Голодные игры: Призрак

Глава 6 Командный центр гудел напряжением — тем, что рождается там, где решения измеряются не цифрами, а чужими жизнями. Китнисс прижалась к стене, стараясь быть тенью и не мешать тем, кто метался между экранами и пультами. Ей позволили присутствовать — маленькая уступка после трёх дней, когда она выдирала себе право хоть на что-то похожее на участие. «Наблюдать — не значит вмешиваться», — сухо предупредила Коин. — «Одно слово, один жест — и вас выведут». Китнисс кивнула. Она согласилась бы и на наручники — лишь бы быть здесь, когда всё начнётся. Диверсию в Пятом дистрикте вёл полевой штаб: там гремели взрывы и ревели сирены, чтобы увести взгляд Капитолия в сторону. Здесь же — у бетонного сердца Тринадцатого — собирали тишину и точность в одну тонкую иглу. На главном экране висела карта Капитолия. Красные точки — охрана. Синие — группа спасения. Семь синих огоньков медленно ползли по схеме подземных туннелей, приближаясь к зданию Министерства безопасности. Финник. Гейл. Боггс — командир группы, ветеран с седыми висками и шрамом через всё лицо. И ещё четверо бойцов, чьих имён Китнисс не знала, но чьи лица запомнила на брифинге — как запоминают людей, которых, возможно, больше не увидят. — Отвлекающая атака началась, — доложил оператор. — Взрывы на электростанции Пятого. Капитолий перебрасывает силы. Коин коротко кивнула. — Команда «Сойка», доложите статус. Голос Боггса в динамиках, приглушённый помехами: — На позиции. Входим через туннель семь. Пока чисто. Китнисс сжала ладони так, что ногти впились в кожу. Хэймитч стоял рядом — молча, привычно тяжёлый, но его присутствие всё равно чуть держало её на месте. Чуть. Туннели под Капитолием пахли сыростью и старым бетоном. Финник шёл первым — бесшумно, как тень. За ним Гейл, Боггс и остальные. Фонари не включали: приборы ночного видения размывали темноту в зеленоватый сумрак. Эти ходы построили ещё до Тёмных дней — техническая сеть, о которой жители Капитолия не думали и не хотели думать. Повстанцы использовали туннели для переброски людей и сведений. Пит — когда охотился на Сноу. Пит прошёл здесь один, подумал Финник. Без поддержки. И почти добрался. Он оттолкнул мысль об Энни. Не о самой — о том, какой найдёт. Узнает ли она его. Сохранится ли в ней хоть что-то, кроме боли и страха. Рука Боггса поднялась — знак остановиться. Впереди развилка. Датчик движения показал две точки за углом. Финник вынул нож. Двое охранников — не проблема, если действовать быстро и тихо. Всё случилось за секунды: тень, шаг, короткий рывок. Оба упали, не успев даже вдохнуть для крика. — Внешний периметр пройден, — доложил оператор. — Потери противника — четверо. У нас — без потерь. Китнисс не отрывала глаз от экрана. Синие точки проникли в здание и стали уходить ниже — уровень за уровнем, глубже под землю. — Второй подземный, — комментировал другой оператор. — Приближаются к блоку содержания. Коин стояла неподвижно, заложив руки за спину. Лицо — гладкое, как камень. Никакого волнения. Только ожидание. Голос Боггса: — Контакт. Трое охранников. Сняли. Пауза. Дальше — звуки, которые не складывались в картину: шаги, металлический лязг, чьё-то тяжёлое дыхание. — У камер. Начинаем поиск. Коридор блока содержания заливал мёртвый белый свет. По обе стороны — одинаковые двери с маленькими окошками, номера вместо имён. Финник шёл вдоль, заглядывая в каждое окошко. Сердце стучало всё быстрее. Пусто. Пусто. Незнакомый мужчина, свернувшийся на койке. Пусто. И потом — она. Энни сидела в углу, обхватив колени. Раскачивалась вперёд-назад, вперёд-назад. Губы шевелились беззвучно. Волосы спутались, лицо осунулось, взгляд — как выжженное поле. Финник дёрнул дверь — заперта. Гейл уже подскочил с электронной отмычкой. — Давай… давай же. Щёлкнул замок. Дверь поддалась. Финник влетел внутрь, опустился рядом с ней на колени. — Энни. Энни, это я. Финник. Я пришёл. Она не реагировала. — Посмотри на меня. Пожалуйста. Медленно — мучительно медленно — её взгляд сфокусировался. — Финник?.. Голос был хриплым, слабым — будто она отвыкла говорить вслух. — Я здесь. Я заберу тебя домой. Он поднял её — она почти ничего не весила — и передал бойцу. — Выводи её. Я иду дальше. За Питом. — Первый объект извлечён, — прозвучал по связи голос Боггса. — Состояние: шок, но стабильна. Двигаемся ко второму. Китнисс выдохнула, будто впервые за дни. Энни жива. Значит, надежда — не просто слово. Синие точки пошли глубже — на самый нижний уровень, туда, где держали Пита. — Впереди усиленная охрана, — предупредил оператор. — Шесть… нет, восемь целей. Из динамика донеслись приглушённые выстрелы. — Контакт! — голос Гейла. — Прорываемся! Хэймитч сжал плечо Китнисс. На дальнем экране картинка вдруг пошла белёсой рябью — как будто её засыпали мелкой пылью. В наушниках у оператора звук рассыпался в жёсткий треск: не речь, а крошево, в котором невозможно выловить слова. Он наклонился к микрофону и выдохнул сквозь зубы — почти шёпотом: — Глушат. Коин даже не повернула головы. Только подняла два пальца — коротко, без лишнего: делай. Оператор метнулся к боковой стойке: щёлк тумблера, сухой щелчок защёлки — и он выдернул модуль так резко, что пластик пискнул. Вставил другой, чёрный, без маркировки, вдавил ладонью до упора. Снова щёлкнуло — уже увереннее. Китнисс успела ухватить в шуме один живой звук: чей-то вдох в эфире, тёплый, человеческий — и сразу после него наступила тишина. Не “тишина” — глухая пробка, от которой сводит горло. На карте синие точки не исчезли: дёрнулись и застынули рывком, будто их держат на нитке. Ровно на секунду стало так, словно их уже положили — всех разом, без крика. Потом вернулся слабый писк, дрожащий, как пульс на грани, и через него — голос Гейла, с запозданием, будто он говорит из закрытой комнаты, но связь понемногу стала налаживаться. Китнисс снова впилась взглядом в карту. Она не могла оторваться от экрана: синие точки замерли, дрогнули — и снова поползли вперёд. — Охрана снята, — доложил Боггс. — Двое наших ранены. Не критично. Идём дальше. Камера Пита была в конце коридора — за дополнительной дверью с кодовым замком. Гейл работал над панелью, Финник стоял рядом, сжимая оружие так, что побелели пальцы. Внутри всё кричало одно и то же: быстрее. Быстрее. Наконец замок отщёлкнул. Комната — меньше, чем у Энни. Белые стены. Белый пол. Белый потолок. Ни единой тени. Койка в центре — и на ней Пит. Он лежал на спине, руки и ноги зафиксированы мягкими ремнями. Бледный, осунувшийся, с тёмными кругами под закрытыми глазами. Но грудь поднималась и опускалась. Жив. Финник шагнул внутрь. — Пит? Мы здесь. Мы заберём тебя домой. Пит открыл глаза. И Финник отступил — прежде чем понял, что его заставило. Цвет глаз остался прежним — голубым. Но взгляд был… чужой. Пустота — и под пустотой холодное, оценивающее внимание. Как у зверя, который уже выбрал, куда ударит. — Пит, — Финник заговорил осторожно, без резких движений. — Это я. Мы пришли тебя вытащить. Пит просто смотрел. Не моргал. Не дышал глубже. Никакой реакции. А потом — движение, настолько быстрое, что мозг едва успел догнать глаза. Ремни оказались расстёгнуты — когда, как? — и Пит уже был на ногах. Рука метнулась к горлу ближайшего бойца. — Что происходит?! — Китнисс сорвалась на крик. — Что там?! Из динамика — хаос: рваные крики, глухие удары, грохот тел о пол, металлический лязг, будто кого-то впечатали в стойку. — Он атакует! — голос Гейла. — Пит атакует своих! В командном центре на миг стало тесно от молчания — даже вентиляция будто притихла. Камера дёрнулась и поймала коридор: Пит уже на ногах. Движения — сухие, без суеты. Один рывок — и первый солдат осел, как выключенный; второй успел только поднять руку, и тут же получил своё — глухо, по-деловому, без лишнего звона. — Транквилизатор! — рявкнул Боггс. — Быстро! — Не могу взять прицел — он слишком быстрый! Крик. Удар. Кто-то падает. — Двое в отключке! Китнисс рванулась к выходу. Хэймитч перехватил её и удержал — железной рукой, без шанса вырваться. — Стой. Ты там ничем не поможешь. — Он… они… — Слушай! Голос Финника — напряжённый, но собранный: — Не стрелять на поражение! Это хайджекинг! Камера снова дёрнулась: Финник боком, Пит напротив. Пит повернулся к нему так, будто услышал не имя, а команду, и пошёл — коротко, прямо, без колебаний. Финник поднял ладонь — не ударить и не закрыться: остановить, напомнить, что он “свой”. Рука Пита вылетела вперёд — слишком быстро, чтобы глаз успел заметить замах… и застыла. Кулак завис в сантиметре от горла Финника — так близко, что казалось, воздух между ними должен треснуть. На эту долю секунды Пит словно выпал из движения: не отступил, не передумал — просто замер, как будто внутри щёлкнуло и не вернулось. — Сейчас! — рявкнул Боггс. Три выстрела транквилизатора — в плечо, бедро, шею. Пит качнулся. Любому другому хватило бы одной дозы, чтобы рухнуть. Он стоял ещё несколько секунд — натянутых до звона, — и только потом колени подломились. Финник успел подхватить его прежде, чем тот ударился о пол. — Всё. Уходим. Сейчас же. — Второй объект извлечён, — снова голос Боггса. — Мелларк. Обездвижен транквилизаторами, состояние нестабильное. Двое наших без сознания, сейчас приведем их в чувство. Начинаем эвакуацию. Китнисс слышала — и не слышала. Слова доходили словно через толщу воды. Он атаковал своих. Она знала, что такое возможно. Знала, что делает хайджекинг. Но услышать это по рации… — будто ножом по живому. — Контакт на выходе! — Гейл. — Охрана, человек десять! Выстрелы. — Прорываемся! — Джексон ранен! — Тащите его! В динамике щёлкнуло — и на секунду прорезалось не «сражение», а работа: тяжёлое дыхание, короткие команды вполголоса, скрип ремня, который протягивают под мышку. Кто-то ругнулся не от злости — от натуги, когда чужой вес не даётся, упрямо тянет к земле. По бетону протащило подошву, шершаво, с влажным присвистом, — и Китнисс передёрнуло: этот звук резал сильнее выстрелов, будто по нерву. — Дверь держи! — рявкнули в эфире. Камера дёрнулась: створка, чьё-то плечо, и силуэт на миг закрыл проём всем телом, пока остальных проталкивали дальше. Снаружи тут же ответило железо — очередь прошила дверь: людей не зацепило, но металл звякнул сухо, зло, и на ребре вспыхнула короткая искра. Китнисс вдруг поняла — это и есть цена той лишней секунды. Секунды, которую они выторговали Питу, чтобы не убить его и не дать убить себя. Она расползлась по реальности: в раненого, в ремень под мышкой, в волочащиеся по полу ноги, в то, как приходится прикрывать и тащить одновременно. Оператор связи, не отрываясь от пульта, бросил как отметку в журнале:— Скорость упала. Несут. И на карте это стало видно сразу: синие точки поползли к эвакуации медленнее, две — заметно отставали. — Не останавливаться! — Ховеркрафт на позиции, — доложил оператор. — Тридцать секунд. Самые долгие тридцать секунд в жизни Китнисс. — На борту! — Боггс. — Все на борту. Взлетаем! Китнисс наконец выдохнула. Напряжение последних дней — не ушло, но слегка отпустило горло. — Операция завершена, — объявила Коин. — Ховеркрафт вышел из зоны радаров. Оба объекта извлечены. Потери: один убитый, трое раненых. Один убитый. Китнисс не знала его имени. Кто-то, кто пошёл за Питом — и не вернулся. Хэймитч подошёл ближе. — Они его вытащили. Это главное. — Он напал на них, — голос Китнисс звучал пусто. — На своих. — Я знаю. — Это… это то, чего я боялась. — Да, — Хэймитч не пытался утешать. — Но он жив. Он возвращается. Остальное будем разгребать потом. Он жив. Но кто возвращается — Пит или кто-то другой? — Эй, огонёк. Джоанна встала рядом и прислонилась к стене. — Хватит делать такое лицо. Его спасли, а не похоронили. — Ты слышала, что было. — Слышала. И что? Он вырубил двоих — и остановился. — Он атаковал своих. — И мог перебить всех, — перебила Джоанна. — Но не перебил. Двое — в отключке. Потом — стоп. Полная остановка. Китнисс замерла. — Если бы он хотел убить, они бы были мёртвые, — продолжила Джоанна. — А так — транквилизаторы и эвакуация. — Ты думаешь… — Думаю, в твоём пекаре ещё что-то осталось. Что-то, что не дало ему перейти черту. В груди у Китнисс что-то сдвинулось. Не надежда — слишком рано. Скорее, маленькая трещина в стене страха. — Он сопротивлялся, — прошептала она. — Может, — Джоанна пожала плечами. — А может, просто «переклинило» в нужный момент. Она усмехнулась и ушла. Китнисс осталась одна — и впервые за час почувствовала, что может дышать. Даже после всего, что с ним сделали, что-то внутри Пита всё ещё держалось. Всё ещё боролось. Глава 7 Сознание возвращалось медленно, как вода, просачивающаяся сквозь песок. Сначала — ощущения: тяжесть в мышцах, будто тело налили свинцом; сухость во рту; тупая пульсирующая боль в плече, в бедре, в шее — там, куда вошли дротики. Три дротика… он помнил это смутно, как сквозь мутную толщу. Потом пришли звуки: гудение вентиляции, далёкие приглушённые голоса, мерный писк медицинского прибора. Запах — стерильный, больничный, но с примесью другого: бетон, сырость, подземелье. Пит открыл глаза и увидел серые стены. Не белые — серые. Грубый бетон со швами, тусклый свет, который не слепил, а давил. Это не был Капитолий: там всё было белым, стерильным, невыносимо ярким. Здесь цвет был другим — и эта простая деталь значила всё. Он лежал на узкой койке в небольшой комнате — три на четыре метра, не больше. Металлическая дверь с маленьким окошком. Камера наблюдения в углу потолка; красный огонёк мигал ровно, с одинаковыми интервалами. И стекло — целая стена из толстого бронированного стекла, за которым виднелся коридор и силуэты людей в форме. Охранники стояли неподвижно, но Пит видел напряжение в их позах, видел руки на оружии. Они боялись его. И это было правильно. Пит задержал взгляд на коридоре за стеклом, будто пытался читать людей по тому, как они стоят. Один охранник держался ближе остальных — ступни развернуты наружу, колени чуть подсогнуты, вес на носках: он готов был метнуться вбок, не отступить. Второй опустил оружие ниже положенного, но пальцы у него жались к спуску — так бывает, когда страх обгоняет голову. Красный огонёк камеры мигал ровно; Пит поймал себя на том, что уже считает паузы и ищет, где у неё «слепнет» взгляд. Он отмечал всё подряд — дверь и петли, щель под порогом, толщину стекла, каркас койки, даже винты на креплениях: то, что можно ухватить, сорвать, превратить в рычаг. Мозг без спроса раскладывал комнату на способы причинить вред — быстро, чисто, привычно, как будто кто-то нажал скрытую кнопку. Он сжал пальцы в кулак и почувствовал дрожь: препараты ещё держали его на вязком поводке, делали движения чужими, запаздывающими. Во рту стояла сухая горечь, язык словно ободрали; от одной мысли о резком рывке подкатывало к горлу. Пит заставил себя опустить глаза на одеяло — грубое, больничное, шершавое — и вдохнул медленно, до натяжения в рёбрах: вдох, пауза, выдох. Не для успокоения — просто чтобы удержать себя здесь, в этом теле, в этом свете, в этих голых стенах. А потом, будто нарочно проверяя себя на прочность, он резко сел — и мир качнулся, поплыл пятнами. Последствия транквилизаторов — трёх доз, которые свалили бы медведя, — всё ещё отравляли кровь. Он опёрся ладонью о стену, переждал головокружение, заставил себя дышать ровно. Он выбрался из Капитолия. Каким-то образом выбрался. Но что он сделал по пути? Воспоминания возвращались рваными фрагментами — не потоком, а острыми осколками, каждый из которых резал мозг изнутри. Камера в Центре восстановления. Белый потолок, белые стены, мягкие ремни на запястьях и лодыжках. Звук открывающейся двери — не привычный щелчок и тихое шипение, когда приходили санитары, а что-то другое. Взлом. Голос: «Пит? Мы здесь, чтобы забрать тебя домой». Финник. Пит узнал его даже сквозь туман препаратов: бронзовые волосы, глаза цвета моря, лицо, знакомое по арене Квартальной бойни. Союзник. Друг. А потом внутри столкнулись две стихии. Красная пелена накрыла зрение, и тело начало двигаться само — раньше, чем сознание успело вмешаться, раньше, чем Пит понял, что происходит. Ремни, которые он расстегнул заранее (когда? как? он не помнил), упали на пол, и мир сузился до набора целей, которые нужно было нейтрализовать. Первый солдат стоял справа от двери — молодой, с автоматом наперевес, с глазами, расширенными от удивления. Он только начал поднимать оружие, когда Пит оказался рядом. Удар в горло — рука хотела раздробить гортань, что-то тёмное внутри требовало крови. В последний момент он сдержал силу, превратил смертельное движение в оглушающее. Солдат захрипел, согнулся, и Пит добавил локтем в висок — точно, выверенно, ровно настолько, чтобы отключить, но не убить. Второй успел среагировать: потянулся к рации, открыл рот, чтобы крикнуть. Пит перехватил его руку, вывернул — хрустнуло не костью: сустав вышел из сумки. Больно, но обратимо. Колено в живот — и когда солдат согнулся, ребро ладони по шее. Не по позвоночнику, хотя тело тянуло именно туда, хотя инстинкты кричали: добей, уничтожь. Он ударил по мышцам, по нервному узлу. Солдат обмяк. Два тела на полу. Живые. Всё ещё дышащие. Он мог убить их за те же три секунды — сломать шеи, раздробить черепа, вбить пальцы в глазницы. Мог — но не сделал. Что-то внутри, упрямое и несломленное, каждый раз хватало его за руку, когда движение становилось окончательным. И потом — Финник. Стоял перед ним, без оружия, с поднятыми руками. Говорил что-то — Пит не слышал слов, слышал только шум крови в ушах. Рука летела к его горлу, и в этот момент внутренняя борьба достигла пика. Две силы тянули в разные стороны. Одна — тёмная, холодная, запрограммированная Капитолием — требовала убить. Другая — та, что осталась от настоящего Пита, — кричала: это друг, это союзник, остановись. Рука замерла в сантиметре от горла Финника. И тогда Пит сделал единственное, что мог: перестал двигаться вообще. Выключил себя, как выключают машину. Стоял посреди камеры неподвижно — пока дротики не вошли в тело: один, второй, третий. Он позволил им себя остановить. Это был единственный способ спастись — позволить им себя спасти. *** Хайджекинг сработал на нём, пусть и не полностью. Они не стёрли его, не превратили в пустую оболочку. Ядро, которое он защищал все эти недели в белой комнате, осталось целым. Но вокруг ядра почти всё было повреждено: встроены ловушки, триггеры, срабатывающие раньше, чем сознание успевало поднять руку и сказать «стоп». Пит сидел на койке в сером изоляторе и смотрел на свои руки. Руки, которые несколько часов назад — или дней? он потерял счёт времени — едва не убили людей, пришедших его спасти. Руки, которые он остановил в последний момент ценой чудовищного усилия. Он был опасен. Это нужно было признать и учитывать в каждом решении. Он был оружием — частично взведённым, частично неисправным, способным выстрелить в любой момент не в ту сторону. И он знал — с холодной уверенностью, не требующей доказательств: главной целью, в которую его запрограммировали стрелять, была Китнисс. *** Дверь открылась с шипением пневматики, и в камеру вошла женщина в белом халате. Доктор Аврелия была невысокой, крепко сбитой, с седеющими волосами, собранными в строгий узел. На лице — следы усталости, не той, что приходит после бессонной ночи, а другой: хронической, моральной, копившейся годами работы там, где людей ломают чаще, чем чинят. Глаза — умные, внимательные — смотрели на Пита без страха; скорее с тем профессиональным интересом врача, который видел достаточно, чтобы не бояться пациентов. За её спиной, в коридоре, стояли двое охранников с оружием наготове. Разумные меры предосторожности. — Мистер Мелларк, — голос у неё был спокойный, ровный, — как вы себя чувствуете? — Как человек, в которого выпустили транквилизатора столько, сколько хватит чтобы свалить медведя. Она кивнула, принимая ответ без комментариев, и села на единственный стул — достаточно далеко, чтобы он не мог дотянуться, не встав, но достаточно близко для разговора. Жест человека, который умеет обращаться с опасными пациентами. — Вы в медицинском изоляторе Тринадцатого дистрикта. Вас извлекли из Капитолия три дня назад. Три дня. Он проспал три дня. — Люди, которых я… — Пит не закончил вопрос, но доктор поняла. — Двое солдат получили травмы. Вывих плеча, сотрясение, ушибы. Они поправятся и уже вернулись в строй. — Пауза. — Вы могли их убить. Судя по отчётам очевидцев, легко могли — но не сделали. Почему? — Я пытался себя остановить. — И у вас получилось. Это важно. Это говорит о том, что модификация, через которую прошли, не оказала свой эффект полностью. Она достала планшет, пролистала записи. — Капитолий провёл над вами процедуру, которую мы называем «хайджекинг»: модификация памяти и эмоциональных реакций с помощью яда трекер-ос и психотропных препаратов. Мы провели предварительное обследование, пока вы были без сознания. Некоторые воспоминания уже не вернуть, другие – есть возможность восстановить при длительной терапии. Как и ожидалось, у вас есть триггеры — стимулы, вызывающие агрессивную реакцию, минуя сознательный контроль. Слово «триггеры» отдалось внутри не смыслом — щелчком. Пит почувствовал, как по рукам проходит знакомая, чужая готовность: мышцы собираются, как пружины, ещё до того, как он успевает подумать. В голове, поверх серых стен и лица доктора, вспыхнуло не воспоминание — метка: силуэт девушки на прицельной линии, слишком близко, слишком чётко. Он не видел её, но тело уже «знало» расстояние до стекла, до двери, до человека напротив — и сколько шагов в это влезет, если вдруг придётся рвануть. Пальцы сами нашли край матраса и вцепились так, что ткань врезалась в кожу. Во рту проступил привкус железа — сухой, как после крови, хотя крови не было. Охранник за стеклом шагнул полступни ближе, и Пит заметил это краем зрения, как замечают движение ножа. Доктор ещё не сказала имя — он видел по её губам, по тому, как она собиралась продолжить, — и понял: если услышит вслух, если это прозвучит, то тёмное внутри ухватит звук как поводок. Он выдохнул резко, как будто сбрасывал с груди чужую ладонь, и заставил себя смотреть не на образ в голове, а на белый край её халата, на складку ткани, на ровный свет. Ему нужно было опередить слово. Перерезать цепочку до того, как она защёлкнется. И он сказал сам — раньше, чем она успела: — Китнисс. Китнисс — главный триггер. Доктор Аврелия посмотрела на него поверх планшета, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. — Да. Образ мисс Эвердин, её голос, упоминание имени — всё это вызывает у вас всплеск активности в миндалевидном теле. Зоне мозга, отвечающей за страх и агрессию. Пит кивнул. Он чувствовал это — тёмное шевеление где-то в глубине каждый раз, когда думал о ней. — Не пускайте её сюда, — сказал он. Доктор моргнула — впервые за весь разговор её спокойствие дало трещину. — Простите? — Не пускайте её ко мне. Пока вы не разберётесь с триггерами, пока я не научусь их контролировать — не пускайте. — Мистер Мелларк, мисс Эвердин настаивает на встрече. Она приходит к изолятору каждый день, требует… — Я понимаю. — Каждое слово давалось с усилием, будто он выталкивал их сквозь толщу воды. — Но я пока не уверен, что смогу себя контролировать рядом с ней. Я остановил свою руку, когда нападал на Финника и тех ребят. Получилось — пусть и частично. Но у меня не было на них триггеров. С ней же может быть иначе. И если я причиню ей вред… Он не закончил. Не нужно было. Доктор Аврелия посмотрела на него долгим и задумчивым взглядом — уже не как врач на пациента, а как человек на другого человека. — Это необычная просьба, — сказала она наконец. — Большинство людей после хайджекинга не осознают свои триггеры так ясно. Не способны на такой уровень самоконтроля и самосознания. — Я не большинство людей. — Вижу. — Она убрала планшет и встала. — Я передам вашу просьбу руководству. Но предупреждаю: мисс Эвердин будет непросто это принять. — Я знаю. Но лучше так. Объясните ей. Скажите, что нужно немного подождать. Доктор кивнула и направилась к двери. На пороге остановилась. — Мы будем работать над вашими триггерами, мистер Мелларк. Есть методики — медленные, но эффективные. Это займёт время, но вы не безнадёжны. — Спасибо, доктор. Дверь закрылась за ней мягким щелчком. *** Дни в изоляторе текли медленно, сливаясь один с другим. Без окон, без естественного света, без ориентиров Пит потерял ощущение времени. Утро и вечер отличались только сменой охранников за стеклом и визитами доктора Аврелии, которая приходила дважды в день: проверить состояние, задать вопросы, иногда — провести короткие тесты. Иногда «тест» выглядел так, будто его разбирают и собирают заново — без лишних слов, по инструкции. Аврелия ставила рядом стул, открывала кейс и доставала тонкие липкие пластины. Прижимала их к вискам и запястьям; под пальцами холодил гель, неприятный, липкий, как что-то чужое на коже. Монитор рядом начинал попискивать отчётливее — будто и он прислушивался. Пита не привязывали. Но охранник за стеклом делал шаг ближе — и в комнате сразу становилось тесно от этой невидимой черты. — Это только запись, — говорила Аврелия ровно. — Станет невмоготу — скажете. Она надевала на него наушники. Сначала пускала обычный фон: шаги в коридоре, чьё-то покашливание, щёлк замка, сухой шорох ткани. Пустые звуки, которые не значат ничего — пока не начнут значить. А потом, почти буднично, в левом ухе произносили имя: — Китнисс. Тело отозвалось раньше мысли. Плечи сами собрались, как перед рывком; ладони разжались и тут же снова сжались, будто искали, за что ухватиться. Мир на миг сузился, потемнел по краям — не обморок, а короткая слепота, когда остаётся одна точка и всё остальное становится лишним. Пит упёрся ногами в пол, вдавил пятки так, что свело икры. Ногти вошли в ладонь, оставляя полумесяцы — грубый, но надёжный якорь. На экране пульс полез вверх. Аврелия не прокомментировала — только отметила что-то в планшете. Пит выдохнул медленно, заставляя воздух идти сквозь сжатые зубы ровно, и удержал взгляд на шве между бетонными плитами — на трещинке, на пылинке в углу. Имя прозвучало ещё раз, и он не сорвался: не вскочил, не бросился, не ударил в стекло. Только почувствовал, как внутри поднимается тёмная волна и, не находя выхода, бьётся о рёбра. Когда наушники сняли, у него дрожали пальцы, а рубашка под лопатками была мокрой. Аврелия подняла глаза: — Достаточно. На сегодня хватит. И Пит остался один — с шумом крови в ушах и с этим именем, которое приходилось потом разбирать по кусочкам, как взрывное устройство. Остальное время он пытался разобраться с тем, что происходило в голове. Это было похоже на починку сложного механизма вслепую: он чувствовал сбой, чувствовал неправильные соединения — но не мог толком добраться до них руками. Раньше — в Капитолии, в белой комнате — он ощущал себя двумя разными людьми: Пит Мелларк, парень из Двенадцатого, и Джон Уик, человек из другого мира с памятью, которой не должно было существовать. Два голоса, два набора инстинктов — иногда спорящих, иногда работающих вместе. Такая реакция на стресс, попытка удержаться, пока его пытаются перезаписать. Теперь границы размылись. Недели хайджекинга стёрли чёткую линию между ними, смешали воспоминания и навыки в нечто новое. Если раньше — за исключением охоты в Капитолии — он чаще ощущал себя Питом с чужими навыками, то теперь маятник качнулся к равновесию: один человек, несущий следы обеих жизней и, вдобавок, отраву, которую Капитолий влил в разум. На третий день — или четвёртый? — дверь открылась во внеурочное время. *** Джоанна Мейсон вошла в изолятор так, словно это была её личная гостиная. Она почти не изменилась с тех пор, как Пит видел её в последний раз — на арене Квартальной бойни, среди хаоса и крови. Те же короткие тёмные волосы, торчащие в разные стороны, те же острые скулы, тот же взгляд, которым можно резать бронированное стекло не хуже лезвия. Только похудела — скулы стали острее, запястья тоньше — и в глубине глаз поселилось что-то новое. След Капитолия, арены, недавно пережитых опасностей и травм. Охранники за её спиной явно нервничали, но не пытались остановить. То ли получили разрешение, то ли просто знали: спорить с Джоанной Мейсон — занятие для мазохистов. — Ну, — сказала она, останавливаясь у стеклянной перегородки, установленной «на всякий случай», — ты выглядишь паршиво, пирожочек. Пит поднял бровь. — Пирожочек? — А что? — Джоанна ухмыльнулась; в ухмылке было хищное и почти дружеское. — «Пекарь» уже скучно. А «пирожочек» — мило. К тому же тебя там явно хорошо пропекли. Она постучала пальцем по виску, и улыбка стала шире. — Чёрный юмор, — пояснила она. — Помогает справляться. Попробуй. — Я подумаю. — Подумай, подумай. — Джоанна подошла ближе, прислонилась плечом к стеклу. — Так что, тебя тут держат как опасного зверя? Кормят через щель, выгуливают на поводке? — Почти. Доктор Аврелия приходит с вооружённым эскортом. — А я вот без эскорта. — Она развела руками. — Видишь: то ли мне доверяют, то ли решили, что я достаточно безумная, чтобы справиться, если ты вдруг решишь меня задушить через бронированное стекло. — Я не собираюсь тебя душить, Джоанна. — Знаю, знаю. На меня у тебя нет триггера. — Она картинно вздохнула. — Обидно даже как-то. Значит, я недостаточно важна, чтобы Капитолий программировал на меня ненависть. Представляешь, как это бьёт по самооценке? — Постараюсь компенсировать это искренней личной неприязнью. Джоанна рассмеялась — громко, искренне, и этот звук был странно уместен в стерильной тишине изолятора. — О, пирожочек умеет шутить! А я думала, ты только хмуриться и пафосно страдать способен. Она опустилась на пол со своей стороны стекла, прислонилась спиной к перегородке. Пит помедлил секунду — и сделал то же самое со своей стороны. Они сидели спина к спине, разделённые несколькими сантиметрами бронированного стекла, и это было странно интимно: два человека, которых Капитолий пытался сломать, нашли минуту тишины рядом. — Я слышала, ты устроил представление при своем спасении, — сказала Джоанна. Голос стал тише, серьёзнее. — Положил двоих за секунды, а потом выключился, как робот с севшей батарейкой. — Что-то вроде того. — Финник говорит, ты мог их убить. Всех. — Мог. — Но не убил. Пит помолчал, подбирая слова. — Что-то внутри… сдерживало руку. Каждый раз, когда движение становилось смертельным. Как будто одна часть меня боролась с другой — и та, которая не хотела убивать, оказалась чуть сильнее. — Чуть сильнее, — повторила Джоанна задумчиво. — Этого хватило. — В этот раз хватило. В следующий — не знаю. Они замолчали. За стеклом прошёл охранник, бросил на них настороженный взгляд и двинулся дальше. — Знаешь, — сказала Джоанна, — когда мы познакомились на Квартальной бойне, я думала, что ты просто симпатичная мордашка при Эвердин. Я принципиально не смотрела Игры, особенно после своих — слишком тревожно. «Мальчик с хлебом», романтика, все дела. Я даже жалела тебя немного — в снисходительном смысле, как жалеют щенков, которые не понимают, что их ведут на бойню. А успехи на Семьдесят четвёртых списывала на разыгравшееся воображение капитолийских журналюг. — А потом? — А потом ты начал убивать карьеров так, как будто всю жизнь только этим и занимался. — Джоанна повернула голову, и Пит почти физически почувствовал её взгляд сквозь стекло. — Я смотрела и думала: это не тот же человек. Не тот, которого я видела даже в лифте, когда мы столкнулись. Это кто-то другой в том же теле. И мне стало интересно — кто ты на самом деле, пирожочек? — Сложный вопрос. — У нас есть время. Ты всё равно никуда отсюда не денешься. Пит усмехнулся, несмотря ни на что. — Ладно. Если коротко — я сам не до конца понимаю. Что-то случилось со мной перед первыми Играми. Что-то изменилось. Появились навыки, которых не должно было быть. Знания, которые не принадлежали мне. — Звучит как начало плохого фантастического романа. — Ощущается примерно так же. Джоанна хмыкнула. — Ну, по крайней мере, твоя версия безумия полезнее моей. Я после Капитолия просто стала бояться воды. А ты научился убивать людей голыми руками. — Это было до Капитолия. — Тем более. Значит, ты изначально был чокнутым, а Капитолий просто добавил перчинки. — Она помолчала. — Мы