Голодные игры: Призрак

Глава 11 Полигон зала номер три напоминал недостроенный город, отлитый из серого дерева и бетона. Узкие коридоры из фанерных щитов, повороты под прямым углом, дверные проёмы без дверей, тупики, где по всем правилам должна была скрываться засада. Щиты были привинчены, подперты, кое-где перекошены, жёлтая разметка местами облезла, местами, наоборот, казалась слишком свежей — как будто кто-то вчера вечером в спешке дорисовывал линии. Возникало странное ощущение: мир здесь держится не на фундаменте, а на гвоздях, скотче и упрямой дисциплине, которая не позволяет ему развалиться. Пахло пылью, металлом и тем особым запахом застоявшегося воздуха, которым дышат только подземелья. Звук в таких помещениях всегда живёт отдельно: шаги отражаются от стен, прилипают к потолку, возвращаются с задержкой, будто зал сам проверяет, кто в нём движется и как. Пит стоял у входа, опершись плечом о стойку с маркировочными фишками, и перекатывал в пальцах короткий маркер. Привычное движение успокаивало. Пятеро бойцов из «Молота» стояли перед ним неровной линией, и он смотрел на них так, как смотрят на набор инструментов перед работой: прикидывая, что же выдержит нагрузку, а что треснет в самый неподходящий момент. Лин — в своей обычной собранности: карман куртки чуть оттопырен планшетом, подбородок упрямо поднят, глаза живут отдельно от лица и замечают, кажется, всё сразу. Нова — молчаливая, на полшага сзади остальных, будто так удобнее охватить взглядом весь зал сразу, а не только инструктора. На щеке — бледный, давний шрам, от которого она не отворачивалась и не пыталась спрятать. Карсон и Вебер — оба с одинаковым выражением: вежливое недоверие. Такое лицо бывает у людей, которые считают происходящее сомнительным, но слишком привыкли к приказам, чтобы спорить вслух. Рейк — самый молодой, светится нетерпением, плечи чуть подрагивают, словно он уже стартовал в голове и теперь вынужден ждать, пока тело догонит. По ту сторону жёлтой разметки, прислонившись к массивной бетонной колонне, стояла ещё одна фигура, к группе формально не относящаяся. Джоанна Мейсон лениво жевала яблоко. Взгляд — внимательный, насмешливый, с тем оттенком ожидания, с каким люди приходят не на спектакль, а на репетицию в надежде увидеть, как кто-то громко и эффектно сорвётся. Одну ногу она упёрла в колонну, свободную руку засунула в карман, откусывала маленькие, аккуратные кусочки и смотрела не столько на людей, сколько на то, как они поведут себя в этом фанерном лабиринте. — Напоминаю, — сказал Пит. Голос прозвучал ровно, без «командной» резкости и без мягкости. — Это не бой. Не соревнование, мы тут не выясняем, кто сильнее. Это просто проход через заданный маршрут. Он приподнял маркер. — Участок небольшой: коридор, поворот, дверной проём, пересечение. Ваша задача — оказаться у выхода прежде, чем я вас услышу. Если услышу — вы условно мертвы. Всё ясно? — Ясно, — синхронно отозвались Карсон и Вебер. Рейк откликнулся чуть позже, словно по старой школьной привычке сперва потянулся поднять невидимую руку. Лин кивнула, не сменив выражения лица. Нова вообще не шевельнулась, только взгляд у неё чуть сузился — это Пит тоже заметил. Джоанна громко – явно нарочно – откусила яблоко. Хруст разнёсся по залу слишком отчётливо — не щёлкнул и исчез, а прокатился по фанере и бетону, вернулся с запозданием, как чужой шаг в пустом коридоре. Пит не повернул головы, но увидел, как у Рейка на мгновение поднялись плечи и тут же опали: тело дёрнулось и спрятало это движение, будто ему стало стыдно. Он медленно перекатил в пальцах маркер и сухо щёлкнул колпачком. Звук вышел короткий, почти ничтожный — и всё равно эхо повело себя по-разному: здесь он утонул, там зазвенел тонкой ниткой и пополз вдоль «улицы» из фанерных стен. Пит слушал, как звук отдается в этом в помещении. Где фанера дребезжит от любого касания, где