Welcome to Reality. Тень над Хогвартсом.

Декабрь выдался холодным даже по меркам ядерной зимы. Снег — серый, перемешанный с радиоактивной пылью, — падал на Хогвартс крупными хлопьями, но таял, не долетая до земли, растворяясь в защитных чарах замка. Зато в окнах подземелий, где жили слизеринцы, можно было часами смотреть, как этот странный, больной снег кружится в воздухе, не находя себе места. Северус сидел в гостиной своего факультета, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрел на эту бесконечную пляску. В руке он держал перо — чёрное, с пером гиппогрифа, которое купил на Косой аллее, — и лист пергамента, исписанный аккуратным, каллиграфическим почерком. Письмо Тому было готово уже полчаса, но он всё никак не решался отправить его. «Дорогой отец, — начиналось письмо. — В Хогвартсе на Рождество остаётся много учеников, и профессор МакГонагалл предложила мне тоже остаться, чтобы наверстать упущенное по трансфигурации. Я подумал, что это будет хорошая возможность укрепить мои позиции среди слизеринцев и завести полезные знакомства. Надеюсь, ты не против. Твой преданный сын, Северус». Ложь была изящной, как кинжал, которым Северус особенно гордился. Никто ему ничего не предлагал. Он сам решил остаться — и не только он. За его спиной, в гостиной, уже собралась дюжина первокурсников-слизеринцев, которые ждали только его сигнала, чтобы разослать свои письма домой. Все они знали, что их король остаётся на Рождество в Хогвартсе. И никто не хотел упускать шанс провести праздники в его компании. — Снейп, — раздался голос Ойгена Мальсибера, который стоял у камина и нервно переминался с ноги на ногу, — ты уже решил? Северус не обернулся. Он всё смотрел на снег, который не мог упасть. — Решил, — сказал он наконец и щёлкнул пальцами. Его сова — чёрная, с красными глазами, купленная у торговца, который клялся, что она выведена из птиц, живших в Чернобыльской зоне, — бесшумно слетела с насеста и подставила лапку. Северус прикрепил письмо, погладил птицу по голове и прошептал: — Лети. И побыстрее. Сова вылетела в каминную трубу и растворилась в сером небе. В тот же миг в гостиной началось движение. Мальсибер достал своё письмо. Алекто и Амикус Кэрроу — двое близнецов с одинаково бледными лицами и слишком умными глазами — заспорили о том, чья сова быстрее. Виктория Синклер, высокая девочка с тёмными волосами, заплетёнными в тугую косу, и острым, как лезвие, профилем, молча прикрепила письмо к лапке своей полярной совы. Корделия Ферфакс, которая последние недели не отходила от Северуса ни на шаг, отправила сразу двух сов — на всякий случай. — Чтоб уж точно, — пояснила она, поймав взгляд Северуса. — Маман у меня нервная. Если вовремя не получет письмо, приедет сама. Северус усмехнулся. План, который они разработали ещё в начале декабря, сработал идеально. Все первокурсники Слизерина — почти все, кроме двух-трёх, чьи родители настояли на возвращении домой, — оставались в Хогвартсе на Рождество. Мальсибер, Эйвери, Уилкис, Амикус Кэрроу, Алекто Кэрроу, Виктория Синклер, Эмма Ванкурт, Себастьян Флинт, Элеонора Блэквуд, Скарлетт Рейвенвуд, Айви Торн, Рен Холлоуэй и ещё полдюжины имён, которые Северус запомнил не сразу, но теперь знал назубок. Они остались не просто так. Они остались, чтобы стать командой. Чтобы стать братством, которое в будущем — Северус уже чувствовал это — будет править не только Хогвартсом. С этого самого Рождества начинало формироваться то, что позже назовут Метеорой. Пока это было просто слово, которое Северус написал на клочке пергамента и спрятал под подушку. Но слово имело вес. Слово имело силу. Слово обещало, что они не рассыплются, как песок, когда закончится