тут все немного чокнутые. Кто больше, кто меньше. Главное — мы выбрались. В изоляторе воцарилась тишина — не тревожная, а почти уютная. — Она тебя ждёт, — сказала Джоанна после долгой паузы. Пит не спросил, кто. Он знал. — Каждый день приходит к изолятору. Стоит под дверью, требует, чтобы её пустили. Хэймитч еле удерживает — один раз она чуть не врезала охраннику, который пытался её увести. — Джоанна фыркнула. — Наша девочка в огне. — Я знаю. — И? — И я попросил не пускать её. Джоанна резко развернулась, прижалась ладонью к стеклу, будто хотела дотянуться. — Почему? — Потому что я не уверен, что смогу себя контролировать рядом с ней. — Пит говорил медленно, тщательно подбирая слова. — Она — главный триггер. С солдатами, с Финником — я смог удержать руку. Но у меня не было на них такого… эффекта. С ней может быть иначе. И если я причиню ей вред… Он не договорил. — И какие же чувства она вызывает в тебе? — спросила Джоанна тихо. Пит закрыл глаза. — Две вещи одновременно. Любовь — ту же, что и была. Настоящую. И что-то другое… тёмное. То, что они туда вложили. Когда я думаю о ней, эти вещи сталкиваются, и я не знаю, какая победит в следующую секунду. Джоанна молчала, переваривая услышанное. — Мне нужно время, — продолжил Пит. — Чтобы разобраться. Научиться отличать настоящее от вложенного. Пока я не буду уверен — я не могу рисковать. Не с ней. — И сколько? — Не знаю. Недели. Может, больше. Джоанна смотрела на него сквозь стекло, и в её глазах было что-то непривычное — не насмешка и не сарказм, а понимание. Понимание человека, который знает, каково это — носить внутри себя поврежденное нутро. — Ладно, пирожочек, — сказала она наконец. — Я передам ей. Что ты не сломлен окончательно. Что не ненавидишь её. И что тебе нужно время, чтобы собрать себя по кусочкам. — Спасибо. — Не благодари. — Она поднялась, отряхнула штаны. — Я делаю это не ради тебя. Просто не могу смотреть, как она себя изводит. А у меня, знаешь ли, лимит на наблюдение чужих страданий в день. Она направилась к двери, остановилась и обернулась. — И, пирожочек? — Да? — Если тебе станет совсем скучно в твоей стеклянной коробке — могу приходить. Развлекать беседами. Или молчанием. Или… — она игриво повела бровью, — чем-нибудь ещё, если вдруг стекло окажется не таким уж непроницаемым. — Ты неисправима. — Это часть моего обаяния. Она подмигнула и исчезла за дверью, оставив после себя странное ощущение тепла в стерильном холоде изолятора. *** Ночью — если это была ночь — Пит сидел на полу, прислонившись спиной к стене, и пытался навести порядок в голове. Он закрыл глаза и потянулся внутрь — туда, где раньше чувствовал границу между собой и Уиком. Границы больше не было. Вместо двух отдельных пространств — одно общее, с размытыми краями и спутанными воспоминаниями. И всё же… Ты здесь, — подумал он, обращаясь к той части себя, которая несла навыки и инстинкты другой жизни. Ответ пришёл не словами — образом. Тёмная комната. Два силуэта друг напротив друга. Один — Пит, каким он был до всего: светлые волосы, мягкое лицо, руки пекаря. Другой — высокая тёмная фигура с глазами, видевшими слишком много смертей. Я всегда здесь, — пришло ощущение. — Я часть тебя. Был частью с того момента, как ты проснулся перед первой Жатвой. Что произошло? Почему мы снова разделены? Образ изменился. Тёмная фигура шагнула ближе, и Пит увидел лицо — своё же, но старше, жёстче, со шрамами, которых у него никогда не было. Стресс, — пришёл ответ. — Ядро нашей личности среагировало и пробудилось. И теперь? Теперь нам нужно снова стать одним. Не двумя голосами — одним человеком с двумя наборами памяти. Тёмная фигура протянула руку. Капитолий повредил связи. Пытался разорвать, использовать. Но они не понимали, что делают. Не понимали, с чем имеют дело. Пит смотрел на протянутую руку. Как? Время. Работа. Принятие. Образ начал растворяться по краям. Ты должен принять меня не как отдельную личность, а как часть себя. Мои навыки — твои. Мои воспоминания — твои. Мы не два человека, Пит. Мы один человек, который помнит две жизни. Рука Уика — его собственная рука — ждала. Пит протянул свою. Когда ладони соприкоснулись, мир вспыхнул белым светом, и на мгновение он почувствовал всё одновременно: запах муки в пекарне отца; холод ножа в руке; смех Китнисс; грохот выстрелов; тепло печи; кровь на пальцах. Две жизни, сплетённые в одну. Потом свет погас. Он снова был один в сером изоляторе. Один человек. Одно сознание. Повреждённое — но не пустое. Пит открыл глаза и посмотрел в серый потолок. Впереди были недели работы: разбор триггеров, восстановление контроля, медленное возвращение к тому, кем он должен был стать. Но впервые за долгое время он почувствовал: это возможно. Может, не сегодня и не завтра. Но когда-нибудь он восстановится. И, он надеялся, что это произойдет достаточно скоро. Глава 8 Утро в изоляторе начиналось не с рассвета — рассвета здесь не было, только смена режимов освещения, — а со звуков. Металлический лязг дальнего шлюза, приглушённые шаги по бетону, шипение пневматики где-то за стеной. Ровный, навязчивый писк датчиков, отслеживающих сердцебиение, дыхание, активность мозга. Тюрьма для тела и лаборатория для разума — в одном месте. Пит уже не лежал. Он сидел на краю койки, прислонившись спиной к холодной стене, и методично, с закрытыми глазами, сжимал и разжимал пальцы. Не для тренировки силы — для связи с окружением. Каждый палец по очереди: большой, указательный, средний, безымянный, мизинец. Потом в обратном порядке. Ритуал. Якорь в реальности, которая всё ещё казалась зыбкой, готовой в любой момент раствориться в белом тумане процедурной комнаты Капитолия. Кости целы. Сухожилия на месте. Мышцы отвечают на команды. Тело — всё ещё союзник, всё ещё подчиняется воле. Разум — другое дело. Разум оставался минным полем, где любой шаг мог обернуться взрывом. Но пока он помнил, как пользоваться телом, пока контролировал хотя бы это, — он не был полностью беспомощен. В дверном окошке мелькнула тень. Не быстрые настороженные движения охранника — что-то другое. Лёгкие шаги, почти неслышные. Женские. Дверь открылась, и вошла молодая медсестра с подносом. Пит видел её раньше — мельком, на периферии зрения, когда доктор Аврелия проводила осмотры. Невысокая, с тёмными волосами, собранными в практичный хвост, и глазами, в которых ещё не поселилась усталость медицинского крыла Тринадцатого. Элиас — он вспомнил имя с бейджа. На подносе лежала не обычная безвкусная паста, которой его кормили первые дни. Тёмный хлеб — настоящий, пахнущий зерном и дрожжами, а не синтетическими добавками. Похлёбка с видимыми кусками овощей. Яблоко — маленькое, чуть сморщенное, но настоящее. — Доброе утро, — сказала Элиас тихо, не глядя ему прямо в глаза. — Доктор Аврелия попросила улучшить ваш рацион. Для восстановления нейронных связей. Она поставила поднос на столик у койки, и Пит заметил, как дрожат её руки. Не страх перед ним как перед монстром — скорее страх сделать что-то не так, сказать неправильное слово, нарушить хрупкое равновесие. — Спасибо, — сказал он. Собственный голос показался чужим, хриплым от долгого молчания. Элиас кивнула и быстро вышла, словно боялась задержаться лишнюю секунду. Пит не тронул еду сразу. Он наклонился над подносом и вдохнул запах хлеба — глубоко, позволяя аромату заполнить лёгкие. Запах прошлой жизни: пекарни, раннего утра, тепла от печей. Результат работы отца, который вставал затемно, чтобы замесить тесто. Вместо тёплой ностальгии — спазм в солнечном сплетении. Память пыталась вынырнуть, но натыкалась на стену пустоты, оставленную хайджекингом. Он помнил сам запах — и то, что этот запах должен был что-то значить. Но чувство исчезло, стёртое вместе с контекстом, с эмоциональной связью, которая делает воспоминание живым. Я должен это помнить. Почему я не помню? И откуда-то из глубины пришёл ответ — не голос, а ощущение, эхо того внутреннего диалога, который он вёл с собой в камере Капитолия: Ты отдал это, чтобы удержать главное. Периферия — цена за ядро. Не сожалей. Сожаления ослабляют. Пит отломил кусок хлеба и начал есть. Механически, без удовольствия. Топливо для тела, которое должно было продолжать работать. *** Доктор Аврелия пришла через час после завтрака. Сегодня она была без белого халата — в простой серой тунике, из-за чего походила скорее на учительницу, чем на врача. Но усталость вокруг глаз никуда не делась, и Пит подумал, что эта усталость стала частью её лица так же прочно, как морщины или цвет глаз. След тысяч пациентов, тысяч сломанных разумов, которые она пыталась склеить обратно. Под мышкой она несла старомодную папку с бумажными листами — анахронизм в мире планшетов и экранов. — Мистер Мелларк, — сказала она, входя. — Сегодня мы продолжим нашу практику. Вы готовы? — Готов ли человек быть готовым к разборке собственного сознания? Уголок её губ дёрнулся — намёк на улыбку, но не улыбка. — Честный вопрос. Тогда обойдёмся без готовности. Будем просто работать. Пока она говорила, санитары внесли оборудование: мягкое кресло, столик с планшетом, портативный энцефалограф с датчиками на гибком обруче. Камера превращалась из тюремной клетки в импровизированный кабинет. Аврелия указала на кресло, и Пит сел, позволяя ей наложить датчики на виски и лоб. Прикосновения были профессиональными и быстрыми, но не бездушными — руками человека, который делал это тысячи раз и всё ещё видел в пациенте живого и разумного человека. Её пальцы задержались на виске, нащупывая старый, почти сросшийся шрам. — Рубцовая ткань, — сказала она задумчиво. — Старая травма. Не с арены. — Падал с крыши в детстве, — ответил Пит, глядя в стену. — Гнался за… Он замолчал. Воспоминание оборвалось на полуслове. Крыша была — красная черепица, нагретая солнцем. Падение было — удар о землю, боль, кровь. Но причина, по которой он оказался на крыше, исчезла, оставив белое пятно. — Вот так и работает хайджекинг, — кивнула Аврелия, делая пометку. — Он не стирает картину целиком. Он выжигает контекст, эмоцию, связь. Оставляет пустой слайд: факт без смысла. Она включила планшет, и на экране появилась трёхмерная схема мозга с мигающими точками. — Я не буду вам врать, — сказала она. — Это будет больно. Но не физически. Боль, которую они в вас вживили, — эмоциональная, ассоциативная. Мы будем её вызывать. Контролируемо, маленькими дозами. Как вакцину. — Чтобы выработать иммунитет? — Чтобы составить карту. Узнать, где именно они заложили мины. И только потом решать: обезвредить — или проложить новый маршрут в обход. Она взяла пульт управления и посмотрела на него прямо, без уклончивости. — Первый стимул. Аудиальный. Просто звук. Готовы? Пит кивнул, хотя готовым не был. Готовым к этому быть невозможно. Из динамиков планшета раздался смех. Смех Китнисс. Тот самый — искренний, немного хрипловатый, с нотками удивления, будто она сама не ожидала, что способна смеяться. Пит слышал его однажды, давно, в другой жизни — в лесу у Двенадцатого, когда они тренировались перед Квартальной бойней. Реакция пришла раньше, чем он успел её осознать. Тело вжалось в кресло, пальцы впились в подлокотники с такой силой, что побелели костяшки. Холодная испарина выступила на спине, сердце забилось где-то в горле. И внутри что-то тёмное и липкое зашевелилось, поднимаясь из глубины, требуя действия — уничтожить источник звука. На экране энцефалографа вспыхнула алая точка в области миндалевидного тела. — Дышите, мистер Мелларк, — голос Аврелии был спокойным и ровным, как поверхность воды в безветренный день. — Четыре счёта на вдох, четыре счёта на выдох. Вы не в опасности. Звук не может вас ранить. Это всего лишь вибрация воздуха. Память о том, как воздух прошёл через её голосовые связки. Дышите. Он дышал. Свистяще, с трудом, проталкивая воздух сквозь сжатое горло. Глаза зажмурены так крепко, что перед внутренним взором плясали пятна. И сквозь красный туман — сквозь ярость и страх, которые Капитолий привязал к этому звуку, — пробилось другое. Воспоминание. Настоящее, не искажённое. Она смеялась, когда я уронил поднос с булочками. В школьной столовой, много лет назад. Булочки раскатились по полу, и все смотрели, а я стоял как идиот. И она подошла и помогла собрать. Её пальцы коснулись моих, когда мы оба потянулись к одной булочке… На экране рядом с алой вспышкой загорелась слабая, но устойчивая голубая точка — в префронтальной коре. — Хорошо, — голос Аврелии изменился, в нём появилось сдержанное волнение. — Очень хорошо. Вы видите голубое на экране? Удерживайте воспоминание. Держитесь за это, чем бы оно ни было. Смех затих. Пит обмяк в кресле, как марионетка с обрезанными нитями. Руки дрожали, футболка прилипла к спине. Он чувствовал себя так, словно пробежал марафон — а потом ещё один. — Вы видите? — Аврелия указала на экран, где алая и голубая точки медленно угасали. — Они связали позитивный стимул — её смех — с негативной реакцией: страхом, яростью. Но связь не абсолютна. Под миной, которую они заложили, осталась тропинка. Ваша собственная память. Мы будем её искать. *** Сеанс продолжался ещё час. Аврелия методично проверяла стимул за стимулом: голос Китнисс, произносящий его имя; фотографию — размытую, издалека; даже запах — что-то цветочное, что должно было напоминать о ней. Каждый раз — вспышка красного на экране, волна паники и ярости. И каждый раз Пит искал тропинку: пробивался сквозь то, что они вложили, к тому, что было настоящим. Не всегда получалось. Некоторые стимулы давали только красное — глухую стену боли без единого просвета. Аврелия отмечала это в папке, делала пометки в планшете, строила карту разрушений. Когда она сняла датчики, Пит чувствовал себя выпотрошенным — физически и эмоционально. Как будто кто-то вскрыл череп и покопался внутри грязными руками. — На сегодня достаточно, — сказала Аврелия, убирая оборудование. — Вы справились лучше, чем я ожидала. У большинства пациентов после хайджекинга нет такого уровня самоконтроля. — Я не большинство пациентов. — Я заметила. — Она помолчала у двери. — Завтра продолжим. Отдыхайте. Дверь закрылась, и Пит остался один с гудящей головой и странным ощущением — не надежды, но чего-то похожего на оголтелый оптимизм, просыпающийся в безнадежной ситуации. Тропинки существовали. Они были погребены под минами, но не уничтожены. Может быть, он сможет их откопать. *** Стук в стекло вырвал его из полудрёмы. Джоанна Мейсон стояла по ту сторону перегородки, постукивая костяшками по бронированной поверхности. В руках она держала две апельсиновые дольки — неслыханная роскошь в Тринадцатом, где даже сушёные фрукты считались деликатесом. — Слышала, тебя сегодня чинили, пирожочек, — сказала она, когда дверь открылась по её пропуску. — Принесла витаминки для мозга. Хотя, глядя на тебя, думаешь, что тебе бы не помешал цемент — для треснувшего черепа. Она протянула ему дольку. Пит принял её медленно, разглядывая яркую оранжевую кожуру. — Зачем ты здесь, Джоанна? — Скучно. — Она опустилась на пол, прислонившись спиной к стене. — Все вокруг либо готовятся умирать, либо готовятся убивать. Митинги, тренировки, пафосные речи о свободе. Тоска смертная. А ты занимаешься самым интересным делом в этом бункере — копаешься в собственной башке. Это почти поэзия. Она откусила от своей дольки, и сок брызнул ей на подбородок. Вытирать она не стала. — К тому же, — добавила она с набитым ртом, — у тебя тут единственное место, где можно посидеть в тишине. За этими стенами — муравейник: все бегают, суетятся, демонстрируют важность дел, которыми заняты. А тут — покой и бронированное стекло. Романтика. — Ты странно понимаешь концепцию романтики. — А ты странно принимаешь комплименты. — Джоанна ухмыльнулась. — Я только что назвала твою камеру лучшим местом в бункере. Это высшая похвала от меня. Пит откусил кусочек апельсина. Яркий кисло-сладкий вкус взорвался на языке — не факт без чувства, а живое переживание. Он удерживал это ощущение, впитывал, как доказательство: он ещё способен что-то чувствовать. — Она была здесь, — сказала Джоанна после паузы. Голос стал тише, серьёзнее. — У двери. Стояла как вкопанная, пока