Welcome to Reality. Тень над Хогвартсом.

Большой зал Хогвартса спал. Тысячи свечей над пустыми столами давно погасли, портреты на стенах притворялись, что дремлют, а привидения улетели по своим делам. Только в кабинете директора на седьмом этаже горел свет — жёлтый, тревожный, слишком яркий для полуночи. Альбус Дамблдор сидел во главе длинного стола, заваленного пергаментами, и смотрел на собравшихся. Он выглядел уставшим — непривычно уставшим для человека, который всегда излучал спокойствие и мудрость. Под глазами залегли тени, длинные пальцы нервно перебирали край мантии. Перед ним на столе лежало письмо. Одно-единственное письмо, ради которого он собрал педагогический совет в неурочный час. — Вы все знаете, почему вы здесь, — начал он тихо, и в его голосе не было привычной добродушной нотки. — После того, как Том Реддл направил запрос на счёт преподавания на должность ЗОТИ, он отправил запрос о зачислении своего приёмного сына на первый курс. За столом повисла тишина. Её нарушил Филиус Флитвик, профессор чар, который нервно постукивал короткими пальцами по столешнице. — Северус Снейп, — произнёс он имя так, словно пробовал его на вкус. — Мальчик, о котором ходят слухи. Тот самый…? — Да, тот самый, — кивнул Дамблдор. — Восьмилетний ребёнок, уничтоживший дом и всех, кто был рядом. Ядерный взрыв, зафиксированный и магглами, и нашим министерством. После чего он пропал на тридцать дней. И был найден… в эпицентре второго взрыва. Второго, Филиус. Он произвёл два ядерных удара, не достигнув и девяти лет. Голос Дамблдора дрогнул. Он редко позволял себе такие интонации — слишком открытые, слишком человеческие. Но сейчас он не сдерживался. — Затем он провёл три года под опекой Тома Реддла. Три года в доме человека, который уже сейчас считается самым опасным тёмным магом столетия. И вы хотите, чтобы я поверил, что этот ребёнок — просто одарённый первокурсник? Минерва МакГонагалл, сидевшая по правую руку от директора, нахмурилась. Она не любила поспешных решений — и ещё меньше любила, когда страх диктовал политику. — Альбус, ты пригласил нас не для того, чтобы мы слушали риторические вопросы, — сказала она резко, по-кошачьи сощурившись. — Ты хочешь знать наше мнение. Так дай нам высказаться. — Пожалуйста, — Дамблдор развёл руками. — Я слушаю. Первым взял слово Гораций Слизнорт, декан Слизерина. Он мял в руках носовой платок — признак сильного волнения — и избегал смотреть директору в глаза. — Я знаю Тома Реддла, — начал он осторожно. — Я учил его. Он был… исключительным студентом. Талантливым, обаятельным, умным. И мы все знаем, во что он превратился. Если его приёмный сын хоть вполовину так же одарён и при этом воспитан в его доме… Альбус, мы рискуем получить второго Тома. Только хуже. Потому что, по слухам, этот мальчик уже сейчас сильнее своего отца. — Это не слухи, Гораций, — тихо сказал Дамблдор. — Я проверил. Магический след Северуса Снейпа — самый мощный из всех, что регистрировало Министерство за последние двести лет. Он превосходит Тома. Он превосходит Гриндевальда. Он превосходит всех, кого мы знаем. За столом пронёсся шепоток. Помона Спраут, профессор гербологии, побледнела и прижала руку к груди. Сивилла Трелони, которую пригласили из вежливости (и которая обычно дремала на таких собраниях), вдруг открыла глаза и прошептала: — Я вижу тьму. Такую густую, что она душит свет. Я вижу цепи на всём мире. Я вижу… — Спасибо, Сивилла, — перебил Дамблдор. — Мы поняли. Он обвёл взглядом собравшихся. Флитвик нервно теребил бородку. Слизнорт прятал глаза. Спраут смотрела в стол. Только МакГонагалл выдержала взгляд директора — прямой, колючий, несгибаемый. — Минерва, — сказал Дамблдор. — Я знаю, что ты хочешь возразить. Не молчи. Она выпрямилась. Зелёные глаза её сверкнули за очками. — Хорошо, Альбус. Я скажу. Ты говоришь о мальчике — о ребёнке, которому нет ещё и двенадцати — как о будущем тиране. Ты говоришь о нём так, будто приговор уже вынесен. Но разве мы не учим в этой школе тому, что каждый заслуживает шанса? Разве мы не давали его Тому Реддлу? Давали. И он его использовал — не так, как нам хотелось, но это уже не наша вина. А теперь мы хотим отказать ребёнку, потому что боимся того, кем он может вырасти? — Он уже вырос в монстра, Минерва, — возразил Слизнорт. — Ты не слышала, что о нём рассказывают? Жестокость. Садизм. Галлюцинации. Он сбегает в радиационные пустоши и возвращается с кровью на руках. И неизвестно что он там делает! — Я слышала слухи, Гораций. Слухи, которые распускают люди, боявшиеся Тома Реддла. И теперь они боятся его сына. — МакГонагалл повысила голос. — Но никто из нас не видел этого мальчика собственными глазами. Никто не разговаривал с ним. Никто не проверял, что в этих слухах — правда, а что — плод страха. Мы собираемся отказать ребёнку в образовании на основании сплетен? — Не сплетен, — тихо сказал Дамблдор. — На основании