школа. — Итак, — сказал Северус, поворачиваясь к своей армии. — Праздники начинаются. И я хочу, чтобы это было лучшее Рождество в вашей жизни. Моя — точно будет. Слизеринцы заулыбались. Кто-то даже захлопал. Это Рождество действительно стало лучшим в жизни Северуса. Он и не подозревал, что можно так веселиться — без притворства, без масок, без постоянной оглядки на то, что скажет Том. Они украсили гостиную сами — серебряной мишурой, зелёными гирляндами, ёлкой, которую Мальсибер каким-то чудом спёр из Запретного леса. На ёлку повесили маленьких змей, вырезанных из пергамента, и светящиеся шары, которые Амикус Кэрроу сделал на зельях (один шар чуть не взорвался, и Ирма Стоун ходила с закопчённым лицом до самого Сочельника). На Рождество домовики приготовили настоящий пир — индейку, запечённую с яблоками, пудинг с серебряными монетками, имбирных человечков, которые убегали от желающих их съесть. Северус попробовал сливочное пиво впервые в жизни — и ему понравилось. Сладкое, тягучее, с лёгким хмельным послевкусием, оно согревало лучше любого огневиски. — Ну как, лорд Снейп? — спросил Ойген, протягивая ему вторую бутылку. — Зови меня просто Северус, — ответил он, принимая бутылку. — Сегодня, в кругу своих, можно без титулов. Эмма Ванкурт пискнула от восторга. Оливия Уилсон, которая обычно была молчаливой и холодной, вдруг улыбнулась — и оказалось, что у неё очень тёплая, почти детская улыбка. Даже Амикус Кэрроу, который вечно смотрел на всех исподлобья, расслабился и начал травить байки о своей семье, которые были настолько мрачными, что все ржали до слёз. — А у нас дома, — рассказывал он, — папа как-то заколдовал эльфа, и тот три дня ходил вверх ногами. И ничего не мог с собой сделать. Мама злилась, потому что он всё время падал на люстру. — Это жестоко, — заметил Северус. — Но смешно, — пожал плечами Амикус. Северус не стал спорить. В этом была своя правда. В какой-то момент старшекурсники — те, кто тоже остался на праздники — спустились в гостиную, и вечеринка стала ещё шумнее. Кто-то притащил магнитофон (работающий на магии, потому что электричество давно умерло вместе со старым миром), и из динамиков зазвучала музыка — не та, что играла в Большом зале на праздниках, а другая, грубая, ритмичная, с басами, которые отдавались в грудной клетке. Северус впервые услышал, как ругаются матом по-настоящему — не детские «блин» и «чёрт», а взрослые, сочные, хлёсткие слова, которые старшекурсники вставляли в каждую фразу. Он впитывал их, как губка, и уже через час сам мог выдать тираду, от которой покраснела бы даже Алекто. — Вы быстро учитесь, лорд Снейп, — заметил один из семикурсников, парень с косичкой и серьгой в ухе. — Я быстро учусь всему, — ответил Северус, отхлёбывая сливочное пиво. — А ты называй меня Северусом. Сегодня — без церемоний. — Как скажешь, Северус, — усмехнулся семикурсник и хлопнул его по плечу. Северус не отдёрнулся. Впервые за долгое время прикосновение не вызывало у него желания ударить в ответ. Он чувствовал себя… своим. Частью чего-то большого, тёплого, живого. У него были товарищи — настоящие, а не те, кто кланялся из страха. Были подружки, которые смотрели на него не с ужасом, а с восхищением, и он разрешил им обращаться к нему на «ты». Эмма воспользовалась этим сразу же, вцепившись в его рукав и тараторя о том, как здорово, что он остался. Райли Морган подошла позже, когда стемнело, и просто сказала: — Ты сегодня другой, Северус. Хороший. — Я всегда хороший, — ответил он, но улыбка вышла не насмешливой, а почти искренней. — Нет, — покачала головой Райли. — Обычно ты — король. А сегодня ты просто мальчик. Это приятно. Северус не нашёлся, что ответить. И почему-то не захотел спорить.