Аврелия не вышла и не сказала, что ты жив, цел и пока не хочешь её видеть. Пит молчал. — Девчонка выглядела так, будто ей вбили кол в грудь. Но не ушла. Торчит теперь у тренировочного зала, лупит по груше, как будто это лицо Сноу. А когда бьет апперкоты, возможно, и не лицо представляет. — Я знаю, что она ждёт. — И знаешь, что она не будет ждать вечно. Не в том смысле, что бросит, скорее, однажды снесёт эту дверь к чёрту и ворвётся сюда, наплевав на охрану и протоколы. Пит посмотрел на апельсиновую дольку в руке. — Я боюсь, что увижу её и перестану быть собой. Что во мне проснётся то, что они вложили. Сегодня на сеансе… просто её смех, запись, и я едва удержался. Если она будет здесь, живая, настоящая… Джоанна смотрела на него; насмешливый флёр медленно сходил с лица, уступая месту чему-то другому — не жалости, Джоанна не умела жалеть в привычном смысле, но пониманию. — Они сломали меня водой, пирожочек, — сказала она тихо. — Я не могу сунуть лицо в тазик, не начав орать как резаная. Глупо, да? Вода. Самая обычная вода. Но они сделали так, что теперь она для меня — худший кошмар. Они сломали Финника, заставив продавать себя годами этим богатым профурсеткам. Они пытались сломать всех нас. Она помолчала. — Ты держишься. Борешься с программой, как с живым врагом. Находишь тропинки, как говорит док. Удерживаешь контроль. Это чертовски впечатляет. Она встала, отряхивая штаны. — Так что не загоняйся. Если твоя пекарская душа и душа… кем бы ты там ещё ни был… смогли договориться и дать отпор Капитолию, то и с этой штукой справишься. — Она направилась к двери и обернулась. — А если нет — я всегда могу прийти и отвлечь тебя более приятными способами. Говорят, флирт через бронированное стекло — новый тренд в Тринадцатом. — Джоанна… — Что? Я серьёзно. Ну, наполовину. — Она подмигнула. — Ладно, на четверть. Но предложение в силе. Дверь закрылась за ней, оставив запах апельсина и странное ощущение — того, что он не один. *** На следующий день, после очередного сеанса с Аврелией, охранник у двери сообщил: — К вам посетители, мистер Мелларк. Доктор дала разрешение на посещение. Пит насторожился. Посетители — во множественном числе. Не Джоанна: она приходила одна. Не Хэймитч: тот тоже не ходил группами. Дверь открылась, и вошли трое. Мужчина — крупный, широкоплечий, с мозолистыми руками и следами муки, въевшейся в кожу так глубоко, что никакое мытьё не могло её вывести. Женщина — худая, с усталым лицом и глазами, в которых застыло что-то похожее на постоянную тревогу. И парень, чуть старше Пита — такие же светлые волосы, такой же разрез глаз. Пит смотрел на них и не чувствовал ничего. Он понял, кто они. Знал фактически: отец, мать, старший брат. Информация хранилась в памяти, как запись в базе данных — имена, отношения, роли. Но эмоциональная связь, которая должна была сопровождать эти факты, отсутствовала. Белое пятно на месте, где должно было быть тепло. Мать шагнула вперёд, и её глаза наполнились слезами. — Пит, — её голос дрогнул. — Сынок… Она протянула руку, будто хотела коснуться его лица, но остановилась на полпути — то ли из страха, то ли из понимания, что он может не принять прикосновение. Пит стоял неподвижно и пытался что-то почувствовать. Что угодно: любовь, злость, обиду — хоть что-то, что связывало бы его с этими людьми. Ничего не приходило. — Я… — он запнулся, не зная, как сказать правду так, чтобы она не прозвучала жестоко. — Я знаю, кто вы. Но я не помню вас. Не так, как должен. Отец сглотнул. Его массивные руки — руки, которые месили тесто, которые, вероятно, учили маленького Пита лепить булочки, — сжались в кулаки и снова разжались. — Мы знаем, — сказал он глухо. — Доктор предупредила. Сказала, что ты… что они сделали что-то с твоей памятью. — Хайджекинг, — сказал брат. Голос был ровным, но Пит видел, как напряжены плечи. — Мы читали об этом. Понимаем. Понимали ли они? Пит сомневался. Как можно понять, что значит смотреть на людей, которые должны быть самыми близкими в мире, — и не чувствовать ничего, кроме пустоты? Мать всё-таки коснулась его руки — осторожно, кончиками пальцев. — Ты не обязан помнить, — сказала она, и слёзы потекли по щекам. — Не обязан чувствовать то, что чувствовал раньше. Мы просто… мы хотели, чтобы ты знал: мы здесь. Мы никуда не денемся. — Мы можем начать сначала, — добавил отец. Голос был хриплым, будто слова давались с трудом. — Создать новые воспоминания. Если ты захочешь. Новые воспоминания. Пит перекатил эту мысль в голове. Возможно ли это? Не восстановить старое — создать новое на его месте? — Я не знаю теперь, каким был, — сказал он медленно. — Тот Пит, которого вы помните… его больше нет. Я — кто-то другой. Или что-то другое. — Ты наш сын, — сказала мать просто. — Неважно, что они с тобой сделали. Неважно, помнишь ты или не помнишь. Ты — наш Пит. Брат шагнул вперёд и положил ему руку на плечо — тяжёлую, тёплую. — Мы не ждём, что ты сразу станешь прежним. Или вообще станешь когда-нибудь. Но мы будем рядом. Сколько понадобится. Пит стоял, окружённый этими людьми — своей семьёй, которую не помнил, — и что-то шевельнулось в груди. Не узнавание и не любовь — что-то проще. Благодарность, может быть. Или начало того, что со временем могло вырасти в нечто большее. — Спасибо, — сказал он. Слово казалось недостаточным, но других у него не было. Мать обняла его — быстро, осторожно, как обнимают хрупкую вещь. Он не отстранился. Позволил этому случиться, хотя объятие было пустым, лишённым отклика, который должно было вызывать. Но, может быть, со временем это изменится. *** Вечером того же дня Пит узнал, что его случай обсуждали на уровне командования. Хэймитч принёс эту новость вместе с бутылкой того, что в Тринадцатом сходило за алкоголь: мутной жидкости с резким запахом, явно кустарного производства. — Коин хочет тебя использовать, — сказал он без предисловий, усаживаясь на стул, оставшийся после визита семьи. — Не как символ — как инструктора. Твои навыки… то, что ты делал в Капитолии… она считает, что ты можешь научить этому других. Пит молчал, переваривая. — Они планируют штурм Второго дистрикта, — продолжил Хэймитч. — Понятно, что до его воплощения еще далеко, но планы на то и планы, что их можно составлять заранее. Это главная военная база Капитолия. Крепость на горе. Лобовая атака — самоубийство. Но если у них будет команда, которая сможет проникнуть тихо… — И они хотят, чтобы я подготовил эту команду. — Да. Пит подошёл к стеклянной стене и посмотрел в коридор. Охранник стоял на месте, бдительный, настороженный. — Я нестабилен, — сказал он. — Один неправильный триггер — и я могу убить тех, кого должен учить. — Аврелия считает, что ты прогрессируешь быстрее, чем кто-либо в её практике. — Хэймитч сделал глоток из бутылки и поморщился. — Коин хочет ускорить процесс. Дать тебе мотивацию. — Какую? Хэймитч посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. — Китнисс будет в команде, которая пойдёт на Второй. Сойка-пересмешница на передовой — мощный символ. Коин уже приняла решение. Пит развернулся к нему. — Что? — Если хочешь защитить её — научи людей, которые пойдут рядом. Сделай так, чтобы у них был шанс выжить. — Хэймитч поднялся. — Это манипуляция, я знаю. Коин играет на твоих чувствах. Но она права в одном: ты можешь изменить исход. Он направился к двери. — Подумай, парень. Время у тебя есть — но не так уж и много. *** Ночью Пит сидел на полу камеры, прислонившись к стене. Перед ним на одеяле лежали апельсиновая долька от Джоанны, крошка хлеба, оставшаяся с завтрака и маленький плоский камешек, который брат оставил ему перед уходом — «на удачу», сказал он. Пит не помнил, были ли у них с камнями какие-то свои истории, но камешек всё равно остался. Он закрыл глаза и снова вызвал в памяти смех Китнисс. Сначала — привычный спазм паники, сжатие в груди, тёмное шевеление внутри. Он не отгонял это. Он наблюдал, как учила Аврелия. Позволял волне накрыть его и откатиться. Это её смех. Он принадлежит ей. Он принадлежал мне — тому, кто его слышал. Не тому, кого они пытались создать. Он прокрутил крошечный восстановленный фрагмент: уроненный поднос, раскатившиеся булочки, её пальцы, коснувшиеся его пальцев. Боль триггера и тепло настоящего воспоминания столкнулись внутри. Это было невыносимо — две силы, разрывающие его пополам. Но он держался. Пит открыл глаза, взял крошку хлеба и положил на язык. Запах, вкус — факт без чувства. Пустота там, где должна была быть связь с домом, семьёй, прошлой жизнью. Потом он взял апельсиновую дольку. Яркий кисло-сладкий взрыв на языке. Настоящее ощущение. И наконец — камешек. Гладкий, прохладный, с едва заметными прожилками. Память, которой у него не было, но которая могла появиться. Я — не только то, что они украли. Я — не только то, что они вложили. Я — пекарь, который не помнит запах своей пекарни. Я — воин из другой жизни. Я — тот, кто выжил. И тот, кто выбирает, за что держаться. Сегодня я удержал тропинку к её смеху. Завтра попробую увидеть её лицо. Он заснул сидя, на холодном бетонном полу, с кисло-сладким послевкусием во рту, гладким камешком в кулаке и едва уловимым, но не погасшим огоньком собственной воли внутри. Глава 9 Кабинет доктора Аврелии был маленьким и заваленным бумагами так плотно, что казалось — убери одну стопку, и всё остальное рухнет лавиной. Отчёты, распечатки нейрографиков, старые папки с историями болезней — анахронизм в эпоху планшетов и экранов, но Аврелия объясняла это просто: «Бумагу нельзя взломать удалённо». В воздухе висел запах старой бумаги, антисептика и подгоревшего кофе из допотопной машины в углу. Пит сидел напротив доктора и разглядывал схему на столе между ними. Его собственный мозг, разложенный на цветные зоны и мигающие точки. Алые звёзды — триггеры, места, где Капитолий заложил свои мины. Голубые островки — зоны контроля, которые он научился активировать за последние дни. Жёлтые пунктирные линии — тропинки, по которым учился обходить опасное. — Зрительная кора, — Аврелия указала на одну из самых крупных алых звёзд в затылочной части схемы. — Зона, отвечающая за распознавание лиц. Самый мощный триггер. Мы приближались к нему постепенно: сначала имя, потом голос, потом силуэт издалека. Сегодня — следующий шаг. Пит не отрывал глаз от схемы. Смотреть на неё было легче, чем на Аврелию. — Живая встреча? — Нет. Ещё нет. Сначала — фотография. Статичное изображение, меньше сенсорной нагрузки. Если справитесь — тогда поговорим о контакте вживую. Пит кивнул. Логика была понятна: постепенная экспозиция, увеличение дозы раздражителя. Как вакцинация. Или как тренировка с постепенно растущими весами. — А если сработает не так? — спросил он. — Тот триггер, который мы ещё не нашли? Аврелия не стала приукрашивать. — Тогда мы узнаем об этом. И я буду рядом с транквилизатором. — Она помолчала. — Но я не думаю, что это произойдёт. Ваша активность в префронтальной коре за последнюю неделю выросла на сорок процентов. Вы учитесь обходить мины, а не наступать на них, причем феноменально быстро. Если бы не видела своими глазами, не поверила бы, что такое возможно. Она закрыла папку и посмотрела на него прямо. — Вы можете отказаться. Сегодня, завтра, в любой момент. Это ваше право. Пит посмотрел на свои руки, лежащие на коленях. Руки, которые чуть не убили Финника. Руки, которые он учился контролировать заново, как чужие инструменты. — Нет, — сказал он. — Я не могу отказаться. Если откажусь сейчас — значит, соглашаюсь жить в клетке навсегда. Значит, они победили. Аврелия кивнула — не одобрение и не сочувствие, просто констатация. — Хорошо. Тогда начнём. *** Фотография появилась на экране планшета внезапно — без предупреждения. Китнисс смотрела прямо в камеру. Снимок из официального досье: нейтральный фон, ровный свет, никаких эмоций. Просто документальное фото для учёта. Пит почувствовал удар раньше, чем успел назвать его. Что-то тёмное и горячее вскипело внутри, поднимаясь из глубины, заливая зрение красным по краям. Пальцы впились в подлокотники кресла, дыхание стало рваным, поверхностным. На мониторе энцефалографа вспыхнула алая звезда — яркая, пульсирующая, требовательная. — Дышите, — голос Аврелии доносился будто сквозь толщу воды. — Вдох на четыре, выдох на шесть. Это просто изображение. Пиксели на экране. Она не здесь. Он знал это. Знал разумом: перед ним всего лишь фотография, набор точек света, складывающихся в знакомое лицо. Но то, что Капитолий вживил в нейроны, не различало реальность и образ. Для этой части мозга Китнисс была здесь — рядом — и представляла угрозу. Нет. Это ложь. Они вложили в меня эту реакцию. Она не моя. Он искал тропинку — ту, что находил раньше, когда слышал её смех. Где-то под минами должна быть настоящая память, настоящее чувство. Её глаза, подумал он, заставляя себя смотреть на фото сквозь красный туман. Серые, как пепел после пожара. Я видел их в первый день на арене, когда мы стояли на платформах, ожидая гонга. Она была напугана. Все были напуганы. Но она не показывала этого. Воспоминание пробилось сквозь ярость — слабое, неполное, но настоящее. И вместе с ним пришло нечто, что не было злостью. Скорее, сожаление и нежность. На мониторе рядом с алой звездой загорелась голубая точка. Слабая, мерцающая, но устойчивая. — Хорошо, — сказала Аврелия. — Очень хорошо. Удерживайте. Пит удерживал — минуту, две, целую вечность. Алое и голубое боролись на экране, пока красное наконец не начало угасать, отступая перед растущим голубым свечением. Когда Аврелия выключила изображение, Пит обмяк в кресле, мокрый от пота, с дрожащими руками. — Вы справились, — сказала она, и в голосе прозвучало что-то похожее на удивление. — Первый визуальный контакт с главным триггером — и вы удержали контроль. — Это была фотография. — Это был первый шаг. Завтра — следующий. *** Через пару дней Аврелия объявила: — Мисс Эвердин согласилась на контролируемую встречу. Вживую. Пит сидел в её кабинете, всё ещё чувствуя последствия вчерашнего сеанса: тупую боль в висках, усталость, которая не уходила даже после сна. — Правила просты, — продолжала Аврелия. — Никаких резких движений, никаких прикосновений. Между вами будет стол. Разговор только на нейтральные темы: погода, еда, тренировки. Ничего личного, ничего из прошлого. Вы просто… познакомитесь заново. Познакомитесь заново. Пит перекатил эти слова в голове. Познакомиться с человеком, ради которого он отдал всё, что было до неё. С человеком, чьё лицо теперь вызывало в нём желание убивать. — Я буду за стеклом вместе с Хэймитчем и охраной, — сказала Аврелия. — Если что-то пойдёт не так — мы вмешаемся немедленно. — А если я не смогу остановиться? — Тогда транквилизатор. Три дозы наготове. Пит вспомнил, как три дозы едва его остановили в Капитолии. Но промолчал. — Когда? — спросил он. — Через час. *** Комната для посещений была чем-то средним между изолятором и переговорной — больше, чем камера, но такая же серая, безликая, функциональная. Стол, привинченный к полу. Два стула, тоже привинченных. Одна стена — бронированное стекло, за которым виднелся пост наблюдения. Пит видел их всех: Аврелию с планшетом, отслеживающую показатели в реальном времени; Хэймитча, привалившегося к стене с фляжкой; двух охранников с оружием наготове. Охранники были немолоды — ветераны, судя по шрамам и взглядам. Они знали, что хайджекинг делает с людьми. Их напряжение ощущалось даже сквозь стекло. Пит сел и положил ладони на колени. Открытая поза — не агрессивная, но и не беззащитная. Он мысленно сфокусировался на поддержании этой позы: спина прямая, плечи расслаблены, руки на виду. Ничего, что можно интерпретировать как угрозу. Он дышал. Вдох на четыре, выдох на шесть. Техника, которую дала Аврелия. Дверь с другой стороны комнаты открылась. Китнисс вошла — и мир сузился до неё одной. Она выглядела собранной. Слишком собранной, как человек, который держит себя в руках ценой огромного усилия. Волосы туго заплетены в косу, одежда простая, серая — форма Тринадцатого. Но глаза… в глазах бушевала буря: страх, надежда, ярость, тоска — всё сразу. Она увидела его, и шаг замер на долю секунды. Потом