременно. Он посмотрел на каждого из них по очереди. — Мы — Метеора. Мы будем там, где нас не ждут. Мы будем выше, чем все остальные. И нас нельзя будет достать. Никому. Никогда. Тишина длилась несколько секунд. Потом Эйвери просиял. — Метеора, — сказал он, пробуя слово на вкус. — Звучит круто. Мне нравится. — Метеора, — кивнул Мальсибер, хотя было видно, что он не до конца понял, но доверял Северусу. — Метеора, — повторил Амикус, и его улыбка стала почти нормальной. Эван промолчал. Он просто кивнул — один раз, коротко, твёрдо. Этого было достаточно. — Тогда решено, — сказал Северус. — Мы — Метеора. И мы начинаем с сегодняшнего дня. Они не подписывали никаких договоров. Не давали клятв на крови. Не обменивались магическими обетами. Они просто стояли в круге — пятеро мальчишек в зелёных галстуках — и смотрели друг на друга. Этого было достаточно. Потому что они знали: если один из них попадёт в беду, остальные четверо придут. Не задумываясь. Не торгуясь. Просто придут. Так родилась Метеора. Не в громе и молниях, не под сводами древнего зала, а в полумраке слизеринской гостиной, под аккомпанемент воды, шуршащей за окнами, и тихого дыхания спящего замка. Никто из них не знал тогда, что этот момент станет легендой. Что через годы их назовут самым опасным студенческим альянсом в истории Хогвартса. Что их будут бояться, ненавидеть, боготворить. Что они станут кумирами для одних и кошмаром для других. Они не знали этого. И, может быть, это было к лучшему. Они не думали о будущем — о том, что их бойсбенд станет самым популярным в Хогвартсе. Они просто жили. Дрались с Мародёрами — теперь уже не только Поттером и Блэком, но и Люпином, и даже Петтигрю, который поначалу был тихим и незаметным, но к концу второго курса начал проявлять себя как опасный и изворотливый противник. Смеялись на переменах. Крали трусы старшекурсниц. Пили сливочное пиво по ночам и матерились так, что домовые эльфы крестились. И девчонки обожали их. Всех пятерых. Ойгена — за его наивную, трогательную силу, которая так и просилась в объятия. Эверетта — за его язык без костей и умение рассмешить в любой ситуации. Эвана — за его загадочность, за его тихую опасность, которая манила, как тёмная вода. Амикуса — за его безумие, за его способность делать то, на что никто другой не решался. Но самым любимым был Северус. Он был красивым — не той мальчишеской, кукольной красотой, которая быстро надоедает, а другой — хищной, нечеловеческой, почти пугающей. Его сальные волосы, его треугольные уши, его клыки, которые прорезались ещё больше, его широкая грудь и узкие бёдра — всё в нём кричало о том, что он не такой, как все. И девчонкам это нравилось. Они писали ему записки, дарили подарки, приглашали на свидания. Он вежливо отказывался — не потому, что был скромным, а потому, что ждал другую. Северус не знал, что его бойсбенд станет легендой. Он не думал о славе, о популярности, о девчонках, которые обожали его. Он думал о посохе. О портале. О мире за зеркалом. О десяти доверенных, которые должны были связать с ним судьбу. У него было четверо. Нужно было найти ещё шесть. Не важно, с каких факультетов. Важна верность. Верность до смерти. Он найдёт их. Он найдёт всех. А пока — он просто жил. Дрался, смеялся, крал трусы, получал пощёчины и строил планы на будущее. Будущее, в котором не было места радиации, голоду и смерти. Будущее, в котором Метеора станет не просто бойсбендом, а чем-то большим. Спасителями мира. Или его разрушителями. Время покажет. А пока — они были просто мальчишками. Пятеро мальчишек в зелёных галстуках, которые держались друг за друга, потому что больше держаться было не за что. Метеора. Парящие в воздухе. Нигде. И везде одновременно. Им было двенадцать лет. И вся жизнь — или то, что от неё осталось, — была впереди.

