Правила игры

Собрание проходило в конференц-зале спорткомплекса, просторном помещении с проектором, доской для тактических схем и складными стульями, выстроенными полукругом. Вся команда, пятнадцать человек, сидела, обращёнными к доске, где тренер Ким что-то записывал мелом. Минхо сел в третьем ряду, максимально далеко от Джисона, который уселся в последнем ряду, болтая ногой и жуя жвачку. — Итак, — тренер обернулся к ним, и в его голосе звучала серьёзность. — Сезон начинается через три недели. Первый матч – против Университета Ёнсе. Они сильны, организованы, у них отличная защита. Но мы сильнее. Вопрос в том, готовы ли вы работать как единое целое. Его взгляд скользнул по Минхо и Джисону, сидящим на противоположных концах ряда, и задержался на долю секунды дольше обычного. — В этом году капитана не будет назначать администрация. Я выберу его сам, по результатам предсезонных сборов, которые начинаются на следующей неделе. Критерии просты: лидерство, командная работа, результативность, способность вдохновлять других. Минхо почувствовал, как Джисон напрягся, даже находясь на расстоянии нескольких метров. Он не обернулся, но знал, чувствовал это каким-то шестым чувством, которое всегда подсказывало ему, где находится Джисон. — У вас есть три недели, — продолжил тренер. — Три недели, чтобы доказать, что вы достойны повязки капитана. Или чтобы доказать, что достоин кто-то другой. И запомните: капитан – это не тот, кто кричит громче всех. Это тот, кто ведёт за собой. После собрания Минхо задержался в зале, разбирая записи тактики в своём блокноте. Он услышал шаги и поднял голову, в дверях стоял Джисон, прислонившись к косяку и скрестив руки на груди. — Ты думаешь, это будет легко? — спросил тот, и в его голосе не было угрозы, только любопытство. — Я думаю, что буду капитаном, — ответил Минхо, не моргнув. — Не потому что хочу победить тебя. Потому что я лучший выбор для команды. Я принесу ей больше пользы. Джисон рассмеялся, коротко, без радости, с горьким оттенком.  — Ты даже не понимаешь, в чём проблема, правда? Команда не нуждается в идеальном роботе, который всё считает и анализирует. Ей нужен кто-то, кто зажжёт огонь, кто заставит поверить в победу. — Огонь сжигает, — Минхо закрыл блокнот и посмотрел прямо на него. — Мне нужен контроль. Контроль приносит победы. — Контроль – это иллюзия, — Джисон отошёл от двери, приближаясь, и Минхо встал, готовясь к конфликту. — На площадке всегда что-то идёт не по плану. Всегда. И ты ломаешься, Минхо. Я видел. Когда игра складывается не так, как ты задумал, ты теряешься. Ты не умеешь импровизировать. Минхо встал, и они снова оказались лицом к лицу.  — Ты ничего не знаешь обо мне. Ты видишь только то, что хочешь видеть. — Знаю, что ты боишься, — голос Джисона стал мягче, почти интимным, и это разозлило Минхо больше, чем крики и оскорбления. — Боишься потерять контроль. Боишься ошибиться. Поэтому играешь как машина – без эмоций, без риска. Но баскетбол – это не точная наука, Минхо. Это искусство. — А ты играешь как ребёнок, — прошипел Минхо, и его голос дрожал от сдерживаемой ярости. — Потому что боишься взрослеть. Потому что боишься ответственности. Ты бросаешься в бой без плана, потому что планирование требует мужества. Челюсть Джисона дрогнула. Его глаза – тёмные, почти чёрные, вспыхнули огнём. — Ты… — Я что? — Минхо подступил ближе, и их груди почти соприкоснулись. — Сказал правду? Джисон толкнул его в грудь. Не сильно, но настойчиво, требовательно.  — Заткнись. — Или что? Толчок стал сильнее, почти агрессивным. Минхо отступил на шаг, но тут же вернул позицию, упираясь лбом в лоб. — Ты не капитан, — прошипел Джисон, и его дыхание обожгло лицо Минхо. — И никогда им не будешь. Потому что капитан – это не тот, кто идеален. Это тот, кто ведёт. — Докажи. Они стояли так близко, что Минхо чувствовал жар, исходящий от кожи Джисона, влажный, соленый, пахнущий пылью спортивного зала и разогретым телом. Он видел каждую ресничку, каждую пору на переносице, дрожащий пульс на шее, бьющийся в такт его собственному, бешеному ритму. Зрачки Джисона были расширены так, что поглощали свет, превращая радужку в тонкий ободок расплавленного шоколада. Это было не просто напряжение. Это было электричество перед грозой, когда воздух становится плотным и дышать почти невозможно. И тогда, не понимая как и почему, повинуясь не разуму, а какому-то темному инстинкту, который оказался сильнее ненависти, Минхо поцеловал его. Это было не нежно. Это было нападение. Столкновение лбами за мгновение до того, как их рты встретились с глухим, влажным звуком. Зубы Минхо врезались в мягкую плоть нижней губы Джисона, и он почувствовал вкус, сначала мятной жвачки, а потом металлический, солоноватый привкус крови. Джисон замер на долю секунды, каменея под его напором, мышцы его груди напряглись под тонкой тканью майки, и Минхо успел почувствовать триумф, от того, что поймал, обездвижил, победил. Но потом Джисон ответил. Это был не ответ, а взрыв. Он зарычал низко, утробно, прямо в рот Минхо, и его руки взметнулись вверх, вцепляясь не в плечи, а в волосы на затылке, сжимая в кулак, причиняя острую, отрезвляющую боль. Их языки столкнулись не для ласки, а для борьбы за доминирование, как сталкиваются тела под кольцом в борьбе за подбор. Это было мокро, грязно, без капли нежности, одна лишь ярость, выплеснутая в новое русло. Минхо толкнул его к стене с такой силой, что лопатки Джисона глухо ударились о бетон, и тот выдохнул сквозь сжатые зубы, но не разорвал поцелуй, а наоборот, притянул Минхо ближе за волосы, наматывая пряди на пальцы. Минхо вжался в него всем телом, бедрами в бедра, и сквозь тонкую, влажную от пота ткань баскетбольных шорт он почувствовал, как Джисон возбужден. Это было предательски, пугающе горячо. Я ненавижу тебя, — пульсировало в висках, пока он кусал искусанную губу Джисона, слизывая выступившую капельку крови. Ненавижу, ненавижу, ненавижу. Пальцы свободной руки Минхо сжались на горле Джисона. Не душа, просто фиксируя, удерживая власть над этой дерзкой головой, запрокинутой назад. Он чувствовал, как бешено бьется кадык под его ладонью, как вибрируют стоны, которые Джисон пытался сдержать, но не мог. Это было слишком хорошо, слишком горячо, слишком неправильно, чтобы остановиться. Воздух между ними закончился, вместо него был только спертый, нагретый дыханием двоих кислород и запах их общей злости, ставшей вдруг липкой и тягучей, как мед. Джисон оторвался первым, резко дернув головой в сторону, разрывая контакт губ с мокрым, чвакающим звуком. Его грудь вздымалась так, словно он пробежал не одну милю в отрыв, дыхание с хрипом вырывалось из груди. Губы его были распухшими, ярко-алыми, на нижней багровела свежая ранка, и капля крови медленно ползла вниз к подбородку. — Что это было? — выдохнул он, и его голос дрожал, срываясь на шепот. Он смотрел на Минхо исподлобья, и в глазах его плескалось не отвращение, а самый страшный из всех возможных ответов: растерянное, обнаженное желание. Минхо отступил, словно стена, к которой он прижимал Джисона, обожгла его. Вытер рот тыльной стороной ладони, чувствуя, как саднит собственную губу и как пахнут его пальцы чужими волосами и потом. Мысли в голове были похожи на разбитое стекло, острые обломки, которые невозможно собрать в единую картину. — Ошибка. Слово вылетело сухо, как выстрел стартового пистолета. Но Минхо сам ему не поверил. Джисон не шевелился, оставаясь прижатым к бетону, даже не думая прикрывать очевидное свидетельство того, что только что случилось, выпирающий бугорок в шортах, натянувший мокрую от пота ткань. Он усмехнулся, коротко, с горьким оттенком, который был знаком Минхо лучше, чем собственное отражение в зеркале. — Чертова ошибка, — согласился Джисон, и его голос прозвучал хрипло, надломленно. Он смотрел Минхо прямо в глаза, и взгляд этот был тяжелым, как удар под дых. Они стояли в тишине, разделённые метром пространства и запахом собственного пота, смешанного с чем-то запретным, что только что впитали в себя стены этого пустого зала.