***

Ночью, когда гостиная опустела, а свечи в подземельях почти догорели, Северус не мог заснуть. Он лежал на своей кровати в спальне первокурсников, слушал, как сопит Мальсибер на соседней постели, и смотрел в потолок. Слизеринское подземелье было тихим — только вода за толстыми стёклами окон мягко шуршала, да где-то далеко русалка пела свою тягучую, тоскливую песню. Спать не хотелось. Тело гудело от непривычного количества сливочного пива, голова была пустой и тяжёлой одновременно, а перед глазами всё ещё мелькали лица — Эмма, Райли, Виктория, Ирма, Себастьян, Эверетт, Ойген, Амикус, Эван. Северус, который смеётся. Северус, который пробует сладкий напиток. Северус, которого называют по имени, без титулов. Это было странно. Это было… хорошо. Но хорошо не могло длиться вечно. Он это знал. Он поднялся с кровати, накинул мантию на пижаму и бесшумно, как тень, выскользнул из спальни. В гостиной никого не было. Камин догорал, отбрасывая красные блики на зелёные диваны. Северус прошёл к выходу, отворил дверь — и оказался в коридоре подземелий. Холодный воздух пахнул в лицо, но он только глубже запахнул мантию и пошёл вперёд. Он бродил по Хогвартсу, как призрак. Пустые коридоры, залитые лунным светом, портреты, которые притворялись спящими, лестницы, которые двигались без обычной спешки, лениво и нехотя. Северус поднялся на первый этаж, потом на второй, потом на третий. Ноги сами несли его куда-то, он не знал куда. Он просто шёл, думая о том, какой странный день выдался. О том, что впервые за долгое время он не чувствовал себя монстром. О том, что Лили, наверное, была бы рада увидеть его таким. Но Лили была в другом месте, в своей семье, среди магглов, которые, наверное, уже жалели, что отправили дочь в школу для чокнутых волшебников. На четвёртом этаже он заметил дверь, которую раньше не видел. Маленькую, незаметную, зажатую между гобеленом с танцующими троллями и статуей Годрика Гриффиндора. Дверь не была заперта — она просто существовала, тихая и скромная, как будто ждала, когда её заметят. Северус толкнул её — и вошёл. Комната была пустой. Совершенно пустой, если не считать одного предмета в центре. Высокое зеркало в потускневшей золотой раме, с ножками в виде когтистых лап и загадочной надписью наверху. Северус подошёл ближе, прочитал: «Erised stra ehru oyt ube cafru oyt on wohsi». Бессмыслица. Или не совсем. Он поднял глаза на зеркальную гладь — и мир остановился. В зеркале стоял он. Но не тот Северус, который сейчас, в пижаме и накинутой поверх мантии, с растрёпанными волосами и припухшими после сливочного пива губами. Другой. Взрослый. Высокий, ещё выше, чем сейчас, с длинными чёрными волосами, падающими на плечи. На нём была мантия — чёрная, расшитая серебряными нитями, с высоким воротником, который подчёркивал острые скулы. На руках — те же перчатки, но теперь они казались частью его тела, вросшими в кожу. В руках он держал палочку — чёрную, с серебряными прожилками. И улыбался. Не той улыбкой, которую Северус показывал гостям или врагам. Другой. Спокойной, уверенной, всезнающей. Северус узнал это лицо. Три года назад, в лесу, после первого взрыва, он видел его — мужчину в чёрном, который назвал его по имени и растаял в воздухе. Тогда он думал, что это галлюцинация. Очередная. Теперь он знал: это было предсказание. Это был он. Он сам. Будущий. — Кто ты? — прошептал Северус, хотя знал ответ. Зеркальный двойник не ответил. Он просто смотрел на него — спокойно, терпеливо, как смотрят на прошлое, которое уже не изменить. Северус перевёл взгляд на надпись. «Erised stra ehru oyt ube cafru oyt on wohsi». Он прочитал её задом наперёд — и слова сложились в смысл: «I show not your face but your heart's desire». Зеркало показывает не лицо, а желание сердца. — Ты показываешь не моё лицо, — сказал Северус зеркалу. — Ты показываешь то, кем я стану. Или то, кем я хочу стать? Зеркало молчало. Двойник в нём улыбнулся чуть шире — и Северус понял, что это не