***

Экзамены за первый курс стали для слизеринцев настоящим испытанием — не столько знаний, сколько нервов. И если бы не Северус Снейп, половина его однокурсников отправилась бы на пересдачу с позором, а вторая половина — в больничное крыло с нервным срывом. Всё началось за месяц до экзаменов, когда профессора, словно сговорившись, начали запугивать первокурсников страшными историями о том, что «экзамены в Хогвартсе не сдают только полные идиоты». Северус к этому моменту уже знал программу лучше некоторых старшекурсников и совершенно не переживал. Чего нельзя было сказать об остальных. — Снейп, спаси, — простонал Ойген Мальсибер, завалившись на диван в гостиной с таким видом, будто его только что переехала метла. — Я не помню ни одного ингредиента для оборотного зелья. Вообще ни одного. Даже как «мандрагора» пишется — забыл. — Мандрагора пишется через «а», — лениво ответил Северус, не отрываясь от книги. — И это не ингредиент для оборотного зелья. — Вот видишь! — Мальсибер схватился за голову. — Я труп. — Не труп, а болван, — поправил Северус. — Но это лечится. Он отложил книгу, обвёл взглядом гостиную, где его однокурсники сидели с таким видом, будто готовились к собственной казни, и вздохнул. Если он не поможет, позор на факультете будет такой, что Том Реддл лишит его карманных денег на год. — Слушайте сюда, — сказал он, повысив голос. — Я научу вас сдавать экзамены так, что профессора будут плакать от счастья. Но для этого вы должны делать то, что я говорю. Без вопросов. — Без вопросов! — хором ответили слизеринцы. Так начался месяц ада — для профессоров и для самого Северуса. Первым экзаменом была история магии. Профессор Биннс, призрак, который вёл уроки вполглаза (потому что вторым глазом он, видимо, спал), составил тест, в котором вопросы были такими древними, что на них, наверное, отвечали ещё основатели Хогвартса. Северус, который читал учебник за год вперёд, знал ответы на всё. А вот его однокурсники… они знали, что Волан-де-Морт — это плохо, а Дамблдор — это хорошо, и на этом их познания заканчивались. — Слушайте сюда, — прошептал Северус за пять минут до экзамена, когда они сидели в коридоре. — Первый вопрос будет о восстании гоблинов 1612 года. Ответ: «Гоблины восстали, потому что им надоело, что волшебники крадут их золото. Восстание подавил тогдашний министр магии, имя которого никому не нужно, потому что он всё равно ничего не сделал». Запомнили? — А если не про гоблинов? — спросил Эйвери, который от нервов уже начал грызть ручку. — Тогда про драконов. Если спросят про драконов, отвечайте: «Драконы — это большие ящерицы, которые дышат огнём и воруют для себя девушек. Их запретили держать дома после того, как один дурак из Когтеврана скормил своему дракону соседскую кошку». Вопросы? — А если спросят про Международный Статут Секретности? — спросил Амикус. — Это когда маги решили, что магглы — слишком глупые, чтобы знать правду. Приняли его в 1692 году, потому что магглы начали сжигать ведьм, а ведьмам это, знаете ли, не нравилось. Всё, пошли. Экзамен прошёл как по маслу. Биннс, который даже не заметил, что половина студентов списывала у второй половины, поставил всем «удовлетворительно». Северус получил «выдающийся», но это уже было неважно. Главное — никто не провалился. Проблемы начались на экзамене по трансфигурации. Профессор МакГонагалл была женщиной строгой и справедливой, а ещё — невероятно проницательной. Она заметила, что первокурсники как-то подозрительно часто косятся в сторону Северуса, и быстро поняла, в чём дело. — Мистер Снейп, — сказала она ледяным тоном, когда Северус в третий раз повернулся к Эмме Ванкурт и показал ей жестом, как правильно превращать спичку в иголку. — Если вы ещё раз повернётесь к мисс Ванкурт, я вычту у Слизерина сто очков. И вы будете сдавать экзамен лично мне. Устно. В моём кабинете. Каждый день. До конца года. Северус сделал самое невинное лицо, на которое был способен. — Профессор, я просто поправлял осанку. У меня спина затекла. — Ваша спина может подождать. Сосредоточьтесь на своей работе. Он