она заставила себя двигаться дальше, пересекла комнату и села напротив. Между ними было два метра холодного воздуха. Два метра, которые ощущались пропастью. Пит почувствовал, как внутри сжимается что-то плотное — не ярость и не триггер. Чистый, неразбавленный ужас. Ужас от того, что он может причинить ей боль. Ужас от того, что тёмное нечто, которое Капитолий вложил в голову, может вырваться наружу в любую секунду. За стеклом Аврелия смотрела на монитор. Алая вспышка — и сразу за ней голубой импульс, гасящий красное. Пит справлялся. Пока справлялся. Молчание тянулось бесконечно. Десять секунд, двадцать. Только гул вентиляции заполнял пространство. Хэймитч за стеклом пробормотал: — Чёрт. Они смотрят друг на друга как на призраков. Китнисс заговорила первой. Голос был напряжённым, но ровным — голос человека, который контролирует каждое слово. — Привет, Пит. Звук её голоса вживую — не запись, не память, он звучал здесь и сейчас. Вибрация воздуха, превратившаяся в нервные импульсы, ударившая по минам в мозге. Пит почувствовал, как тьма шевельнулась внутри. Но он был готов: ухватился за голубое свечение контроля и удержал. — Привет, Китнисс. Голос звучал чужим, слишком тихим. Ещё одна пауза. Китнисс сжала руки на столе — костяшки побелели. — Доктор сказала говорить о нейтральном, — произнесла она. — Погода. Только здесь, под землёй, её нет. — Да, — сказал Пит. — Ни солнца, ни дождя. Только гул генераторов. Иногда он звучит как далёкий гром. Первая попытка — робкая, осторожная. Метафора вместо прямого признания. Мостик из слов через пропасть. Китнисс кивнула, и её взгляд на мгновение смягчился. — Я поначалу думала, это шум крови в ушах. После всего. Она чуть не сказала больше — и остановилась, заметив, как напряглись его плечи. — Еда здесь лучше, чем в Двенадцатом, — сказала она, сменив тему с видимым усилием. — Но хлеб не такой. Не твой. Упоминание хлеба — приготовленного его руками. Риск, осознанный или случайный, Пит не знал. Он закрыл глаза на секунду, ожидая удара. Но вместо алой вспышки пришло другое — обрывок ощущения: мука на пальцах, тепло от печи, запах дрожжей. Воспоминание без боли. — Они здесь используют синтетическую клейковину, — сказал он, открывая глаза. — Она даёт объём, но не душу. У хлеба должна быть душа. Слова вышли сами. Не отрепетированные. Настоящие — слова того Пита, который провел в пекарне всю сознательную жизнь. Китнисс смотрела на него, и в её глазах появилось не страх и не жалость — понимание. Глубокая, бездонная печаль человека, который видит, как тот, кого она любит, борется с тем, где она бессильна. — Мне нужно было тебя увидеть, — сказала она тихо. — Убедиться, что ты… — Жив? — перебил Пит, и голос сорвался. Контроль дал трещину. — Цел? Не монстр? Мысли о солдатах накрыли волной. Двое без сознания за три секунды. Он мог убить их. Мог убить Финника. Мог… — Чтобы убедиться, что ты борешься, — сказала Китнисс твёрдо, почти жёстко. — И я вижу, что это так. И этого… этого пока достаточно. Она встала. Сеанс длился меньше пяти минут, но Пит чувствовал себя так, словно провёл день на арене. Китнисс дошла до двери и обернулась. — Доктор говорит, ты просил доступ в тренировочный зал. Пит кивнул. — Там есть груша. Я её уже почти добила. Оставлю тебе. Может, она захочет отомстить и упасть на твой мизинец. И она вышла, оставив после себя неразрешённое напряжение, боль, невысказанные слова — и крошечный мостик. Хрупкий, как паутина, но уже существующий. *** Хэймитч нашёл его в коридоре за комнатой посещений. Пит сидел на полу, прислонившись спиной к стене, и смотрел в пустоту. Он чувствовал себя выпотрошенным — физически и эмоционально. Пять минут разговора забрали больше сил, чем неделя сеансов у Аврелии. Хэймитч опустился рядом и протянул фляжку. — Вода, — сказал он. Потом добавил: — Ну, почти. Пит сделал глоток и поморщился. Это была не вода — что-то крепкое, обжигающее, явно контрабандное для Тринадцатого. Тепло разлилось по груди, притупляя дрожь. — Ну что, парень? — спросил Хэймитч. — Выжил? — Она выглядела старше. — Война старит. Как и ожидание. — Хэймитч отхлебнул из фляжки. — Она ждала тебя каждый день. Не спала. Тренировалась до изнеможения. Лупила по груше так, будто готовилась к бою с твоими демонами. Пит молча смотрел на фляжку в своей руке. — Она не боится, что ты её убьёшь, — сказал Хэймитч вдруг серьёзно. — Она боится, что ты захочешь её убить. Что ненависть, которую они в тебя вложили, окажется сильнее тебя самого. Для неё это страшнее смерти. — Я знаю. — Ты справился сегодня. Маленькая победа. — Хэймитч поднялся. — Завтра будет другая битва, в тренировочном зале. Там на тебя будут смотреть иначе. Сначала как на диковинку. Потом как на угрозу. Будь готов. Он хлопнул Пита по плечу — жёстко, по-мужски — и ушёл по коридору, пошатываясь, но с неожиданной прямотой в спине. *** Вечером Джоанна вновь появилась у его камеры с двумя апельсиновыми дольками и ухмылкой. — Слышала, ты сегодня встречался со своей зазнобой, пирожочек, — сказала она, усаживаясь по ту сторону стекла. — И как? Романтический ужин при свечах? Или немое кино с субтитрами? — Пять минут, — ответил Пит. — Мы поговорили о погоде и хлебе. — О, хлеб. Как эротично. — Джоанна закатила глаза. — Ладно, ладно, я понимаю. Маленькие шаги. Сначала хлеб, потом — кто знает? — дойдёте до обсуждения супа. Она протянула ему дольку через окошко для передачи еды. — Она заходила ко мне после, — сказала Джоанна, и голос стал чуть серьёзнее. — Твоя девочка в огне. Выглядела так, будто пробежала марафон и проиграла. Но знаешь что? В глазах было что-то новое. Не только тоска. — Что же? — Надежда, пирожочек. Крошечная, как эта долька, но такая же настоящая. — Джоанна откусила кусочек апельсина. — Ты дал ей надежду. Просто тем, что не попытался её убить за пять минут разговора. Планка низкая, конечно, но начинать с чего-то надо. Пит посмотрел на апельсиновую дольку. — Я боялся, — признался он. — Всё время боялся, что сорвусь. — Но не сорвался. — Джоанна пожала плечами. — Это и есть победа. Не отсутствие страха, а действие вопреки ему. Кто-то умный это сказал. Возможно, я. Я говорю много умных вещей, люди просто не слушают. Она поднялась. — Ладно, пирожочек, мне пора. Завтра у тебя большой день — тренировочный зал, толпа любопытных идиотов, возможность показать, на что ты способен. Постарайся никого не убить. Или хотя бы не убить никого важного. — Джоанна. — Что? — Спасибо. За апельсины. За… всё. Она фыркнула. — Не благодари. Я просто инвестирую в будущее. Когда ты станешь главным героем войны и всё такое — я скажу всем, что была твоим другом, когда ты ещё сидел в стеклянной коробке и боялся фотографий. Она ушла, оставив запах апельсина и странное ощущение — почти тепло. *** Той же ночью, в другой части бункера, Китнисс стояла у иллюминатора с встроенным экраном. Экран показывал симулированный вид — запись леса из Двенадцатого. Деревья, подлесок, пятна солнечного света на траве. Иллюзия мира, которого больше не существовало. Китнисс прижалась лбом к холодному стеклу и думала о Пите. Он был жив. Он был рядом — в нескольких коридорах от неё. Он боролся: это было видно в его глазах, в напряжении плеч, в том, как он заставлял себя говорить нормальным голосом. Он боролся с тем, что в него вложили, и пока побеждал. Но между ними была пропасть. За столом их разделяло два метра — внутри же бездна. Как её преодолеть? В это время раздались шаги за спиной. Джоанна подошла тихо, что-то жуя. — Ну что, расскажешь как повидала своего подопытного кролика? — Он не кролик, — ответила Китнисс, не оборачиваясь. — Он в осаде. И держит оборону. — Ого, поэтично. — Джоанна встала рядом. — Ладно, держи. Она сунула Китнисс в руку апельсиновую дольку. — Витамин С. Для иммунитета против тоски. И да, у меня бесконечный запас апельсинов. Не спрашивай откуда. Китнисс посмотрела на дольку, потом на Джоанну. — Ты носишь ему апельсины? — Кому-то надо. Ты-то не можешь — триггеры, всё такое. А парню нужны витамины и человеческое общение. Я обеспечиваю и то и другое. — Джоанна ухмыльнулась. — Не ревнуй, огонёк. Он смотрит на меня как на мебель. Вся его программа ненависти зарезервирована под тебя. Китнисс не улыбнулась, но что-то в её лице смягчилось. — Спасибо, — сказала она тихо. — За то, что ты рядом с ним. — Пф. Не благодари. Просто в этом бункере скучно, а пирожочек — единственное интересное развлечение. — Джоанна отвернулась. — Ладно, пойду спать. Завтра обещают шоу в тренировочном зале. Не пропусти. Она ушла, оставив Китнисс с кисло-сладким вкусом во рту и смутным ощущением, что она не совсем одна в этой борьбе. *** В камере Пит сидел на полу, окружённый своими якорями. Крошка хлеба — память, лишённая чувства, но всё ещё существующая.Апельсиновая кожура от Джоанны — настоящее, грубое, живое.Пустая фляжка от Хэймитча — связь с человеком, который не давал пустых обещаний. Камешек от брата — память, которой у него не было, но которая могла появиться. Он закрыл глаза и вызвал в памяти не образ Китнисс, а звук её голоса. «Привет, Пит». Два слова, произнесённые сегодня — вживую, в двух метрах от него. На этот раз не было паники. Была боль — острая, режущая тоска по тому, что было между ними раньше. Но это была его боль. Настоящая. Не навязанная Капитолием. Она сказала «пока достаточно», подумал он. И она права. Сегодня я выдержал её взгляд. Завтра нужно выдержать взгляды других. Не тех, кто ждёт, чтобы я упал. А тех, кто ждёт, чтобы я напал. Он сжал апельсиновую кожуру в кулаке. Резкий, бодрящий запах заполнил камеру — запах жизни. Суровой и кислой, но жизни. Где-то далеко, сквозь бетон, доносился ритмичный стук. Кто-то бил по груше, не в силах уснуть. Может быть, это была она. Они оба сегодня сражались. И оба всё ещё стояли на ногах. Глава 10 Тренировочный зал Тринадцатого занимал целый уровень подземного комплекса — огромное пространство с высокими потолками, где эхо каждого звука металось между бетонными стенами, прежде чем затихнуть. Воздух был тяжёлым: пот, оружейная смазка и что-то металлическое — то ли озон от электрических тренажёров, то ли застарелое напряжение, годами въевшееся в серый бетон. Люминесцентные лампы заливали зал ровным белым светом, не оставляя теней: здесь всё было открыто, всё на виду. Пит вошёл в сопровождении охранника — молодого парня по имени Дэвис, который за последнюю неделю постепенно расслабился и перестал хвататься за кобуру при каждом резком движении «подопечного». Теперь он держался в двух шагах позади — скорее для проформы, чем по необходимости. Они оба понимали: если Пит захочет уйти, Дэвис его не остановит. Но Пит не собирался никуда уходить. У него была цель, и она находилась здесь. Серая тренировочная форма сидела на нём странно: в Капитолии он похудел, ткань висела там, где раньше были мышцы парня, привыкшего таскать мешки с мукой и месить тесто часами. Но под худобой скрывалось другое — не масса, а жилистая, экономная сила, невидимая до тех пор, пока не проявится в движении. Когда он появился в дверях, волна внимания прокатилась по залу, как рябь по воде от брошенного камня. Разговоры стихли, движения замедлились, головы повернулись. Одни смотрели украдкой, бросая быстрые взгляды и тут же отводя глаза; другие разглядывали его в открытую. Для них он был легендой: парень из Двенадцатого, который вырезал карьеров голыми руками на Квартальной бойне, прошёл через Капитолий в одиночку и чуть не убил собственных спасителей. Истории множились и обрастали подробностями с каждым пересказом, и теперь люди пытались совместить легенду с реальностью — и, судя по лицам, не очень понимали, как это сделать. Дежурный инструктор подошёл первым, и Пит сразу понял: впечатлить этого человека будет трудно. Ему было за пятьдесят, лицо изборождено шрамами — не декоративными, не «героическими», а рабочими, накопленными за годы тренировок и реальных боёв. Вместо левой кисти — механический протез, клешня из потемневшего металла, жужжащая сервоприводами, когда он жестикулировал. Он потерял руку давно: это читалось по тому, как естественно он пользовался протезом, без лишних оговорок, без привычки прятать. Его звали сержант Коул. Глаза человека, который видел, как ломаются и тела, и души, — и научился принимать это как часть работы, — оценивали Пита без страха: профессионально и холодно. — Мелларк, — сказал он голосом таким же шершавым, как его лицо. — Пространство твоё, пока ты здесь. Оборудование общее. Правило одно: не калечь никого, даже по неосторожности. Сломанный боец на фронте бесполезен, а мне потом отвечать за каждую травму. Вопросы? — Нет. Спасибо. Коул кивнул — коротко, по-военному — и отошёл, но не ушёл окончательно. Прислонился к стойке с гантелями, достал маленький блокнот и карандаш и начал что-то записывать, время от времени поглядывая на Пита. Наблюдатель. Оценщик. Человек, который потом доложит кому-то, что именно увидел. Пит начал с растяжки, игнорируя взгляды. Это была не разминка «обычного спортсмена», не рутинные наклоны — точные, плавные, почти змеиные движения, в которых каждый сустав и каждая мышца работали отдельно, но в идеальной координации с остальными. Тело знало себя до последнего волокна и умело этим знанием распоряжаться. Тело-инструмент, отточенный годами практики, которой у Пита Мелларка — пекаря из Двенадцатого — никогда не было и быть не могло. Взгляды стали ещё пристальнее. Шёпот прошелестел по залу. В дальнем углу, на борцовском ковре, выделенном жёлтой разметкой, тренировалось отделение «Молот» — элитное штурмовое спецподразделение Тринадцатого для самых сложных и опасных операций. Их видно было сразу, даже без нашивок: более слаженные движения, более собранные лица. Они работали как единый организм, и в этом единстве ощущалась не муштра — настоящая сплочённость людей, которые доверяют друг другу жизнь. Во главе группы стоял сержант Грегор — человек, которого за глаза называли Гризли. Прозвище подходило: широкий, как дверной проём, с бычьей шеей и короткой щетиной на массивной челюсти, он напоминал медведя не только размерами. В нём была тяжёлая, неторопливая уверенность зверя, который знает свою силу и не сомневается в ней. Его статус в «Молоте» держался в том числе и на этой силе: лучший рукопашник, удар — как кувалда, и все об этом знали. И сейчас, глядя на внимание, которое притягивал новичок, Грегор чувствовал то, чего не испытывал давно: угрозу. Не телу — месту в иерархии, его негласному статусу. — Эй, смотрите-ка! — его голос перекрыл лязг железа и стук дорожек. — Наша новая звезда решила помедитировать. Может, покажет какие-нибудь трюки из цирка Капитолия? В ответ раздались сдержанные смешки — не потому, что было смешно, а потому что так полагалось, когда Гризли шутит. Но не все смеялись. Капрал Лин стояла чуть в стороне, наблюдая молча. Она была полной противоположностью Грегора: худощавая, средняя по росту, чёрные волосы в тугом хвосте, лицо — как камень, без случайных выражений. Её звали Совой: снайпер и тактик, человек, который видит то, что другие пропускают, и думает на три шага вперёд. Сейчас её глаза — тёмные, внимательные — следили за каждым движением Пита, словно раскладывая его по полкам. Рядом переминался рядовой Рейк — самый молодой, едва за двадцать. Лицо ещё не успело потерять юношескую мягкость. Его звали Щенком, и он ненавидел это прозвище, но вслух не спорил. Он смотрел на Пита с открытым, почти детским любопытством. — Сержант… — шепнул он Грегору. — Его же пытали там. В Капитолии. Может, не стоит? — Как раз стоит, — отрезал Грегор. — Если он такой крутой, как шепчутся, пусть докажет. А если нет — нечего тут нервы людям трепать своим присутствием. Он отделился от группы и тяжёлой уверенной походкой направился к Питу, который отрабатывал удары по лёгкой груше. Удары были странными — не мощные свинги, не размашистая работа на публику. Короткие, экономные, почти ленивые на вид. Каждый попадал в одну и ту же точку с точностью до миллиметра. Груша едва раскачивалась: энергия уходила внутрь, а не в показную амплитуду. Грегор остановился в метре от Пита. Весь зал замер. — Эй, Мелларк, — сказал