имеет значения. Желание и судьба в его случае были одним и тем же. Он сделал шаг назад, но не ушёл. В голову пришла мысль — сумасшедшая, невозможная, но он уже не мог её остановить. — А теперь, — сказал он зеркалу, — покажи мне то, что я хочу увидеть. Покажи мне, что происходит дома. У отца. Зеркало задрожало. Его поверхность пошла рябью, как вода, в которую бросили камень. А потом картинка сменилась. Он увидел кабинет Тома. Тот самый, с высокими стеллажами, с чёрным креслом у камина, со стенами, увешанными тёмными артефактами. Том сидел во главе стола — не один. Вокруг него собрались пожиратели. Северус узнал Гойла-старшего, Корбану Яксли, который сидел с краю и крутил в руках палочку, Эйвери-старшего, Розье-старшего, Треверса, Руквуда, Джагсона, Роули, Пиритса, Макнейра и других — тех, чьи лица Северус видел мельком, когда Том принимал гостей в своём доме. Зеркало не передавало звука — но Северус вдруг понял, что может читать по губам. Том говорил. Он говорил о чём-то важном, о чём-то, что заставляло пожирателей хмуриться и переглядываться. «Мы не можем оставаться здесь, — читал Северус по губам Тома. — Магглы гибнут. Их цивилизация умерла. Радиация добивает тех, кто выжил после взрывов. Но даже мы, маги, долго не протянем. Да, мы адаптировались. Да, мы научились жить в этом мире. Но это не жизнь. Это выживание. Нам нужны новые земли. Новый мир. Не заражённый, не мёртвый. Мир, где мы сможем построить всё заново». Яксли что-то сказал — быстро, горячо. Том покачал головой. «Не сейчас, — ответил он. — Пока не найдём врата». Северус замер. Врата. Оно звучало в его голове годами, шепталось голосами, вырезалось на стенах его комнаты в доме Тома. Но что это значит? «Если мы не найдём их, — продолжал Том, — мы повторим судьбу магглов. Они были сильны. У них были технологии, оружие, наука. И что осталось от их цивилизации? Пепел. Радиоактивные пустоши. Несколько сотен тысяч выживших, которые умирают медленно и мучительно. Магов осталось ещё меньше. Сто тысяч. Сто тысяч на всю Европу, Африку и остатки Азии. Мы — последние, кто помнит, что такое порядок. И если мы не найдём выход — порядка не будет никогда». Кто-то из пожирателей, чьё имя Северус не знал спросил о чём-то. Том ответил: «Мальчик — ключ. Я всегда это знал. Но он ещё не готов. Пока он учится, мы ищем сами. Когда придёт время — он откроет врата. Добровольно или нет». Северус почувствовал, как внутри всё похолодело. Добровольно или нет. Том не собирался спрашивать. Том собирался использовать его. Как оружие. Как инструмент. Как ключ. Зеркало начало темнеть. Картинка поплыла, лица пожирателей расплылись в серые пятна, и через несколько секунд перед Северусом снова была только его комната и высокое зеркало в потускневшей раме. В зеркале теперь стоял он сам — одиннадцатилетний, в пижаме, с широко раскрытыми глазами и побелевшими губами. — Спасибо, — прошептал он зеркалу. — Я должен был это увидеть. Он постоял ещё минуту, глядя на своё отражение, а потом развернулся и вышел из комнаты. Дверь за ним закрылась — и когда он обернулся, её уже не было. Только гобелен с танцующими троллями и статуя Годрика Гриффиндора. Северус медленно побрёл обратно в подземелья. В голове его шумело. Голоса — те самые, что молчали последние недели, — проснулись с новой силой. Они шептали, перебивая друг друга, кричали, уговаривали, требовали. «Врата», — шептал один. «Ты — ключ», — вторил другой. «Ты откроешь их», — настаивал третий. «Не дай им умереть. Сто тысяч магов. Сто тысяч жизней. Ты можешь спасти их. Ты один можешь». Северус заткнул уши, но голоса были внутри. Они всегда были внутри. И они стали громче. Он вернулся в спальню, когда уже начинало светать — светом, который не был настоящим, потому что солнце больше не всходило по-настоящему. Мальсибер спал, раскинувшись на кровати и причмокивая во сне. Эйвери свернулся калачиком и обнимал подушку. Амикус бормотал что-то на незнакомом языке. Северус лёг на свою кровать, уставился