сосредоточился. Ровно на пять минут. А потом снова начал показывать жесты — на этот раз более изощрённо, так, что МакГонагалл, даже если бы очень хотела, не смогла бы доказать, что это подсказки. Он чесал нос — значит, иголка должна быть длиннее. Он потирал ухо — короче. Он поправлял волосы — острее. Слизеринцы, которые выучили этот код наизусть, работали как часы. МакГонагалл подозревала всё. Но доказать ничего не могла. Она только сверлила Северуса взглядом, от которого у нормальных людей волосы вставали дыбом, а Северус улыбался своей королевской улыбкой и продолжал чесать нос. В конце экзамена она подошла к нему и сказала тихо, так, чтобы никто не слышал: — Вы думаете, это смешно, мистер Снейп? — Я думаю, это эффективно, профессор, — ответил он так же тихо. Она посмотрела на него долгим взглядом — и, кажется, в её глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. Или на усталость. Или на то и другое вместе. — Идите, — сказала она. — Но в следующий раз я вас поймаю. — Обязательно, профессор, — пообещал Северус. — Я на это рассчитываю. Следующим был экзамен по зельеварению. Здесь Северус чувствовал себя как рыба в воде — он знал этот предмет лучше, чем сам Слизнорт, который, честно говоря, уже давно плавал не по своей воле, а по течению. — Ингредиенты для Усыпляющего зелья? — спросил Слизнорт, расхаживая между котлами. — Лаванда, корень валерианы, сок мандрагоры и… — начал было Эйвери, но запнулся. — И споры паразитических грибов, — подсказал Северус шёпотом, прикрывая рот рукой, как будто чихнул. — И споры паразитических грибов! — закончил Эйвери победно. Слизнорт, который стоял к Северусу спиной, ничего не заметил. Но через пять минут он заметил другое: все первокурсники Слизерина как-то подозрительно синхронно добавляли ингредиенты в котлы. Один начинал — за ним остальные. Как будто кто-то дирижировал этим оркестром. — Мистер Снейп, — сказал Слизнорт, подходя к его котлу. — Ваше зелье выглядит безупречно. Но почему вы постоянно поворачиваете голову в сторону мистера Мальсибера? — У меня шея болит, профессор, — ответил Северус, не моргнув глазом. — Травма на тренировке по боксу. — Вы занимаетесь боксом? — Да, профессор. Это помогает в магических дуэлях. Укрепляет вестибулярный аппарат. Слизнорт, который ничего не понимал в боксе, но очень хотел выглядеть компетентным, кивнул и отошёл. Северус продолжил дирижировать. Мальсибер добавлял корень валерианы — все добавляли корень валерианы. Мальсибер перемешивал по часовой стрелке — все перемешивали по часовой стрелке. Мальсибер, который сам ничего не соображал в зельях, просто повторял движения за Северусом, а остальные повторяли за ним. Это была гениальная схема. И она работала. До тех пор, пока Слизнорт не заметил, что у Северуса и Мальсибера зелья одинакового цвета. Абсолютно одинакового. До оттенка. Что было невозможно, если бы они не синхронизировали свои действия идеально. — Мистер Снейп, — сказал Слизнорт, и в его голосе впервые прозвучало нечто, похожее на строгость. — Останьтесь после экзамена. Северус остался. И получил лекцию на двадцать минут о том, что «помощь друзьям — это благородно, но не на экзаменах», что «Слизнорт, конечно, любит талантливых студентов, но не до такой степени», и что «если это повторится, он будет вынужден доложить директору». Северус слушал с каменным лицом, кивал в нужных местах, вздыхал в нужных местах и даже изобразил раскаяние — один раз, коротко, когда Слизнорт упомянул, что «разочарован». Он был хорошим актёром. Очень хорошим. — Вы свободны, — сказал Слизнорт наконец. Северус вышел из кабинета и в коридоре столкнулся со своей свитой. — Ну что? — спросил Розье. — Всё путём, — ответил Северус. — Он купился. — На что? — На мой раскаявшийся вид. Они заржали так громко, что Слизнорт, наверное, слышал их даже сквозь запертую дверь. Экзамен по полётам на мётлах был самым лёгким — и самым весёлым. Мадам Хуч, строгая женщина с ястребиным профилем, поставила задачу: облететь стадион три раза, не упав. Северус облетел три раза, сделал мёртвую петлю, пролетел под трибунами