бетон глотает шаг, где щель под проёмом вытягивает шорох и несёт его дальше. Внутри само собой сложилось: вот здесь будет сложный участок, вот здесь можно пройти беззвучно, а вот тут любой ремень выдаст тебя как звонкая монета. Джоанна откусила ещё раз — уже тише, с тем же намерением: проверить, дёрнется ли он. Пит не дёрнулся – знал, что она провоцирует его на реакцию. Зато отметил про себя, что если кто-то решит идти под прикрытием издаваемых ею звуков, зал всё равно сдаст — не громкостью, а тем самым рисунком, по которому звук расползается. Он поднял взгляд на пятерых. Без вызова — просто внимательно, как мастер перед началом работы. — По одному, — сказал он. — Интервал пять секунд. Как и ожидалось, первым шагнул Рейк. Казалось, он видит перед собой не фанерные щиты, а живые стены, готовые ухватить за горло. Первые шаги были удивительно аккуратными. Пит даже отложил где-то на краю сознания: думал бы он так же хорошо, как старается… На третьем шаге длинный, плохо подбитый ремень задел выступ фанеры. Звеньк. Лёгкий удар металла о дерево раскатился эхом, как будто кто-то брякнул железкой в пустой цистерне. Эхо не просто вернуло звук — оно раскатало его по залу: здесь тонко звякнуло, там глухо откликнулось, а дальше звон потянулся вдоль «улицы» длинным хвостом. Пит сразу понял, где это случилось: в той части коридора фанера дребезжала особым образом, выдавая себя. Он перекатил маркер между пальцами, будто нащупывал правильную интонацию — ровную, без злости. Вслух он не произнёс ни умной фразы, ни снисходительного «учись». Пит оставил ошибку как есть: она уже произошла, уже сказала всё нужное сама за себя. Он выдержал короткую паузу и поднял руку с маркером — просто фиксируя. — Мёртв, — сказал он тихо. Рейк застыл. Лицо пошло пятнами, но он решил продолжать. Расстроившись от столь банальной ошибки, он начал двигаться ещё медленнее и осторожнее, и от этого стал только громче: подошвы прилипали к покрытию и с тихим, но неприятным чпок отлипали от резины. — Это он так осваивает язык обуви, — задумчиво произнесла Джоанна, даже не меняя позы. — Очень авангардно. Звуковая инсталляция «Я не умею ходить тихо». Рейк дёрнулся, словно слова и были выстрелом. Попытался «исправиться» — дёрнул плечом, и карабин разгрузки щёлкнул о металлическую пряжку. Тинь. На этот раз Пит позволил себе закрыть глаза — на мгновение, как человек, который моргает от яркого света. — Дважды мёртв, — спокойно сказал он. — Это, кстати, надо суметь. Рейк смотрел на него так, будто ждал не следующей команды, а приговора. — На выход, — произнёс Пит всё тем же ровным голосом. — Приводишь снаряжение в порядок. Ещё раз проверяешь, что болтается, что звенит. Лишнее — снимаешь. Потом возвращаешься. Рейк кивнул слишком часто, едва не закивав, и поспешил прочь. На полпути вспомнил про суть тренировки и перешёл на странный, осторожный шаг, будто наступал не на резинку, а на тонкий лёд. — Если он так и будет ходить, — негромко сказала Джоанна, провожая его взглядом, — то до конца войны умрёт от стыда, а не от пули. Следующим вышел Карсон. Он держался увереннее. Шёл низко, мягко, колени пружинят, плечи расслаблены, дыхание приглушено. В нём сразу чувствовался человек, уже не раз проходивший через тренировки, где ошибка может дорого стоить. Пит едва успел подумать: ну хоть один взрослый… И в эту секунду Карсон глубоко вдохнул — просто, по-человечески, решив набрать побольше воздуха. В замкнутом коридоре этот вдох прозвучал как работающий насос. Рука с маркером снова поднялась. — Мёртв, — сказал Пит. Карсон остановился, обернулся. В глазах — искреннее недоумение. — Я же… просто вдохнул. — Вот именно, — ответил Пит. — Когда рядом с вами сидит человек, который ждёт малейшего повода нажать на курок, ваш вдох для него как выстрел. Карсон сжал зубы, кивнул и пошёл дальше. На третьем шаге его колено едва заметно задело