в потолок и стал думать. Не о Томе. Не о голосах. О том, что он увидел в зеркале — о будущем себе, взрослом и уверенном, который держал палочку как продолжение руки. И о том, что сказал Том: «Сто тысяч магов осталось». Сто тысяч. Цифра, которая не шла из головы. Он не знал тогда, какой план родится в его голове этой ночью. Он не знал, что через годы этот план назовут гениальным или безумным — в зависимости от того, кто будет судить. Он знал только одно: он не даст умереть последним магам. Даже если для этого придётся открыть врата, которые не должны открывать. Даже если для этого придётся стать тем монстром, которого все в нём видят. — Я не дам им умереть, — прошептал он в темноту. — Клянусь. Голоса в голове затихли — на секунду, на одну короткую секунду, как будто прислушивались к его клятве. А потом зашептали снова, но уже тише, почти одобрительно. Северус закрыл глаза и провалился в сон без сновидений. Ему снилась Лили. Она стояла на краю стеклянной пустыни, и ветер трепал её рыжие волосы. Она улыбалась — не ему, а кому-то за его спиной. Северус обернулся — и увидел того, из зеркала. Взрослого. С длинными волосами и спокойной, всезнающей улыбкой. — Мы ещё встретимся, — сказал двойник. — Скоро. Северус проснулся в холодном поту. За окном — за толщей воды и стекла — проплывала русалка. Она смотрела на него жёлтыми глазами, и в её взгляде было что-то древнее, понимающее, почти человеческое. — Чего ты хочешь? — прошептал Северус. Русалка не ответила. Она развернулась и уплыла в темноту, оставив после себя только серебристый след, который растаял через секунду. А в голове мальчика, который должен был стать ключом к новому миру, продолжал вызревать план. Смутный, сырой, невозможный. Но это был план. И это было только начало этого безумия.

***

Он не хотел засыпать. Тело требовало отдыха, но разум отчаянно сопротивлялся, зная, что стоит сомкнуть веки — и кошмар придёт. Голоса в голове, которые после зеркала стали громче, теперь не шептали, а кричали, перебивая друг друга, и в этом хаосе Северус никак не мог поймать ту единственную мысль, которая позволила бы ему удержаться на грани сна и яви. Но усталость взяла своё. Глаза закрылись сами. И мир провалился.

***

Сначала была тишина. Странная, неестественная, какая бывает только под толщей воды или в самом центре взрыва — до того, как ударная волна сносит всё. Северус стоял на поляне. Не на той, выжженной и стеклянной, которая осталась после его детской ярости. На другой — зелёной, живой, с травой по колено и цветами, которых он никогда не видел в реальности. Над головой было небо. Настоящее. Синее, с белыми облаками, с солнцем, которое грело, а не просто светило. Он не понимал, где находится. Но сердце уже знало ответ — потому что на поляне стояла она. Лили. Она была такой же, как в тот день на Косой аллее, но одновременно другой. Волосы её были распущены и падали на плечи огненным водопадом. Зелёные глаза сияли — не тем тревожным блеском, с которым она читала ему нотации в пустом классе, а спокойно, радостно, почти счастливо. Она улыбалась. Ему. — Северус, — сказала она, и голос её звучал как музыка, которую он слышал когда-то давно, в другой жизни, которую у него стёрли. — Ты пришёл. — Я всегда прихожу, — услышал он свой голос, и он был не детским, а взрослым, низким, уверенным. Он сделал шаг к ней. Она сделала шаг к нему. Расстояние между ними таяло, как лёд на солнце. Северус протянул руку — и в этот момент что-то изменилось. Воздух стал холоднее. Трава под ногами начала темнеть. Небо над головой стремительно серело, затягиваясь облаками, которых минуту назад не было. И лицо Лили… оно изменилось. Не сразу. Сначала дрогнули уголки губ, потом потускнели глаза, потом она отвела взгляд — и Северус понял, что она смотрит не на него. Она смотрит на кого-то за его спиной. — Лили? — позвал он. Она не ответила. Она улыбнулась — но не ему. Тому, другому. Северус обернулся. На месте, где только что