он громко, чтобы слышали все. — Слышал, ты знаешь толк в рукопашной. Давай-ка устроим спарринг, для пользы дела. Покажешь, чему тебя там в Капитолии учили. Пит перестал бить по груше и медленно повернулся к Грегору. Он не смотрел сержанту в лицо — взгляд скользнул по телу, отмечая детали. Центр тяжести смещён вперёд — привычка человека, который привык атаковать первым и давить массой. Левое колено чуть развёрнуто внутрь — старая травма связок, зажившая, но не до конца. Руки расслаблены, но готовы к захвату — борец, не боксёр. Уверенность в каждом жесте — человек, который редко проигрывал и уже заранее не верит в поражение. Всё это Пит увидел за долю секунды, не задумываясь — как дыхание. — Я не обучен проведению спаррингов, — сказал он ровно. — Я лишь знаю толк нейтрализации угроз. Грегор ухмыльнулся широко и покровительственно, как взрослый улыбается ребёнку, который сказал что-то забавное. — О, звучит очень серьёзно. «Нейтрализация угроз». — Он растянул слова, наслаждаясь издёвкой. — Ну так давай, нейтрализуй меня, «угрозу». Или ты только детишек бить умеешь? Зал окончательно застыл. Сержант Коул у стены нахмурился; протез-клешня сжался в подобие кулака, но он не вмешался. В спецподразделениях такие «проверки» были негласным ритуалом: вмешаться означало бы признать, что новичок не способен постоять за себя. Пит почувствовал, как внутри приоткрылся глаз чего-то древнего и холодного. Не ярость и не прилив адреналина — ясность. Мир замедлился, детали стали острыми, как лезвие. Ему хватило секунды, чтобы зал стал схемой — не на бумаге, а прямо под кожей. Ковёр — жёлтый квадрат, сухой, как вытертая площадка; у кромки тёмный след от чьей-то подошвы; справа стойка с водой, блеск пластика; слева железо, от которого тянет холодом. И лица — ряд за рядом, плотные, внимательные, как зрители, которым пообещали зрелище. Грегора он видел по суставам. Левое колено у того заваливалось внутрь при развороте — мелочь, из которой рождаются падения. Шея откроется под захват, если выбить из равновесия. Кисть можно провернуть так, что боль выстрелит раньше крика. Это было не про тренировку и не про честный спарринг — это было про то, как быстро выключить человека. И тут, поверх зала, вклинился другой кадр: Финник, его собственная рука, зависшая у горла, и тот мёртвый миг, когда всё решает внутренний щелчок. От этого поднялась злость — не на Грегора. На себя. На то, как легко и охотно возвращается этот холод. Он поймал взгляд Дэвиса у двери: тот стоял ровно, но челюсть у него была сжата так, что на виске дёрнулся мускул. Ещё полшага — и Дэвис потянется к кобуре. Не потому что хочет — потому что так устроено здесь: шаг вправо, шаг влево, и это уже не зал, а протокол. Лин держала планшет; Пит почти кожей чувствовал будущую запись — как её вырежут, сложат в папку, понесут наверх и покажут кому-то как доказательство: вот он какой. Грегор ухмылялся широко и нагло. Улыбка не звала на разговор — она требовала, чтобы кто-то сейчас оказался униженным. Пит мог ответить мгновенно: уронить его так, чтобы зал выдохнул разом. Сделать всё чисто — и никто бы не понял, где именно пролегла черта. Он вдохнул — и вместо удара вытянул из памяти другое: тёплый воздух печи, муку на пальцах, голос отца на кухне. Не чтобы себя пожалеть — чтобы вспомнить, кто он. Этого хватило, чтобы удержать руки. И тогда он выбрал не ломать. Он выбрал обозначить границы вслух — пока внутри не поднялось то, что потом уже не остановишь. — Безопасные правила, — сказал он, делая шаг к ковру. — Без удушений. Без ударов в пах, в горло, по суставам. До первой потери равновесия или явной утраты контроля. — Ладно, пекарь, — Грегор двинулся следом, разминая шею круговыми движениями. — Как скажешь. Они встали друг напротив друга на жёлтом квадрате. Разница в габаритах выглядела карикатурной: гора мышц, центнер веса, опыт сотен схваток — против худого парня с запавшими щеками, которого, казалось, тот мог переломить пополам одной рукой. Лин достала планшет и включила запись. Она не знала, что увидит, но чутьё подсказывало: это стоит сохранить. Грегор атаковал первым — так, как атаковал всегда. Мощный рывок вперёд, руки раскрыты для захвата, вся масса брошена на противника. Идея простая и действенная: свалить, придавить, обездвижить. Против большинства это срабатывало за секунды. Пит не отступил. Он сделал крошечный шаг — не назад, а вбок и вперёд, внутрь атаки, туда, где руки Грегора ещё не сомкнулись. Движение было настолько экономным, что Грегор не успел скорректировать траекторию. Его руки схватили пустоту. В тот же миг пальцы Пита коснулись бицепса — не ударили и не схватили: касание, мягкое, почти ласковое. Но в нём была направленная сила: не сопротивляться инерции, а использовать её. Грегор, не встретив ожидаемого препятствия, продолжал лететь вперёд, и одновременно нога Пита скользнула под его левое колено — не подсечка в привычном понимании, а убранная в нужный момент опора. Грегор понял, что падает, лишь когда уже фактически падал. Тяжёлое тело рухнуло вперёд и вбок, и он едва успел выставить руки, чтобы не впечататься лицом в ковёр. По залу прокатился вздох — коллективный и непроизвольный. На долю секунды в зале всё притихло — даже шорох подошв, даже лязг железа где-то в дальнем углу. Пит стоял ровно, не делая шага вслед и не торопясь, будто падение Грегора было просто падением, а не поводом праздновать. Под рёбрами поднялась знакомая холодная ясность: сейчас — шея; сейчас — локоть; ещё мгновение — и он уже не поднимется. Мысль пришла легко, слишком легко — как чужая привычка, которая всплывает без спроса. Пит заставил себя моргнуть и опустить взгляд ниже — на грудь Грегора, на то, как тот судорожно ловит воздух, как по нему разливается унижение, горячее и липкое. Он видел это не как зритель; видел как причину того, что будет дальше. И рядом с этим расчётом шевельнулось другое — своё: глухое отвращение к тому, чтобы ломать человека “для урока”. Лин держала планшет поднятым, не опуская; взгляд у неё был сухой, фиксирующий. Рейк смотрел так, будто только сейчас понял: сила бывает тихой. Коул у стойки с гантелями не двинулся, но его механическая ладонь чуть сжалась — едва заметно, как сигнал: не переходи грань. Пит вдохнул и выдохнул так, чтобы дыхание не выдало его. Он не добил — просто отступил на полшага, оставив Грегору место подняться, и спокойно поднял ладони на уровне груди: давай ещё раз. Сержант вскочил, лицо побагровело не от нагрузки — от унижения. Он бросился снова, уже без расчёта, без тактики: только желание схватить и смять, как бумажный стакан. Грегор попёр на него не руками — всей тушей, тяжёлый, злой от унижения. И в середине этого рывка вылезло то, что он прятал: колено поднялось чуть выше, чем нужно, — прямо в запрет, который Пит только что обозначил вслух. А вторая рука, вместо честного захвата, рванулась в лицо — к глазам, туда, где боль мгновенная. Пит заметил это сразу. Не глазами — телом: по тому, как вынесло бедро, по дуге кисти. Щелчок — и решение уже стояло в голове, сухое, готовое: колено сломать, кисть вывернуть — на пол, и пусть больше не поднимается. Оно пришло слишком легко, как автоматизм, и от этого по спине прошёл холод. Он не ударил. Он сместился на полшага вбок — так, как уходят с линии в тесном коридоре бункера: без лишнего, без красивостей. Одной рукой коротко убрал чужую кисть от лица — движение почти не видно, только запястье дрогнуло и ушло в сторону. Другой подхватил плечо — и рывок Грегора вдруг оказался обращён в воздух. Колено прошло мимо, по пустому месту. На секунду Грегор сам не понял, почему всё пошло не туда: злость толкала вперёд, а опоры уже не было. У Пита свело челюсть — не от боли, от удержанного желания. Руки просили большего: дожать, выкрутить, наказать за подлость. Он заставил себя не доводить. И продолжил движение ровно настолько, чтобы Грегор потерял равновесие и сбился с дыхания — но остался цел. Следом он присел, пропуская растопыренные руки над головой, и в том же движении упёрся плечом в солнечное сплетение — точечно, выверенно. Воздух выбило из лёгких. Грегор инстинктивно согнулся, и Пит тут же обвил его ногу своей. Минимум усилия — максимум результата: он работал не силой, а инерцией падающего тела. Огромный сержант опрокинулся на лопатки. Грегор лежал, тяжело дыша, глядя в потолок стеклянными глазами. Он попытался подняться, но Пит уже был рядом, на коленях, и ладонь легла ему на горло — без давления и без угрозы. Просто обозначение позиции. Немой знак, понятный любому бойцу: в реальном бою ты был бы мёртв. — Если бы я хотел, — сказал Пит тихо, так, чтобы слышал только Грегор, — я бы сломал ваше колено в момент, когда вы потеряли баланс. Во второй — пробил диафрагму так, чтобы вы захлебнулись собственной кровью. В третий — раздавил кадык. Вы бы умерли, не поняв, что происходит. Спасибо за спарринг, сержант. Он убрал руку и поднялся, отступив на два шага. Дал Грегору пространство. Двадцать две секунды от начала до конца. Ни в коем случае не спарринг в его привычном смысле, с прощупыванием, ударами, возможностью поработать. Только контроль, рычаги и знание человеческого тела. *** В зале повисла тишина — не просто молчание, а плотная, почти осязаемая своей тяжестью тишина. Грегор стоял на ковре, его массивные плечи были опущены, а лицо пылало от злости и стыда. Он открыл рот — то ли для оправдания, то ли для обвинения, — но его перебила Лин. Она вышла на ковёр лёгким бесшумным шагом и встала между Грегором и Питом. Планшет всё ещё записывал. Лицо оставалось непроницаемым, но в глазах горел жадный интерес профессионала, который увидел инструмент, о существовании которого даже не подозревал. — Сержант, — сказала она ровно, обращаясь к Грегору, но глядя на Пита. — Он победил. По вашим же правилам. Чисто. Грегор дёрнулся, будто от пощёчины, но промолчал. Лин повернулась к Питу. — Я видела элементы айкидо. Перенаправление силы, работа с инерцией. И что-то от дзюдо — рычаги, суставы. Но было ещё… то, чего я не узнаю. Система, которой я не встречала. Что это? — Это просто стремление к максимальной эффективности, — ответил Пит. Он не пытался быть загадочным: это действительно был единственный честный ответ. То, что он делал, не имело названия. Оно просто работало. — Эффективность, — повторила Лин, и уголок её губ едва заметно дрогнул — её версия улыбки. — Я хотела бы изучить этот принцип. Если вы не против. Рейк, наблюдавший с открытым ртом, не выдержал: — Эй, мистер Мелларк! А вы можете научить так же быстро? Ну… за двадцать три секунды валить людей? Кто-то нервно засмеялся. Грегор бросил на Пита последний взгляд — злой, и в то же время настороженный — и ушёл к своим. Но динамика в «Молоте» уже изменилась: бойцы смотрели на сержанта иначе, и это «иначе» будет стоить ему части авторитета, который он выстраивал годами. Сержант Коул подошёл к Питу, убирая блокнот в карман. — Неплохо, — сказал он негромко. — Для первого раза. Но ты только что нажил себе врага, парень. Гризли не из тех, кто прощает унижение. И у него есть друзья в разных местах. Будь осторожен. Пит посмотрел на свою руку — ту, что лежала на горле Грегора. Она не дрожала. Он не чувствовал ни торжества, ни удовлетворения — лишь спокойную констатацию: задача решена. *** Вечером в его новую комнату — маленькую каюту с койкой, столом и узким шкафчиком, выделенную взамен стеклянной клетки изолятора, — постучали. Джоанна вошла, не дожидаясь ответа, и уселась на единственный стул с видом человека, который чувствует себя здесь как дома. В руках — уже привычные апельсиновые дольки. Пит так и не понял, откуда она их берёт в Тринадцатом, где цитрусы считались роскошью. — Ну, пирожочек, — сказала она, перекидывая ему дольку, — слышала, ты сегодня устроил представление. Двадцать две секунды — и главный бугай «Молота» валяется на полу, как перевёрнутый жук, и дрыгает лапками. — Новости быстро разошлись. — В этом бункере? Моментально. Тут больше нечем заняться, кроме как сплетничать о чужих победах и поражениях. — Она откусила и продолжила с набитым ртом: — Так что рассказывай. Как ты его сделал? С анатомическими подробностями. Хочу знать, куда надо ткнуть, чтобы такой бугай упал. — Он был предсказуем. Полагался на силу и массу. Не думал о защите. Не ожидал, что противник шагнёт внутрь атаки, а не побежит от неё. — Классическая ошибка, — повторила Джоанна. — Звучит так просто, когда ты это говоришь. А когда смотришь запись… — она хмыкнула, — да-да, её уже весь бункер смотрит: кто-то снял и разогнал как горячие пирожки — это выглядит как магия. Или как кошмар, зависит от того, кем ты себя представишь — Грегором или тобой. Она замолчала, глядя на него с непривычной серьёзностью. — Знаешь, — сказала она через минуту, — я думала, что ты просто везучий. Но это не везение, да? — Это была простая тренировка. — Тренировка. — Джоанна фыркнула. — Конечно. Пекари из Двенадцатого славятся навыками рукопашного боя на всю страну. Разделывают тесто и противников одинаково ловко. Пит не ответил. Не потому, что не хотел — потому что объяснить это словами было невозможно. — Ладно, храни секреты, — отмахнулась Джоанна. — Но знаешь что? После сегодняшнего я тебя повышаю. Ты больше не пирожочек. — Нет? — Нет. — Она ухмыльнулась. — Теперь ты кексик. Маленький с виду, но с начинкой, от которой можно подавиться. Уголок губ Пита дёрнулся — почти улыбка, первая за долгое время. — Польщён. — Ещё бы. Это высшая награда в моей кондитерской системе званий. Выше только торт, но до торта тебе ещё расти и расти. Она встала. — Ладно, кексик. Завтра у тебя, говорят, первая настоящая тренировка с добровольцами из «Молота». Постарайся никого не сломать насовсем. Или, если уж ломать — выбирай тех, кто этого заслуживает. На пороге она остановилась. — И, Пит… твоя девочка тоже смотрела запись. Китнисс. Сидела в углу столовой и гоняла её раз за разом. — Джоанна помолчала, и на мгновение стала серьёзной. — Не знаю, что она там увидела. Но когда закончила — у неё было странное выражение лица. Не страх. — Что тогда? — Не знаю. Может, гордость. Может, ужас. Может, и то, и другое сразу. — Она пожала плечами. — С вами, влюблёнными психопатами, никогда не поймёшь, что творится в ваших покорёженных головах. Дверь закрылась, оставив после себя запах апельсина и ощущение тепла — не физического, а глубже. Как напоминание: он не совсем один в этом бетонном мире. *** На следующее утро ровно в семь в зале номер три собралась небольшая группа. Капрал Лин пришла первой — за пятнадцать минут до назначенного времени, с планшетом и тем сосредоточенным выражением, которое появляется у людей, когда они готовы учиться. За ней подтянулся Рейк — нервный и сияющий: он воспринимал это как приключение, а не как тренировку. Потом пришли ещё трое бойцов «Молота»: Карсон и Вебер — оба настороженные, ещё не решившие, стоит ли доверять новичку, — и молодая женщина Нова со старым шрамом через всю левую щёку. Она не прятала его: носила как знак отличия. Грегора не было. Пит не удивился – учиться у человека, который унизил его при всех, он пока не собирался. По крайней мере, не публично. Зал три был меньше главного помещения, но лучше подходил для того, чему Пит собирался их учить. Макеты перегородок и стен, имитация городской застройки: узкие коридоры, дверные проёмы, углы, за которыми может скрываться противник. Там, где численное преимущество значит меньше, чем скорость реакции и понимание пространства. Пит дождался, пока все займут места, и заговорил негромко, но отчётливо: — Первое, что вам нужно сделать — забыть всё, чему вас учили о тактике ведения боя. Он увидел настороженные переглядывания, скептически поднятые брови Карсона, растерянность Рейка. Только Лин осталась невозмутимой — планшет записывал. — Вас учили побеждать, — продолжал Пит. — Соревноваться. Доказывать, что вы сильнее, быстрее, лучше противника. Это работает в учебных спаррингах и в открытых противостояниях. В реальном бою, там, где больше нужна скрытность, это вас убьёт. Он прошёлся вдоль короткого строя, глядя каждому в глаза. — В данном контексте, цель