и приземлился ровно в ту точку, откуда стартовал. Мадам Хуч посмотрела на него с выражением, которое могло означать всё что угодно — от восхищения до желания убить. — Мистер Снейп, — сказала она, — задание было облететь стадион три раза. — А я сделал четыре, — ответил он. — С мёртвой петлёй. — Это не входило в задание. — Это вошло в моё личное задание, — улыбнулся он. Мадам Хуч махнула рукой и поставила ему «выдающийся» — просто чтобы он отстал. Остальные слизеринцы тоже справились. Мальсибер, который боялся высоты до дрожи в коленях, пролетел три круга с закрытыми глазами, вцепившись в метлу так, что побелели костяшки. Когда он приземлился, его тошнило. Но он сдал. И это была маленькая победа, которую Северус засчитал ему как личный подвиг. Эйвери, который, наоборот, обожал скорость, носился как угорелый и едва не врезался в трибуну. Мисс Хуч сняла десять баллов, но поставила «пройдено», потому что, как она выразилась, «умереть вы всегда успеете». Амикус Кэрроу во время полёта умудрился украсть снитч — тот самый, который тренировочный, который вообще не должен был быть на поле. Как он это сделал, никто не понял. Сам Амикус не помнил. — Я просто летел, — сказал он. — А он сам в руку прилетел. Мисс Хуч не поверила, но доказывать ничего не стала. Она уже устала. Последним экзаменом было заклинание — профессор Флитвик принимал его лично. Каждый студент должен был продемонстрировать три заклинания: Люмос, Вингардиум Левиоса и, для особо одарённых, Петрификус Тоталус. Северус, конечно, сделал все три и ещё парочку для души — так, чтобы Флитвик понял, с кем имеет дело. Флитвик понял. Он хлопал в ладоши, восхищался и говорил: «Браво, мистер Снейп, браво!» А потом началась потеха. Эйвери, который должен был показать Люмос, вместо этого зажёг огонь на кончике палочки — яркий, жаркий, опасный. Флитвик затушил его взмахом руки и сказал: «Мистер Эйвери, Люмос — это свет, а не пожар». — Я перепутал, профессор, — сказал Эйвери. — Волнуюсь. — Волнуйтесь дальше, но за пределами моего кабинета. Мальсибер, который должен был поднять перо в воздух заклинанием Вингардиум Левиоса, поднял его так сильно, что перо влетело в люстру и застряло там. Флитвик снимал его десять минут. Мальсибер стоял в углу и делал вид, что его здесь нет. Амикус Кэрроу, которому досталось Петрификус Тоталус, случайно применил заклинание на самом Флитвике. Профессор упал на пол, как бревно, и пролежал там минуту, пока Амикус, красный от стыда, не снял заклинание. — Мистер Кэрроу, — сказал Флитвик, поднимаясь с пола и отряхивая мантию. — В следующий раз, пожалуйста, направляйте палочку на предмет, а не на экзаменатора. — Я не хотел, профессор, — пробормотал Амикус. — Я знаю, — вздохнул Флитвик. — К сожалению. Экзамены закончились. Слизеринцы сдали все — благодаря подсказкам Северуса, его гениальной схеме синхронизации на зельях, его языку жестов на трансфигурации и его моральной поддержке на полётах. Северус получил выговоры от МакГонагалл и Слизнорта, но это его не волновало. Он был героем. — Мы бы не справились без тебя, — сказал Эйвери, когда они сидели в гостиной в последний вечер перед отъездом. — Знаю, — ответил Северус. — Поэтому я и ваш лидер. — Скромно, — усмехнулся Эван. — Скромность украшает только дураков, — отрезал Северус. — А я и так красивый. Они засмеялись. Даже Эван, который редко смеялся, выдавил из себя что-то похожее на улыбку. — Снейп, — сказал Ойген, когда смех стих. — А что мы будем делать, когда придёт время сдавать экзамены без твоих подсказок? — К тому времени, — ответил Северус, — вы сами будете знать не меньше моего. Или я вас убью. Короче, выигрышный вариант для всех. Он поднял бокал с тыквенным соком — в последний раз в этом учебном году. — За Метеору, — сказал он. — За Метеору! — ответили остальные. И они выпили. Не за экзамены, не за оценки, не за профессоров, которые так и не смогли их поймать. А за то, что было у них — пятерых мальчишек, которые держались друг за друга, потому что больше держаться было не за что. За Метеору. За первый год. За всё, что будет дальше.