фанеру. Тук. — Очень душевное приветствие, — оценила Джоанна, откусив яблоко. — Карсон знакомится со стеной. Стена, наверное, рада, с ней давно никто так не разговаривал. Третьим шагнул Вебер. И проиграл в самом начале: шнурок, плохо затянутый, попал под подошву, он инстинктивно дёрнул ногой, по пути ударив плечом в щит. Фанера глухо дрогнула, откликнулась по всей конструкции. Пит не сказал «мёртв» сразу. Просто посмотрел. Долго, спокойно, без раздражения. От этого спокойствия Вебер побледнел сильнее, чем побледнел бы от окрика. — Вебер, — наконец произнёс Пит. — Сейчас вы не в коридоре. Вы в собственной голове. Заняты тем, что изо всех сил стараетесь не ошибиться. Это надёжный способ ошибиться по-настоящему. Вебер сглотнул, кивнул, попытался ещё раз… и снова задел щит. Джоанна тихо фыркнула, спрятав смешок в следующем укусе яблока. Четвёртой пошла Лин. С ней атмосфера действительно изменилась. Не было никакого волшебства — просто хорошо владела своим телом. Она не пыталась идти «идеально», не тянулась к демонстративной лёгкости. Она просто делала то, что ей сказали: убрала дыхание, подтянула ремни, шагала в такт собственному сердцу, а не чужим ожиданиям. Её шаги почти не звучали. Снаряжение молчало. В узком проёме она сама собой поворачивалась так, чтобы не цеплять стенки. Пит, не отрываясь, следил за ней краем глаза и впервые за утро почувствовал: по крайней мере хоть кто-то его слышит. Лин почти дошла до пересечения коридоров, и в этот момент планшет, лежавший в кармане, чуть сдвинулся и уголком корпуса мягко стукнул о металлическую пряжку. Тук-ток. Звук был тихим, но в тишине зала отозвался отчётливо. Маркер поднялся сам собой. Лин остановилась без подсказки. Не стала ни оправдываться, ни спорить. Достала планшет, сжала его ладонью, словно улику, наклонилась и осторожно положила на пол у стартовой линии. Вернулась на исходную. Пит не стал произносить «мёртва». Лишь чуть заметно кивнул. Для неё это значило больше. Нова двигалась последней. Она шла не так чисто, как Лин, но в каждом её шаге чувствовался опыт тех мест, где за ошибку платят не записью в журнале, а жизнью. Она не подкрадывалась нарочито, не кралась театрально, не разыгрывала сцену — просто двигалась так, чтобы не дать миру лишнего повода заметить её. Никаких лишних жестов, никакой суеты. Она прошла весь участок без единого явного звука. Пит выждал пару секунд — дал тишине осесть, чтобы слышно стало, как на вдохе шуршит ткань и где-то в дальнем углу щёлкает металл о металл. И пока они стояли, ассистенты уже скользнули по краю полигона: без суеты, без переглядываний. Один щит подняли и переставили чуть в сторону — всего на полметра, — но этого хватило: «улица» сломалась, привычный просвет исчез, угол из уже привычно-знакомого вновь стал чужим. Наверху «красная команда» тоже шевельнулась: силуэты разошлись, сменили точки, забрали новые углы, чтобы учиться вместе с ними, а не изображать мишени. Пит не предупредил участников о смене декораций — и это было правильно. На объекте никто не скажет, что коридор стал другим, и не даст времени привыкнуть. Он посмотрел на них внимательно, без вызова, как на тех, кого ещё можно удержать от этой привычки. И только после паузы сказал ровно, будто ставил печать: — Ещё раз. Нова только кивнула. Во второй раз стала ещё тише, будто её тело вспомнило старые навыки и просто заняло своё место. Джоанна доела яблоко, косточку аккуратно убрала в карман — бросить на пол рука не поднялась, не здесь, где каждую мелочь видят и запоминают. Хлопнула ладонью по колонне. — Ну что, подведём итоги, — сказала она. — Одна сова с планшетом-убийцей, один щенок с ремнём, мечтающим о самоубийстве, два крепких мужика, которые дышат так, будто хотят этим дыханием кого-то задушить, и девочка со шрамом, которая, кажется, единственная поняла, что это не конкурс ниндзя-любителей. Чудесно. Аж гордость