боя — не полная победа над противником. Цель — выполнить задачу и остаться в живых. Это разные вещи. Если можно обойти противника и дойти до цели — обходите. Если можно уйти — уходите. Бой — последний вариант, когда все остальные закрыты. И даже тогда ваша задача не в том, чтобы доказать, что вы лучше. Ваша задача — завершить задачу как можно быстрее. — А если бой неизбежен? — спросила Нова низким, хрипловатым голосом. — Тогда заканчивайте его быстро. Не красиво, не честно, не эффектно. Быстро. Каждая секунда боя — секунда, в которую противник может вас убить. Он указал на манекен в углу — мешок с нарисованными мишенями. — У тела ограниченное количество уязвимых точек. Глаза, горло, пах, колени, основание черепа. Всё остальное — потеря времени. Удар в корпус причинит боль, но редко остановит. Удар в лицо выглядит эффектно, но не гарантирует конец. Вы не пытаетесь причинить боль. Вы отключаете функцию. Рейк поднял руку, как школьник: — Отключить функцию? — Выбить зрение — противник больше вас не видит. Ударить в горло — не может дышать, паникует. Сломать колено — не может стоять и преследовать. Каждое действие должно что-то отнимать. Если удар не отнимает ничего — это трата времени и энергии. Он подошёл к манекену и показал: серия коротких, экономных движений. Не размашистых ударов «для зрелища», а точечных касаний — в уязвимые зоны. — Теперь вы, — сказал он. — По очереди. Я буду смотреть. *** Следующие два часа Пит работал с каждым индивидуально: разбирал технику, исправлял ошибки, показывал правильные движения снова и снова. Лин оказалась лучшей ученицей — схватывала быстро, и тело, натренированное годами службы, легко принимало новые паттерны. Ей не хватало только одного: готовности отпустить старые привычки. Она всё ещё мыслила категориями «приём — контрприём». Рейк был слишком восторженным: старался впечатлить и из-за этого торопился, пропускал шаги, ошибался. Но под щенячьим энтузиазмом скрывался потенциал — координация, реакция, гибкость. Карсон и Вебер оставались скептиками. Делали, что им говорили, но в глазах стоял вопрос: работает ли это в настоящем бою, или это просто фокусы? Пит не убеждал словами. Он показывал. Снова и снова. И постепенно их сомнение уступало месту пониманию. Нова была загадкой. Молчала, работала точно и без лишних вопросов, а движения у неё выходили на удивление чистыми — будто она уже знала что-то похожее. Может, и знала: шрам говорил о местах, где выживание важнее правил. В середине тренировки дверь открылась, и вошёл майор Торв. Командир «Молота» был невысоким, подтянутым человеком с седыми висками и старым шрамом через левую бровь. Глаза — глазами тех, кто видел достаточно смертей, чтобы перестать их считать, и достаточно предательств, чтобы не доверять никому полностью. Он встал у стены, скрестил руки на груди и молча наблюдал. Пит не сбился. Не поменял темп. Он продолжал тренировать группу, будто ничего не изменилось — и это само по себе было демонстрацией того, чему он учил: задача важнее шума. Когда бойцы начали расходиться — усталые, вспотевшие, но с чем-то новым в глазах, — Торв подошёл. — Мелларк. — Майор. — Двадцать две секунды, — сказал Торв без предисловий. — Грегор один из лучших моих рукопашников. Был лучшим, по крайней мере, до вчерашнего дня. — Он полагался на силу и массу. Это работает против большинства, но не против всех. — И ты можешь научить других не быть «большинством»? Пит помолчал. Торв был не из тех, кому стоит врать или приукрашивать. — Я могу дать им инструменты, — сказал он наконец. — Принципы и образ мышления. А как они этим воспользуются — зависит от них. От таланта, готовности учиться и того, что останется от головы под давлением реального боя. Торв кивнул медленно. — Лин считает, что твои методы могут изменить расклад при штурме объектов. Меньше потерь, выше эффективность. — Он помолчал, глядя Питу в глаза. — Я склонен ей верить. Она редко ошибается. Продолжай тренировки. Каждый день, если понадобится. Людей и ресурсы я обеспечу. — А Грегор? — Грегор будет делать то, что ему приказано, — в голосе Торва прозвучала холодная сталь. — Или перестанет быть частью «Молота». Выбор за ним. *** Торв развернулся и ушёл так же тихо, как вошёл — будто дверь проглотила его вместе с последней фразой. В зале ещё стоял влажный, тёплый воздух — пот людей, резина ковров, кисловатый запах дешёвой смазки на железе. Манекены в углу смотрели пустыми “мишенями”, и Питу вдруг стало слышно, как в тишине остывают мышцы: гудят, как провода под нагрузкой. Он не позволил себе “постоять и подумать”. Это тоже было привычкой — не хорошей и не плохой, просто спасительной. Стоишь — и голова, как дверь без замка, распахивается в обе стороны. А ему сейчас нужно было другое: закрыть, зафиксировать, выровнять. Пит собрал разбросанные ленточки, вернул на место пару подвинутых матов — не потому, что это важно, а потому что руки требуют дела. Пальцы ещё помнили чужие запястья, чужие плечи, чужие ошибки. Кожа на костяшках натянулась, чуть саднило — не удар, скорее трение, след работы. Он взглянул на ладони, как на инструмент, и тут же отвёл взгляд: достаточно. — Время, — сказал за спиной Дэвис. Не “пора”, не “пойдём”. Просто слово, как щелчок тумблера. Дэвис ждал у двери, будто стоял там всегда. Молодой, аккуратный, с лицом, на котором за неделю стерлось первое напряжение, но не стерлась дисциплина. Он держался в двух шагах позади — и в этих двух шагах была вся их договорённость: Пит идёт сам. Переход из зала в коридор ударил по коже холодом. Там всегда было на пару градусов ниже, словно бетонный организм Тринадцатого экономил тепло на всём, что не казалось жизненно необходимым. Пит почувствовал, как пот под формой мгновенно остывает и липнет к спине. Дыхание уже выровнялось, но сердце ещё не успело забыть темп — как будто внутри продолжала тикать тренировка. Душевая была рядом, за поворотом, и он не задержался там надолго. Вода — жёсткая, почти без запаха — смыла соль с кожи, но не коснулась того, что оставалось внутри. Холодная струя пробежала по шее, по ключицам, по спине — и тело послушно “сдалось”, расслабилось на секунду, как после команды. Мысли — нет. Мысли стояли отдельно, сухие и настороженные. Он переоделся быстро: чистая серая ткань, та же самая, только без мокрых пятен и с чуть более ровным ощущением на плечах. Ладони сами проверили карманы — не по привычке из Двенадцатого, а по другой, более старой. В правом — плоский камешек, гладкий, как вытертая временем кость. Он появился у Пита ещё в первые дни — случайная находка в одном из служебных проходов. Он не был “счастливым”. Он просто был. Вещь, которая не спорит и не исчезает. Пит сжал камень в кулаке на секунду. Надавил ногтем на прохладную гладь — маленькая боль, маленькая точка здесь-и-сейчас. Потом отпустил, позволив предмету снова стать просто предметом. Тренировка поправляет тело, подумал он. Чинит суставы, дыхание, реакцию. Делает из тебя механизм, который не клинит. Но ментальное здоровье нужно не меньше, а как бы не больше, чем физическое. И у головы тоже должен быть свой режим, свои подходы, свои повторения. Не разговор “по вдохновению”, не попытка стать кем-то прежним за один визит. Плановая встреча. Отмеченное время. Двенадцать минут — как отрезок на секундомере. Он не испытывал радостного предвкушения. И это было даже правильно: радость — зыбкая опора. Она обрушится при первом же скрипе металла в вентиляции, при первом же слове, сказанном не так. Пит провёл пальцем по внутренней стороне запястья, там, где бился пульс — не проверяя, просто фиксируя. Затем кивнул сам себе, почти незаметно: сейчас — следующий этап. — Куда? — спросил Дэвис, хотя, судя по тому, как он уже развернулся, вопрос был не о маршруте, а о соблюдении порядка. Пит произнёс номер сектора так же ровно, как утром называл цели в зале. Как будто это не люди, не родные лица, а точка на карте. Но внутри — где-то глубже, чем мышцы и дыхание, — появилась тонкая, упрямая линия: у меня есть куда идти. И это было ближе к стабильности, чем любая попытка “почувствовать себя нормальным”. Он шагнул в коридор первым. Шум зала остался позади — глухим, тяжёлым, как закрытая дверь. Впереди начиналась другая работа. Коридоры Тринадцатого принимали его как всегда — безлико и точно, будто кто-то однажды вычерчивал этот подземный организм линейкой, а потом забыл, что по нему будут ходить живые люди. Серый цвет здесь был не оттенком, а правилом. Серый бетон, серые двери с одинаковыми табличками, серые полосы на полу, которые обещали “маршрут” и на деле только множили повороты. Вентиляция гудела постоянной нотой — не громко, но настойчиво, как шёпот, от которого не укрыться. Где-то далеко щёлкало реле, где-то капала вода — и каждый звук казался намеренным, частью системы, которая слышит тебя лучше, чем ты сам. Пит шёл и отмечал всё автоматически. Камера — на стыке коридора и потолка, чуть левее. Ещё одна — дальше, над развилкой. Слепая зона у аварийного щита — слишком короткая, чтобы называться безопасной, но достаточная, чтобы мозг поставил галочку. Дверь без маркировки — значит, служебная. Дверь с двойным замком — значит, либо склад, либо что-то, что лучше не видеть, для своего же спокойствия. Люди встречались редко, но каждый проходящий воспринимался как элемент уравнения. Двое в форме, шаги синхронные, плечи напряжены — возвращаются с поста. Женщина с контейнером на тележке — кухня, спешит, не поднимает глаз. Парень с масляным пятном на рукаве, запах металла и машинного масла — инфраструктура, и Пит на секунду подумал о Грэме, как о винте в этой системе: незаметный элемент, но, если сломается — начнёт трещать всё вокруг. Дэвис держался в двух шагах позади, его подошвы отбивали ровный ритм. Он не разговаривал, не отвлекал. Иногда это раздражало, иногда — спасало. Сегодня Пит благодарил тишину: лишние слова цеплялись бы за внутренние стены в его голове и оставляли след. На очередном повороте Пит поймал себя на том, что дышит так, будто снова на ковре: коротко, экономно, готовый к рывку. Сердце давно успокоилось, но голова продолжала “сканировать” с жадностью, как будто опасность — единственное, что заслуживает внимания. Он заставил себя остановить этот поток не резким запретом, а как останавливают дрожь в руках: мягко, через действие. Сегодня не ищем угрозу. Мысль прозвучала не как лозунг, а как команда, отданная самому себе. Сегодня ищем нормальность. Слово оказалось странным на языке. Нормальность в Тринадцатом была не светом и не свободой — скорее, правильно собранным механизмом: чтобы ничего не звенело, не люфтило, не выбивало из колеи. И это тоже можно было тренировать. Пит чуть замедлил шаг. Вдох — глубже. Выдох — ровнее. Он позволил себе заметить не только “углы” и “камеры”, но и другое: как под ногами пружинит резиновая дорожка в местах, где её меняли; как от вентиляционных решёток тянет холодом, будто из чужого холодильника; как на стене, у одной двери, кто-то когда-то оставил царапину — длинную, нервную, как след ногтя. Он перевёл внимание на самое простое — на ощущение камня в кармане. Пальцы опустились туда сами, без демонстрации. Сжали гладкую поверхность — и мир на мгновение стал конкретнее: кожа, давление, холод. Дэвис, словно уловив перемену темпа, кашлянул едва слышно и сказал так же сухо, как раньше: — Десять. Не “минут”. Не “осталось”. Просто число, как метка на шкале. Пит кивнул, не оборачиваясь. Они оба знали, что речь не о времени вообще — о границе, за которую не переходят. Границе, которая здесь была важнее любых чувств. Пит снова ускорился до нужного ритма — не торопливого, а точного. Ему не хотелось приходить раньше и ждать в пустой комнате: ожидание — это ловушка. В ожидании плохие мысли начинают находить щели в сознании. Он шёл вперёд и держал две линии одновременно: внешнюю — повороты, двери, шаги; и внутреннюю — простую, упрямую формулу. Двенадцать минут. Нейтральные новости. Форма. Где-то далеко за стенами, за сотнями тонн земли, существовал другой мир — солнечный, шумный, без этих коридоров. Он не думал о нём. Ему сейчас нужен был этот бетонный лабиринт и одна дверь в конце — как следующая точка на маршруте. Ещё один поворот — и табличка без лишних слов. Дэвис чуть сместился, опережая его на полшага, как делают люди, которые обязаны открыть дверь, но не обязаны говорить об этом вслух. Пит убрал руку из кармана. Камень остался там, холодный и спокойный. Он выдохнул — и вошёл в рамку следующего этапа. Комната для посетителей оказалась другой — не той, где доктор Аврелия сидела за стеклом своих спокойных вопросов и точных пауз. Здесь не было её кресла, её планшета, её присутствия, которое ощущалось даже тогда, когда она молчала. Эта комната была будто “семейной” по стандартам Тринадцатого: прямоугольник серых стен, гладкий стол, четыре стула намеренно неудобных — чтобы никто не забывал про время. Воздух пах не людьми, а мыльным раствором и чуть-чуть — тёплым металлом вентиляции. И всё же “семейной” она была лишь настолько, насколько Тринадцатый вообще позволял это слово. Под потолком гудело ровно, без перебоев, как будто даже тишина работала по графику. В углу темнела аккуратная точка камеры — не прожектор наблюдения и не угроза в лоб, просто глазок, который легко не заметить, если не привык выискивать такие вещи. Чуть ниже — плоская коробка датчика, как чужая ладонь на стене. Аврелия не была здесь сейчас — но будет потом смотреть и анализировать записи. Он представил её спокойный взгляд, который умеет вынимать смысл из мелочей: как он держит плечи, как часто моргает, где застревает дыхание. Это была её идея. Не приказ, не “назначение”, а ровная рекомендация, сказанная тем же голосом, которым она называла цифры и факты, не давая им стать приговором: в прошлый раз показатели восстановления были высокими. на посещении… Держим динамику... Повторяем… Пит тогда только кивнул — как кивают, когда предлагают ещё один подход в упражнении. Он не выбирал “встретиться” как порыв. Он выбирал это как часть режима, как кусок терапии, который можно держать руками. Дэвис открыл дверь и остался у проёма. Не вошёл полностью — как человек, который обязан быть рядом, но не обязан становиться участником. Это тоже было частью их взаимодействия. Пит шагнул внутрь и сразу, даже не отдавая себе приказа, разложил помещение на части. Дверь — единственный выход. Стол — якорь в центре, но и препятствие, если встанет вопрос о дистанции. Стулья — лёгкие, можно сдвинуть, можно опрокинуть. Слепых зон почти нет. Угол с камерой — “мертвый”, туда лучше не садиться спиной, если не хочешь чувствовать холодную точку между лопаток. Он отметил всё это за секунду — и тут же поймал себя на том, что плечи снова поднялись, как перед ударом. Сегодня не ищем угрозу. Пит медленно выдохнул и опустил плечи — осознанно, как опускают оружие, когда входишь в помещение, где тебе не нужно воевать. Он выбрал стул так, чтобы видеть дверь и видеть угол, но не превращать это в демонстрацию. Не паранойя — привычка. Разница была тонкая, но для него жизненно важная. Семья уже была внутри. Мать поднялась первой — без рывка, без попытки заглушить тишину движением. Сделала шаг — и остановилась, словно сама себя придержала за локоть. Руки приподнялись, не найдя решения: то ли потянуться, то ли спрятать их за спину. Она поймала взгляд Пита своим — быстрым, вопросительным. — Можно? — сказала она тихо. Не “обнять”, не “подойти” — просто слово, в которое помещается всё остальное. Пит не ответил сразу. Он выдохнул — медленно, до конца, как после команды. В углу молчала камера; у двери не шевелился Дэвис. Внутри у Пита было пусто — ровная, гладкая тишина, в которой любое лишнее чувство звучит слишком громко. Поэтому он выбрал самое простое. Кивнул. Один раз. Мать подошла и коснулась его плеча — коротко, осторожно. Не притянула к себе, не задержала. Пальцы на ткани — секунда, не больше, — и она убрала руку, будто проверила: не больно ли. Отец не встал. Он сидел ровно, чуть наклонившись вперёд, и держал в руках свёрток — серую салфетку, сложенную аккуратным узелком. На стол не положил, будто не