была зелёная трава и цветы, стоял Джеймс Поттер. В мантии Гриффиндора, с растрёпанными волосами и наглой ухмылкой на лице. Он смотрел на Лили — и она смотрела на него. Не с ненавистью, не с раздражением, с которым она обычно встречала его выходки. А с чем-то другим. С чем-то, от чего у Северуса внутри всё оборвалось. — Лили! — позвал он, но голос его сорвался на хрип. Она не слышала. Или делала вид, что не слышит. Она подошла к Поттеру, взяла его за руку — и он обнял её. Обычно, спокойно, как будто имел на это право. Как будто она всегда была его. — Не надо, — прошептал Северус. Джеймс наклонился к Лили. Она закрыла глаза. Он поцеловал её. Мир вокруг рухнул. Не метафорически — буквально. Земля под ногами Северуса пошла трещинами, из которых потянуло жаром и серой. Небо разорвалось на куски, и сквозь разрывы хлынул не свет, а тьма — густая, живая, пульсирующая. А из темноты вырвались руки. Чёрные. Длинные. Слишком длинные, с пальцами, которых было больше, чем положено человеку. Они схватили Северуса за плечи, за руки, за шею, за ноги и потянули вниз, в разверзшуюся землю. — Нет! — закричал он. — Лили! Лили! Он попытался вырваться. Дёрнулся всем телом, рванул плечами, попробовал ударить — но чёрные руки держали крепко. Слишком крепко. Они были везде: обвивали его торс, сжимали горло, заламывали руки за спину. Он чувствовал их холод — не тот, от которого стынет кровь, а тот, от которого стынет душа. Это был холод его перчаток, умноженный на тысячу. Это был холод того, у кого нет имени. — Отпустите! — хрипел он, задыхаясь. — Я не хочу! Не надо! Лили не смотрела на него. Она была слишком занята — губами Поттера, его руками на своей талии, его дыханием на своей щеке. Она не видела, как Северуса утаскивают в чёрную дыру. Или видела, но не хотела замечать. — Лили! — последний крик — отчаянный, детский, настоящий, без маски, без брони, без притворства. Она не обернулась. Земля сомкнулась над его головой.

***

Падение длилось вечность. Северус летел вниз, в темноту, которая пахла радиацией и старыми пергаментами. В ушах шумело — сначала как ветер, потом как тысячи голосов, потом как помехи, которые шипели и трещали, как старое радио, пойманное между станциями. — ...неправильный выбор... — шептал один голос. — ...она не твоя... — вторил другой. — ...ты всегда будешь один... — настаивал третий. — ...ключ не может любить... — выл четвёртый. Северус зажмурился. Когда он открыл глаза — он был уже не в воздухе. Он стоял на чём-то твёрдом. Или не стоял. Он висел. Вокруг него была тьма, но не пустая — населённая. Он чувствовал их. Тварей. Тех, кто обитал на дне этого провала. Они смотрели на него — сотни, тысячи глаз, жёлтых, красных, белых, без зрачков, без век, немигающих. Они дышали. Их дыхание было горячим и воняло гнилью. Они не нападали. Они ждали. Северус попробовал пошевелиться — и понял, что не может. Чёрные руки всё ещё держали его, но теперь они стали частью тьмы, частью этих тварей, частью самого провала. Он был пленником в мире, который не принадлежал ни Долине Бессмертных, ни миру Смертных. Он был в месте между. В месте, куда падают те, кто потерял надежду. — Это не по-настоящему, — сказал он вслух. Голос его дрожал — он ненавидел этот дрожь, но ничего не мог с собой поделать. — Это сон. Просто сон. Я сейчас проснусь. Ничего не произошло. Твари зашевелились — их глаза приблизились, и Северус увидел, что у них есть тела. Или подобия тел. Бесформенные, текучие, как чёрная смола, с провалами вместо ртов и когтями, которые скребли по невидимому полу. — Вы не настоящие, — повторил он, уже не веря себе. Твари засмеялись. Беззвучно. Северус чувствовал их смех вибрацией — как землетрясение, которое начинается глубоко под ногами и поднимается всё выше, выше, пока не достигает сердца. — Мы такие же настоящие, как ты, — сказала одна из тварей. Или не одна. Их голоса сливались в один — низкий, рокочущий, знакомый. Тот самый голос, который шептал ему в лесу. Тот