берёт, почти как у Сноу от собственной благотворительности. Карсон метнул в неё тяжёлый взгляд, в котором явно рождалась какая-то резкость, но сдержался. Пит провёл пальцами по переносице. Не от усталости — от напряжения, похожего на попытку выровнять стол, у которого снова и снова отваливается ножка. — Запоминайте, — сказал он, оглядывая их. — Всё, что болтается, всё, что звенит, всё, что скрипит, — ваш противник. Воздух в лёгких — тоже, если вы о нём не думаете. Мысль «я должен быть идеальным» — третья угроза. Ошибаться будете все. Важно одно: чтобы каждый следующий промах звучал тише предыдущего. Он перевёл взгляд на Рейка, который уже успел вернуться — ремень подтянут, взгляд виноватый, но упрямый. — Ещё круг, — сказал Пит. Рейк кивнул с тем видом, с каким люди принимают предложение «исправить всё». Стартовал почти идеально: один шаг, второй — без малейшего звука. На третьем шаге его лицо перекосилось, он попытался сдержаться… и всё равно чихнул. Чих получился небольшим, сдержанным, но в мёртвой тишине зала прозвучал как хлопок в ладоши в пустом храме. Тишина треснула. Джоанна коротко расхохоталась — без радости, как зритель, дождавшийся предсказуемой развязки: — Погиб от аллергии, — констатировала она. — Это уже не позор, скорее, это весьма изобретательно. Тайное проникновение, сорвавшееся из-за пыли в носу, — Панем должен оценить такое чувство юмора. Рейк стал красным до самых ушей. Пит снова закрыл глаза, вдохнул, выдохнул, открыл. — Хорошо, — произнёс он. Голос оставался ровным, но внутри звенело натянутое, как струна, напряжение. На этом «хорошо» у него дёрнулось веко. Незаметно для большинства, но он чувствовал, как тело всё равно выдаёт то, что сознание пытается спрятать. Он уже собирался дать очередную команду, когда завыла сирена. Не тренировочный сигнал, к которому все давно привыкли, а настоящий — резкий, металлический, с таким тембром, что где-то в глубине костей начинало звенеть. Ламповые панели под потолком мигнули. Вдалеке щёлкнули замки. Громкая связь перекрыла вой: — Всему командному составу. Немедленно в командный центр. Повторяю: немедленно в командный центр. Пит на миг застыл. На секунду мир снова попытался сузиться до старых образов: капитолийские сирены, белый свет, шипение открывающейся двери, запах хлорки и лекарства. Он досчитал до четырёх на вдохе, до шести — на выдохе. — Стоп, — сказал он. — На сегодня закончили. Джоанна отлипла от колонны так, словно сирена позвала лично её. Шла рядом с ним молча, без шуток — в такие моменты даже ей было нечего добавить. У выхода из зала Пит заметил сержанта Коула. Тот стоял у дверей, как часовой, и смотрел прямо на него. Не осуждая и не хваля — просто отмечая, как этот парень ведёт себя при тревоге. Пит выдержал взгляд, кивнул едва заметно и только потом повернулся к коридору. *** Командный центр жил своей, особой жизнью. Здесь шум был не как в тренажёрном зале, где гремит металл и хрипят тренажёры, — здесь он собирался из голосов и машинных звуков в плотный слой, через который каждому слову приходилось пробиваться. Голографический стол в центре светился холодным голубым светом. По его поверхности скользили линии маршрутов, мигали метки. Люди вокруг стола двигались быстро, но не хаотично: кто-то диктовал данные, кто-то печатал, кто-то, наоборот, стоял, упершись кулаками в край панели, и вслушивался. Пит вошёл туда вместе с Хэймитчем. Тот появился, как обычно, будто вырос прямо из пола: та же потёртая куртка, та же усталость в глазах, за которой пряталось нечто гораздо более острое. — Похоже, факультатив по тихой ходьбе на сегодня закрыт, Пит, — пробормотал он, наклоняясь к нему. — Это не факультатив, — отозвался Пит. — Конечно, — хмыкнул Хэймитч. — Это закрытый орден тихушников. Вступление по приглашениям, выход — в гробовом молчании. Сирена к этому моменту уже замолчала, но легче не стало. На