***

Последний день первого курса выдался на удивление тёплым — насколько вообще могло быть тепло в мире, где солнце превратилось в бледное пятно за слоем радиоактивных облаков. Хогвартс стоял на скале, омываемый мутными водами озера, и в его стенах пахло окончанием: высохшими чернилами, затёртыми пергаментами и лёгкой грустью, которая всегда приходит, когда заканчивается что-то важное. Северус стоял у входа в Большой зал, прислонившись плечом к каменной колонне, и наблюдал за суетой. Студенты таскали чемоданы, прощались, обменивались адресами (хотя совы летали даже в радиоактивной пустоши, и адреса были не нужны), кто-то плакал, кто-то смеялся. Обычная картина конца учебного года. Но было в этой картине кое-что необычное: почти каждый, кто проходил мимо Северуса, здоровался с ним. Не просто кивали — останавливались, жали руку, хлопали по плечу, желали хорошего лета. — Снейп! Удачи тебе! — крикнул какой-то третьекурсник с Когтеврана, которого Северус видел впервые в жизни. — Счастливого пути, лорд Снейп! — пропела девушка с Пуффендуя, делая книксен. — Передавай привет своему… ну, ты понял, — сказал парень со Слизерина, многозначительно подмигнув. Северус кивал, улыбался своей королевской улыбкой, жал руки, принимал комплименты. Он чувствовал себя рок-звездой, которая только что дала концерт и теперь общается с фанатами. Только фанатов было слишком много. Весь Хогвартс. Буквально весь. К концу первого курса Северус Снейп стал самым популярным мальчиком в школе. Не самым любимым — популярным. Разница была тонкой, но важной: любили его немногие, а популярным он был потому, что о нём говорили все. О его драках, о его выходках, о его уме, о его наглости, о его странной, пугающей красоте. Он стал мемом задолго до того, как это слово появилось в маггловском мире. Легендой. Байкой, которую рассказывали первокурсникам, чтобы те знали, кто здесь главный. Даже те, кто его боялись — а таких было много, — признавали его авторитет. Даже те, кто его ненавидели — а такие тоже были, — уважали его силу. Северус стал центром вселенной Хогвартса, точкой отсчёта, относительно которой измеряли всё остальное. — Ты слышал о Снейпе? — спрашивали первокурсники у второкурсников. — А кто не слышал? — отвечали те. И это было правдой. Он дружил со всеми. Не в том смысле, что у него были тысячи близких друзей, — близких было четверо: Ойген, Эверетт, Эван, Амикус. Но он был в хороших отношениях с представителями всех факультетов. С Когтевраном он общался через библиотеку — они ценили его ум и не лезли в душу. С Пуффендуем — через зелья, потому что он помогал им с рецептами, а они взамен снабжали его свежими ингредиентами из своих теплиц. С Гриффиндором… с Гриффиндором было сложнее. С Гриффиндором у Северуса были сложные, запутанные, полные ненависти и напряжения отношения, которые никак нельзя было назвать дружбой. Но даже среди гриффиндорцев были те, кто относился к нему с уважением — или хотя бы с любопытством. Лили, конечно. И ещё несколько человек, которые не входили в ближний круг Поттера. А Поттер… Поттер ненавидел Северуса. Это было не просто соперничество, не просто мальчишеская вражда. Это была ненависть — чистая, первородная, как Тьма, которую Северус носил в себе. Джеймс Поттер не мог простить Северусу ту первую драку в Большом зале. Не мог простить унижение, когда его, наследника древнего рода, избили