самый, который обещал, что он станет таким, как он. — Мы — твоя тень, мальчик. Мы — то, что ты несешь в себе. Мы — твоё наследие. — Я не хочу вас! — закричал Северус. — Убирайтесь! — Нельзя отбросить тень, — ответил голос. — Можно только принять её. Или сгореть. Твари двинулись к нему. Их когти скребли по его коже — не больно, но мерзко, как прикосновение чего-то мёртвого и давно разложившегося. Северус закрыл глаза и сжался в комок — насколько позволяли чёрные руки, которые держали его распятым. — Проснись, — прошептал он себе. — Пожалуйста, проснись. Он не знал, сколько времени прошло. Минута? Час? Вечность? Твари были рядом, он чувствовал их дыхание на своей шее, их когти — на своих руках. Они не спешили. Они наслаждались его страхом, как дорогим вином. А потом Северус вспомнил. Он вспомнил, кто он. Он вспомнил, что он — Дитя Тьмы. Что он уничтожил целый квартал в восемь лет. Что он дважды обращался в ядерный гриб. Что он не боится ни голосов, ни галлюцинаций, ни тварей из провала. Потому что он сам — самый страшный монстр в этой комнате. Он открыл глаза — и на этот раз в них не было страха. Был холодный, спокойный, расчётливый гнев. — Вы забыли, кто я, — сказал он тварям. — А я напомню. Он не знал, как это сделал. Может быть, перчатки, которые заглушали его магию, ослабли во сне. Может быть, он был сильнее, чем думал. А может быть, в этом месте между мирами правила работали иначе. Но он почувствовал, как внутри него поднимается волна — чёрная, горячая, разрушительная. Та самая, которая впервые вырвалась наружу в восемь лет, когда он сжал кулаки и разорвал Тобиаса Снейпа на клочки. Он сжал кулаки сейчас. И мир взорвался. Твари заверещали — впервые за всё время они издали звук, и это был звук боли. Чёрные руки, державшие его, разжались. Тьма вокруг него полыхнула алым, как будто где-то глубоко внизу зажгли огромный костёр. Северус почувствовал, что падает — но на этот раз не вниз, а вверх. К свету. К настоящему свету. — Я — Северус Снейп, — сказал он в пустоту. — И меня не сломать. Ни вам. Ни Поттеру. Ни даже Тому. Слышите? НИКОМУ! Твари затихли. А потом — медленно, неохотно — начали отступать. Их глаза гасли один за другим, и тьма вокруг становилась всё светлее, светлее, пока не превратилась в серый, утренний полумрак спальни в подземельях Хогвартса.

***

Северус открыл глаза. Он лежал на своей кровати, мокрый от пота, с бешено колотящимся сердцем и перчатками, которые дымились. Буквально — из-под них шёл тонкий, едва заметный дымок, и пахло палёной кожей. Он сел, обхватил голову руками и замер. Рядом кто-то заворочался. Мальсибер что-то пробормотал во сне и перевернулся на другой бок. Амикус Кэрроу всхрапнул. Эйвери затих, причмокивая губами. Северус сидел неподвижно и смотрел на свои руки. Дым рассеялся. Перчатки остыли. Но внутри ещё пульсировала та волна — тёмная, горячая, готовая вырваться снова. — Лили, — прошептал он одними губами. — Зачем ты с ним? Он знал, что это был сон. Он знал, что Лили не целовалась с Поттером. Он знал, что она, скорее всего, сейчас спит в своей постели в Гриффиндорской башне, и ей снятся розовые пони или что там снятся нормальным девочкам. Но картинка — поцелуй, улыбка, её рука в его руке — врезалась в память, как раскалённое клеймо. Он лёг обратно, уставился в потолок и долго смотрел на пляшущие тени от ламп за окном. Голоса в голове затихли — то ли испугались его вспышки, то ли просто устали. В спальне было тихо. Только вода за стеклом шуршала, да где-то далеко русалка пела свою тоскливую песню. — Я не дам этому случиться, — сказал Северус в потолок. — Слышите? Никому не дам. Потолок не ответил. Но Северусу показалось — или это просто игра воображения, — что тени на минуту замерли. Как будто прислушивались. Как будто верили ему. Он закрыл глаза и на этот раз провалился в сон без сновидений. Глубокий, чёрный, похожий на смерть. Но без тварей. Без чёрных рук. Без Лили, которая целует Джеймса Поттера. Пока без Лили.