фактов. Два взрыва. Тридцать дней в лесу с голосами в голове. Три года под опекой Реддла. Это не сплетни, Минерва. Это документы. — И что ты предлагаешь? — Она резко повернулась к нему. — Оставить его там? Позволить Тому Реддлу воспитывать его в полной изоляции, без контакта со сверстниками, без альтернативного влияния? Ты думаешь, это сделает его менее опасным? Или, может быть, ты предлагаешь убить ребёнка, пока он не вырос? — Её голос звенел от гнева. — Потому что других вариантов я не вижу. Либо мы даём ему шанс здесь, под нашим присмотром, либо оставляем его во тьме — и тогда действительно получим монстра. Наступила долгая, тяжёлая тишина. Портреты бывших директоров, которые до этого притворялись спящими, теперь смотрели на живых с любопытством и тревогой. Флитвик поднял руку, как на уроке. — Я согласен с Минервой, — сказал он негромко, но твёрдо. — Если мы откажем ему, он никогда этого не забудет. Он вырастет с мыслью, что мир отверг его. И он будет мстить. Если же мы примем его… возможно, мы сможем на него повлиять. Направить. Показать, что есть другие пути. — Ты наивен, Филиус, — покачал головой Дамблдор. — Ты думаешь, что несколько лет в школе могут перевесить три года в доме Тома Реддла? Что дружба и уроки колдовства вылечат жестокость и садистские наклонности? — Могут попытаться, — ответил Флитвик. — А если не попытаемся мы — не попытается никто. Помона Спраут, молчавшая до этого, подняла голову. Лицо её было бледным, но в глазах читалась решимость. — Я знаю, что такое растить детей, которые кажутся всем вокруг чудовищами, — сказала она тихо. — Моя племянница… она тоже была непростой. Не в такой степени, конечно. Но соседи называли её проклятой. Учителя боялись. И только потому, что кто-то дал ей шанс, она не стала тем, кем её пророчили. — Она посмотрела на Дамблдора. — Я за то, чтобы принять мальчика. Хотя бы попробовать. Слизнорт тяжело вздохнул, оглядел коллег и, не поднимая глаз, пробормотал: — Я воздержусь. Слизерин примет его, если совет примет такое решение. Но я не буду голосовать ни за, ни против. — Трусливо, Гораций, — бросила МакГонагалл. — Осторожно, — поправил он. — Я называю это осторожностью. Дамблдор снял очки и устало потёр переносицу. Он смотрел на своих коллег — на людей, которым доверял больше всех, — и видел в их глазах то, чего боялся больше всего: надежду. Надежду на то, что мальчика можно спасти. Надежду на то, что они не повторят ошибку, которую совершили с Томом Реддлом. Но Дамблдор знал правду, которую другие предпочитали не замечать: некоторые дети рождаются сломанными. Не становятся — рождаются. И никакие уроки доброты не починят то, что сломано на уровне души. — Хорошо, — сказал он наконец. — Мы проголосуем. Поднимите руки те, кто за то, чтобы принять Северуса Снейпа в Хогвартс. МакГонагалл подняла руку первой — резко, почти вызовом. Флитвик поднял следом, чуть более неуверенно. Спраут — твёрдо. К ним присоединились профессор астрономии Аврора Синнистра и профессор истории магии Катберт Биннс (который, кажется, вообще не понял, о чём речь, но проголосовал по привычке «за»). Трелони тоже подняла руку, но никто не воспринял это всерьёз. Слизнорт сидел, сцепив пальцы. Профессор ЗОТИ, временный и безымянный (должность, которую проклинали уже несколько лет подряд), воздержался, не желая связываться. Рук против не поднял никто — никто не осмелился открыто выступить против ребёнка. Дамблдор подвёл итог, хотя итог был ясен с самого начала. — Решение принято. Северус Снейп будет зачислен на первый курс Хогвартса. — Он надел очки, и в глазах его за стеклами блеснуло что-то похожее на горечь. — Но я хочу, чтобы вы все запомнили этот день. Запомнили, как сидели в этой комнате и голосовали за то, чтобы впустить в наши стены то, что мы не сможем контролировать. Он встал, опираясь на стол длинными пальцами. — Я надеюсь, что ошибаюсь. Я надеюсь, что вы правы, Минерва, и что мальчик заслуживает шанса. Но моя интуиция, которая редко меня подводила, говорит мне другое. — Он обвёл всех тяжёлым взглядом. — Скоро вы пожалеете о том, что приняли воспитанника Реддла. И когда это случится — а это случится, я почти уверен — вспомните мои слова. Он повернулся и вышел из-за стола, направившись к выходу из кабинета. На пороге остановился, не оборачиваясь. — Это первый раз в моей жизни, — сказал он тихо, так, что едва можно было расслышать, — когда я не хочу принимать в школу такого одарённого ребёнка. И это разрывает мне сердце. Дверь за ним закрылась. В кабинете повисла тишина, тяжелая, как гранит. МакГонагалл посмотрела на закрытую дверь, потом на своих коллег. Она не сказала ни слова — но в её глазах читалось то, что она не решилась произнести вслух: «Альбус, ты тоже не хотел принимать Тома. И что из этого вышло? Может быть, в этот раз мы всё сделаем правильно?» Она не знала, что этот вопрос останется без ответа навсегда.