при всём честном народе, как последнего хулигана. Не мог простить, что учителя поверили Снейпу, а не ему. Не мог простить, что Снейп был умнее, сильнее, наглее, популярнее. Не мог простить, что Лили — та самая Лили, которую он, Джеймс, уже считал своей, — иногда смотрела на Снейпа так, как никогда не смотрела на него. — Он монстр, — говорил Джеймс Сириусу, когда они оставались наедине. — Ты видел, что он сделал с тем пуффендуйцем, который посмел ему перечить? — Видел, — отвечал Сириус. — Пуффендуец сам напросился. — Ты за него заступаешься? — Я не заступаюсь. Я просто говорю, как есть. Снейп — говнюк, но он умный говнюк. И сильный. С ним лучше не связываться. — А я свяжусь, — обещал Джеймс. — Обязательно свяжусь. Сириус вздыхал. Он тоже ненавидел Снейпа — за его наглость, за его грязные волосы, за его вечную ухмылку, за то, что тот никогда не боялся. Но Сириус был достаточно умён, чтобы понимать: в открытую драться со Снейпом — проигрышная стратегия. Нужно было бить исподтишка. Нужно было ждать. И Джеймс не умел ждать. Ремус Люпин держался в стороне. Он не любил Снейпа — тот был жестоким, непредсказуемым и явно нечистым на руку. Но Ремус не любил и Джеймса, когда тот впадал в ярость. Он был миротворцем по натуре, но в этой войне мира быть не могло. Поэтому он просто молчал и наблюдал. Питер Петтигрю, как всегда, поддакивал всем. С Джеймсом он соглашался, что Снейп — урод. С Сириусом — что с ним лучше не связываться. С Ремусом — что всё это грустно и бессмысленно. Он был маленьким, серым, неприметным, и его мнение никого не волновало. Но Мародёры — так они себя называли, хотя официально это прозвище ещё не закрепилось, — были едины в одном: Снейпа они ненавидели. Ненавидели так, как можно ненавидеть только в двенадцать лет — со всей страстью, на которую способно неокрепшее сердце. Они мечтали унизить его, поймать в неловкой ситуации, заставить выглядеть глупо. И иногда им это удавалось — но так редко, что каждая такая победа была событием, которое они праздновали как большой успех. Северус, в свою очередь, не тратил на них много времени. Он презирал Поттера — за его самоуверенность, за его богатеньких родителей, за его дурацкие очки. Он насмехался над Блэком — за то, что тот сбежал из дома, но не сбежал от своей фамилии. Он игнорировал Люпина — слишком тихий, слишком правильный, слишком скучный. А Петтигрю он вообще не замечал, потому что Петтигрю был пустым местом, не стоящим внимания. Но Мародёры были для него не врагами — так, назойливыми мухами, которые жужжат над ухом, но не могут укусить. Настоящие враги были другими. Настоящие враги были там, в мире за стенами Хогвартса. Там, где радиация пожирала последние остатки жизни, где маги умирали от голода и болезней, где Том Реддл строил планы, в которых Северусу отводилась роль ключа или оружия — на выбор. Мародёры были мелочью. Детским садом. И Северус не воспринимал их всерьёз. Но они были. И их ненависть грела его холодными ночами — так греет злость, когда больше греться нечем. Последний вечер в Хогвартсе Северус провёл на Астрономической башне. Один. Он смотрел на озеро, на Запретный лес, на замок, который стал ему домом больше, чем когда-либо был дом у Тома Реддла. Ветер трепал его сальные волосы, и он не убирал их с лица. — Ты здесь, — раздался голос за спиной. Он не обернулся. Он знал, кто это. Рыжие волосы, зелёные