был уверен, что здесь вообще что-то можно “положить”. — Мы… — начал он и прочистил горло. Голос у него был спокойный, но в нём слышалась усталость после рабочей смены. — С кухни. Он развернул салфетку ровно настолько, чтобы Пит увидел: маленький пакетик с сухарями, туго перетянутый грубой ниткой. Райан стоял у стены и не лез вперёд. Не прятался — просто держал себя так, чтобы не занимать лишнее пространство. Взрослый, собранный. Он кивнул Питу — коротко, по делу: мы здесь. — Привет, — сказал Райан. И добавил сразу, не давая тишине провалиться: — Мы по времени. Нас сюда пропустили по заранее утвержденным спискам. Не отчёт ради отчёта — просто ниточка, за которую можно ухватиться, чтобы разговор пошёл ровно. Пит сел. Положил ладони на стол, разжал пальцы. Он отмечал привычное: кто как дышит, кто куда смотрит, как распределилось расстояние. Усилием мысли заставил плечи опуститься. — Привет, — ответил он. Голос вышел ровным. Без улыбки — но и не стеклянным. И трое напротив — мать, отец, Райан — будто тоже держали это в голове. Осторожно, двумя руками. Как держат горячую кастрюлю, когда руки устали: лишь бы не уронить и не расплескать. Отец придвинул свёрток ближе, но всё равно держал его двумя пальцами, будто это не сухари — а пропуск, который легко уронить и потом долго искать глазами по полу. — Сухари… — сказал он, будто извиняясь за их простоту. — В мешках остаётся крошка, мы её не выбрасываем. Подсушиваем. Так дольше держится. Он говорил не о “кухне” вообще, а о конкретных вещах — как человек, который привык, что любое лишнее слово можно обменять на лишнюю минуту сна. Пит слушал и ловил знакомое: этот голос отзывался ассоциациями о работе. Не воспоминаниями, не Двенадцатым — ремеслом. — У нас там всё на весах, — продолжил отец. — Грамм туда — грамм сюда, и уже отчёт. Котлы здесь другие: высокие, узкие. Жар от них идёт вверх, в лицо. Пар в глаза. И всё время этот… — он на секунду поморщился, будто снова вдохнул, — запах кипятка и крупы. Крупа у них своя, мелкая, сухая… если прозевать — снизу пригорает. Металл потом отскребать — хуже, чем тесто с доски, когда его пересушили. Он усмехнулся коротко, без веселья — скорее, как ставят галочку: всё ещё умею усмехаться. Пит заметил его руки: кожа на костяшках потемнела, ногти коротко срезаны, под ними — тонкая тень, которую не вымоешь за один раз. В этих руках было меньше мягкости, чем раньше, и больше тяжёлой аккуратности. Мать, сидевшая рядом, едва заметно поправила край своей повязки на запястье — ткань, обмотанная в два слоя. Пальцы у неё были в мелких трещинках, сухие, как после щёлока. — Там вода… — сказала она, не перебивая отца, а продолжая его мысль, словно они говорили об одном и том же предмете с разных сторон. — Горячая почти всегда. И мыло, какое дают, жёсткое. От него руки… — она посмотрела на свои ладони и быстро отвела взгляд, — быстро сушатся. Мы делаем перчатки из старых тряпок, подшиваем. Кто как умеет. Она говорила спокойно, без жалоб. Просто перечисляла: вот так устроено. Вот так живём. Потом потянулась к вороту Пита — не касаясь ещё, только обозначив движение, и сразу остановилась. — Можно… я тут… — она достала из кармана маленькую нитку с иголкой, уже вдетую, — пуговица у тебя на форме болтается. Если оторвётся, потом искать некогда будет. Можно? Пит опустил взгляд: действительно, пуговица на груди держалась на честном слове. Он кивнул, и мать сделала всё быстро — пару точных стежков, почти на весу, не приближаясь лишний раз. Иголка щёлкнула о металл пуговицы — звук был такой бытовой и простой, что от него неожиданно стало легче дышать. Райан молчал, пока родители говорили, и вступил ровно тогда, когда пауза стала слишком плотной. — Мы все в одной смене, — сказал он. — С утра. Отец — кашеварит, мать — на раздаче и мытье. Я на перевозке и учёте. Тележки, контейнеры, списки. Тут любят, чтобы всё сходилось. Если не сошлось — ищешь не ошибку, ищешь виноватого. Он не улыбался. Не драматизировал. Просто обозначал правила игры, в которую их всех загнали. — Маршруты одни и те же, — продолжил Райан. — Кухня — склад — столовая. Коридоры… — он кивнул куда-то в сторону стены, будто видел их сквозь бетон, — каждый раз одни и те же повороты. Пропуска проверяют через раз, но лучше не надеяться. — А Грэм… — отец начал и тут же замолчал, словно примеряя слова, чтобы они не прозвучали оправданием. — Грэма сегодня не отпустили, — сказал Райан вместо него. — Ночью опять вентиляция в шестом секторе хрипела. То ли насос, то ли клапан. Его дёрнули ещё до смены. Сказали: “пока не заработает — домой не пойдёшь”. — Пришёл потом на кухню на минуту, — добавила мать. — Весь в пыли. Пахнет железом — будто в мастерской ночевал. Сказал только: “передайте Питу, что всё нормально”. И ушёл обратно. “Всё нормально” звучало здесь почти как пароль — не про комфорт, а про то, что человек ещё на ногах. Сухари лежали на столе, нитка в руках матери дрожала едва заметно — не от нервов, от усталости. Пит поймал себя на том, что цепляется за эти детали, как за точки на карте. Не прошлое. Настоящее. Где они ходят. Чем пахнут их руки. Что у них ломается — и что они чинят. Он держал лицо ровным, как учился. Но внутри, под этим ровным, что-то потихоньку становилось на место — не чувствами, а фактами. Пит слушал и молчал — молчание держалось лучше слов. Слова здесь легко могли завести не туда, а ему надо было, чтобы разговор шёл ровно, как по разметке. — Во сколько у вас смена? — спросил он отца. — Во сколько заходите? Отец ответил сразу, будто вопрос про дверь. — С пяти тридцати. Подъём в четыре сорок. В пять уже у котлов. До трёх, если повезёт. — Он криво усмехнулся. — Только почти никогда не везёт. Пит коротко кивнул. Подбородок — вниз-вверх: понял. — А идёте как? — он перевёл взгляд на Райана. — От кухни к складу — третьим или пятым? Райан не думал. — Третьим быстрее, но там чаще проверяют. Пятым спокойнее, но дальше и холоднее. Я обычно третьим. Если меня нет — значит, застрял на разгрузке. Он говорил без нажима, без интонации “смотри, как тяжело”. Просто раскладывал по полкам. Пит заметил: пока Райан говорит, мать перестаёт мять пальцами иголку — будто ей проще, когда в комнате есть порядок. — Ты сам ешь когда? — спросил Пит, и вопрос выскочил проще, чем все остальные. — Или всё на бегу? Райан чуть шевельнул губами — намёк на улыбку. — На бегу. Если выцеплю минуту — в подсобке, стоя. Если нет — вечером. — Он кивнул на сухари. — Поэтому и принесли. Мать сидела тихо. На костяшках — сухие трещинки; когда она сгибала пальцы, тонкая кожа расходилась, белела. Пит поймал себя на том, что смотрит именно на это, а не в лицо: проще. Он поднял глаза. — Ты спишь вообще? — спросил он. Слова вышли прямые, без попытки смягчить. Мать на секунду застыла — как будто её окликнули среди шума котлов. Потом выдохнула. — Сплю, — сказала она. — Когда получается. — И добавила сразу, быстро: — Я нормально. Правда. Отец бросил на неё короткий взгляд — сверил, и всё. Потом снова на Пита. — А старший у вас кто? — спросил Пит, возвращаясь к безопасному. — На блоке. Отец хмыкнул. — Начальник из Тринадцатого. Не орёт — уже спасибо. Но контроль за продуктами держит мёртвой хваткой. Перепутаешь — потом неделю объясняешься. Пит положил ладонь на край стола и чуть сжал. Холод прошёл в пальцы — простой, понятный. Он повторил про себя то, что услышал, как повторяют номера, чтобы не перепутать: пять тридцать. четыре сорок. третий коридор. пятый — холодный. сухари. И на этом — ровном, сухом — ему вдруг стало легче держать плечи опущенными. Числа успели улечься, как пыль. Разговор держался на них — ровно, безопасно. И именно поэтому было слышно, как под этой ровностью ползёт другое: время. Дэвис у двери не входил в комнату полностью, но присутствовал всем своим молчанием. Он посмотрел на маленький экран на запястье — не демонстративно, просто привычно — и сказал: — Пять минут. Мать вздрогнула — едва заметно, плечом. Пальцы у неё, ещё секунду назад спокойные, вдруг сомкнулись вокруг салфетки так, что ткань смялась. Она наклонилась вперёд, будто решилась сделать шаг, который всё время откладывала. — Пит… — начала она. В этом “Пит” было слишком много воздуха, слишком много того, что не помещается в двенадцать минут и в серую комнату. Она открыла рот, и Пит уже увидел, как сейчас из неё вырвется что-то не про смены и коридоры — что-то про него, про Капитолий, про то, чего нельзя произносить вслух, если хочешь потом спать спокойно. Райан не стал перебивать её словами. Он просто положил ладонь ей на запястье — тихо, по-семейному, но твёрдо. Не удержал силой — лишь напомнил, где они. — Мам, — сказал он спокойно. — Давай… завтра. По времени. Мать закрыла глаза на миг — потом кивнула. Один раз. Быстро. Отец откашлялся и тоже решил вернуть разговор в безопасное русло. — Ты сухари возьми, — сказал он, будто речь о мелочи. — В карман. У нас там… — он махнул рукой, — в столовой вечно все на бегу. А это — чтобы ты хоть не на пустой желудок ходил. Пит протянул руку и взял пакетик. Нитка царапнула подушечку пальца — шершаво, по-настоящему. Мать смотрела на его руку, на пакетик, как будто ей хотелось коснуться — не его, так хотя бы этого. Потом всё-таки подняла взгляд. Пит не стал говорить ничего утешительного — утешение здесь звучало бы неуместно. Он просто опустил плечи ещё чуть ниже и сказал ровно: — Я постараюсь зайти по расписанию. Райан тоже кивнул, будто закрепляя договор. — Я попробую Грэма вытащить на следующий раз, — сказал он. — Если его отпустят. Я заранее узнаю по спискам. Мать быстро, почти автоматически, расправила смятую салфетку на столе — разгладила ладонью, как разглаживают складку на простыне, чтобы не цеплялась. Отец уже собирался встать, но задержался на секунду, глядя на Пита — и в этом взгляде было не “горжусь” и не “прости”. Просто: я рядом. Дэвис снова посмотрел на запястье. Не поторопил. Но воздух в комнате стал плотнее, и каждый жест теперь стоил дороже. Пит убрал сухари в карман — туда же, где лежал камешек. Два якоря рядом. Он отметил это, как отмечают закрытую защёлку. Пять минут заканчивались. И все четверо — каждый по-своему — удержали себя так, чтобы эти пять минут не превратились в трещину. Близость здесь и правда была навыком. Райан рассказал еще немного про Грэма — и на секунду все замолчали. Отец втянул воздух носом, коротко, как перед тяжестью. — Если его опять не оставят на трубах, — сказал он спокойно. Не жалуясь, не оправдываясь. — Он бы пришёл. Ему… — он запнулся, потом махнул рукой, как будто слово было лишним. — Ему надо. Мать кивнула — не “да”, а “попробуем”. Пальцы, привыкшие к делу, сами подтянули к себе пустую салфетку, разгладили складку. — Мы можем через кухню что-нибудь тебе доставать… — она начала и тут же проверила Пита взглядом: не перебор? — Не всегда. Но иногда. Что-нибудь простое. — Она шевельнула пальцами, показывая размер. — Пакетик. Или нитку с иголкой, чтобы была запасная. Отец подхватил её мысль в своей прямолинейной манере: — Там разное бывает. Ничего такого. Но полезное. Ты скажи только — кому из наших. Чтобы не таскать через чужих. Он кивнул — медленно, без лишних слов. — Мы сможем встречаться как сегодня, — сказал он. — По графику. Если мне разрешат – я и к вам зайду. Райан подтвердил коротко: — Я узнаю заранее. Если Грэму дадут окно — приведу. Если нет — значит, в следующий раз. Мать хотела сказать ещё — видно было по тому, как раскрылись губы, как дрогнул подбородок. Но она закрыла это движение, будто застегнула пуговицу. Вместо слов она аккуратно сложила салфетку пополам и оставила на столе — маленький белёсый квадратик, след её рук. Пит посмотрел на салфетку. Потом поднял глаза на них. — Тогда… — сказал он негромко и замолчал на полуслове, подбирая самое простое. — Тогда увидимся. Отец кивнул. Райан кивнул. Мать тоже — быстро, почти незаметно. Дэвис у двери поднял глаза на экран на запястье. — Время. Одно слово — и в комнате сразу стало теснее. Отец встал первым. Стул отодвинулся тихо: он сделал всё так, будто боялся разбудить кого-то за стеной. Райан оттолкнулся от стены и подошёл ближе, но остановился там, где уже не нужно было объяснять — почему так. Мать поднялась последней и на миг замерла, не зная, куда девать руки. Пит тоже встал. Пакетик с сухарями в кармане давил плотной тёплой тяжестью; глубже, под пальцами, был камешек — холодный. Он машинально проверил их обоих, как проверяют застёжку. Он посмотрел на отца и кивнул. Отец ответил тем же. Райан сделал полшага к выходу. — Держись, — сказал он тихо. Пит хотел что-то ответить — и не стал. Он просто кивнул и Райану. Мать шагнула, остановилась. Глаза у неё блестели — не слезами, усталостью, от которой вечно щиплет под веками. Она подняла руку и тут же опустила, будто боялась ошибиться. Пит подошёл сам — немного, ровно настолько, чтобы не тянуть её на себя и не отталкивать. — Можно, — сказал он негромко. Слово вышло глухо, неровно, как давно забытое. Мать коснулась его щеки кончиками пальцев. Едва-едва. Не задержалась, не погладила — прикоснулась и сразу убрала руку. Пит не отстранился. Просто стоял, пока воздух не вернулся в лёгкие ровным ходом. Дэвис открыл дверь шире. На пороге уже тянуло коридорным холодом. — До встречи, — сказал отец. Мать только кивнула — быстро. Пит снял со стола сложенную салфетку. Аккуратно убрал в карман — отдельно, чтобы не смять. Ткань пахла мылом и кухней: не праздником, не “домом”, а сменой, водой, горячим металлом. Он вышел первым. Дверь закрылась мягко, без хлопка. В коридоре гул вентиляции сразу стал громче. Холод значит — реальность. Пит шагал вперёд, и за спиной уже не было голосов. Только карман — с сухарями и салфеткой — и в голове короткие, цепкие вещи, которые можно повторить, чтобы не расползлись: третий коридор. подъём — в четыре сорок. смена — в пять. И “увидимся”. *** Вечером Хэймитч нашёл его в столовой. Пит сидел один за дальним столом и механически ел безвкусную кашу — основу рациона Тринадцатого. — Слышал, ты теперь инструктор, — сказал Хэймитч, усаживаясь напротив с подносом, на котором была та же каша. — Быстрая карьера. Вчера — опасный псих в стеклянной коробке. Сегодня — учитель элитного спецназа. Интересно, что будет завтра. — Ты же этого хотел. Ты и Коин. — Коин хотела оружие, которое можно направить на врага. — Хэймитч достал фляжку и сделал глоток. — Я хотел, чтобы ты нашёл цель. Что-то кроме борьбы с собственной головой. Что-то, что держит на плаву. Пит отложил ложку. — И как, нашёл? — Это ты мне скажи. Пит думал. Последние дни слились в один поток: сеансы с Аврелией по утрам, встреча с Китнисс, спарринг с Грегором, первая тренировка с группой. Он двигался вперёд, делал что-то, добивался чего-то — но к чему именно идёт, пока не знал. — Я чувствую себя полезным, — сказал он наконец. — Впервые за долгое время. Когда я учу их и вижу, что они понимают, начинают двигаться иначе… это помогает. — Помогает с чем? — Не думать о белой комнате. — Пит посмотрел на свои руки. — Когда есть конкретная задача — нет места для всего остального. Для триггеров, для страха, для тьмы. Хэймитч кивнул — просто принимая. — Работает. Пока работает. Но рано или поздно тебе придётся разобраться со всем остальным. С тем, что они сделали. И с ней. — Я знаю. — Она знает о тебе больше, чем ты думаешь, — сказал Хэймитч и наклонился ближе. — Китнисс увидела, на что ты способен. Она больше не может притворяться, что ты — просто мальчик с хлебом. — И что она думает теперь? — Не знаю. Но ей нужно время, чтобы переварить. Так же, как тебе — время переварить хайджекинг. — Хэймитч встал. — Вы оба меняетесь, парень. Вопрос в том, сможете ли вы измениться вместе — найти друг друга заново, — или разойдётесь в разные стороны и потеряетесь. Он ушёл, оставив Пита с остывшей кашей и мыслями, которые не давали покоя. *** У автора есть бусти, https://boosty.to/stonegriffin - там уже доступна вся книга. Это никак не коснется вас здесь - я слово свое держу (уже не первую книгу, между прочим), обновления будут регулярными, книга будет выложена полностью. Всем добра, и пусть удача всегда будет с вами : )