глаза, запах цветов и чего-то ещё, что он не мог определить. — А ты здесь, — ответил он. — Неожиданно. — Не очень, — Лили подошла и встала рядом, опершись на перила. — Я знала, что ты придёшь сюда. — Откуда? — Ты всегда приходишь сюда, когда тебе грустно. Северус усмехнулся. Она знала его лучше, чем он сам. Это бесило. И это было приятно. — Мне не грустно, — сказал он. — Я просто думаю. — О чём? Он хотел сказать «о тебе». Или «о том, как я хочу тебя поцеловать, но не могу, потому что ты смотришь на меня как на друга». Или «о мире, который умирает, и о том, что я, наверное, единственный, кто может его спасти, но я даже не знаю, с чего начать». Вместо этого он сказал: — О том, что лето будет долгим. — Лето всегда долгое, — ответила Лили. — Но оно кончается. И мы снова встретимся. — Ты уверена? Она повернулась к нему. В свете луны — бледной, больной, не такой, как раньше, — её глаза казались почти чёрными. Но Северус знал, что они зелёные. Самые зелёные на свете. — Уверена, — сказала она. — Ты же знаешь, от тебя так просто не отделаться. Он улыбнулся. Настоящей улыбкой — не той, хищной, которую показывал врагам, и не той, королевской, которую дарил подданным. Простой. Почти детской. — Это правда, — сказал он. — Я как бородавка. Прилипну — не отодрать. Лили рассмеялась. И в этом смехе было столько жизни, что Северусу на секунду показалось, что мир не такой уж и мёртвый. Они постояли ещё немного в тишине. А потом Лили сказала: — Мне пора. Сундук ещё не собрала. — Иди, — кивнул Северус. Она сделала шаг, остановилась, повернулась. — Северус. — Что? — Береги себя. И не давай Поттеру себя задирать. — Я сам кого хочешь задираю, — ответил он. — Ты же знаешь. — Знаю, — улыбнулась она. — Поэтому и говорю. Она ушла. Северус остался один. Смотрел на озеро, на лес, на замок. Думал о том, что первый курс закончился. Что второй будет другим. Что он найдёт посох. Что соберёт доверенных. Что откроет портал. Что спасёт всех. Или умрёт, пытаясь. Он спустился с башни, когда луна уже клонилась к закату — если это можно было назвать закатом. В подземельях его ждали. Ойген, Эверетт, Эван, Амикус. Метеора. Его братство. Его семья. — Ну что, король? — спросил Эверетт, когда Северус вошёл в гостиную. — Готов к лету? — Не особенно, — честно ответил Северус. — А мы тем более, — сказал Мальсибер. — Но ничего. Переживём. А осенью снова встретимся. — Обязательно, — кивнул Северус. Они обнялись — пятеро мальчишек, которые не знали, что их ждёт впереди, но знали, что они будут вместе. Что бы ни случилось. А на другой стороне замка, в Гриффиндорской башне, Джеймс Поттер сжимал кулаки и смотрел на потолок. — Я уничтожу его, — сказал он. — Клянусь. Я уничтожу Снейпа. Сириус, который лежал на соседней кровати, ничего не ответил. Он уже слышал эту клятву сотни раз. И знал, что пока что она ничего не значила. Но когда-нибудь — возможно, — она могла стать пророчеством. Первый курс закончился. Впереди было лето. А за летом — второй курс. Новая битва. Новые победы. Новые поражения. И Метеора, которая только начинала свой путь. Самый популярный мальчик в Хогвартсе. И четверо его верных рыцарей. Против всех. Против мира. Против самой смерти. Северус Снейп улыбнулся в темноте и закрыл глаза. Завтра будет новый день. А сегодня — сегодня он просто был счастлив. Впервые за долгое время. По-настоящему. И этого было достаточно.