одном из экранов красным пульсировала метка. Несколько офицеров переговаривались короткими фразами, кто-то пытался на ходу согласовать какие-то цифры. Плутарх Хэвенсби стоял чуть поодаль, опираясь пальцами на край стола. Лицо у него было непривычно серьёзным: ни тени привычной улыбки, только напряжённая задумчивость, как у человека, который одновременно пытается удержать в голове карту и план. — Отряд «451», — услышал Пит у себя за спиной. Кто-то докладывал вслух. — Потеря связи, — добавил другой голос. — Отряд под командованием Боггса. Имя прозвучало коротко и тяжело. Боггс был для Пита не «фигура» и не «подразделение», а человек, который в этом бетонном муравейнике обладал здравым смыслом. Мысль о том, что он пропал, провалилась внутрь, как камень в шахту. — Третий дистрикт, — донеслось от пульта. — Окно связи закрыто уже три часа. — Три часа? — переспросил кто-то. — Они должны были выйти на связь через двадцать минут после отметки. Воздух в зале словно сгустился. В таких помещениях страх пахнет одинаково: потом, электричеством и горячим железом. — Может, Пит, скажешь, насколько всё плохо, или оставим очевидное без слов? — тихо спросил Хэймитч. Пит не ответил. Они оба и так знали. Через пару минут их позвали в соседнюю комнату, к «узкому кругу» командования. Совещательная комната была меньше, чем главный зал, но давление в ней ощущалось сильнее. Тут собрались только те, кто принимал решения, и их ближайшие помощники. Альма Коин стояла у карты, руки сцеплены за спиной. Её лицо казалось высеченным из камня: даже мышцы вокруг рта не дрогнули, когда они вошли. Только глаза выдавали, что внутри идёт непрекращающийся счёт: ресурсы, риски, возможные ходы. Майор Торв занял привычное место немного в стороне, как человек, которому важнее видеть общую картину, чем стоять в центре. Плутарх стоял ближе к столу, подрагивая пальцами, будто ему не хватало сигареты или карандаша. Хэймитч опёрся спиной о стену у двери, будто заранее примерял её на роль спинки стула. Грегор — широкоплечий, тяжёлый — держался так, словно это снова ковёр, а вокруг публика. Пит остался у входа рядом с Хэймитчем. Так проще: меньше открытого пространства, меньше взглядов в спину. Коин не тратила времени на вводные. — Отряд «451» вошёл в Третий через канал «Техник» в 02:10, — сказала она. Голос ровный, официальный. — Последний подтверждённый сигнал — 02:34. После этого — полная тишина. Спутниковое окно связи закрыто. Наземные ретрансляторы не отвечают. — Их отрезали, — сразу бросил Грегор. — Засада. Надо поднимать «Молот» и выжигать сектор к чертям. — «Выжечь сектор», — без тени эмоции повторила Коин. — В Третьем. Там наши склады. Там наша сеть. Там люди, которые рискуют жизнями ради нас. И Третий так просто не отбить, мы ещё не готовы к полномасштабному противостоянию силам миротворцев, не там. Нам нужно признать потери и жить дальше. — «Признать потери», — Плутарх поднял глаза. — Боггс — не строка в отчёте, Альма. Он ценен, как винтик в часах. Выдерни его — и всё, что держалось на нём, поедет. — Вы драматизируете, Хэвенсби, — холодно отрезал Торв. — Это война. — Это война, — спокойно подтвердила Коин, словно подписывала документ. — А война — это прежде всего дисциплина. И скорее всего, это ловушка для любого отряда спасения. — А если это не ловушка? — снова заговорил Торв. Голос у него был негромким, но после его слов в комнате стало тише. — Если Боггс жив и сидит сейчас в каком-нибудь подвале, в десяти минутах от нашего радиуса охвата? — Значит, мы его потеряем, — сказала Коин тем же тоном, каким люди произносят «таковы правила». Хэймитч усмехнулся, но в усмешке не было веселья: — Блестяще, — сказал он. — «Значит, потеряем». Альма, ты иногда говоришь о людях так, будто смотришь на склад с картошкой. Проще выбросить мешок, чем перебирать. — Если бы люди были мешками с картошкой, мы бы давно выиграли, — ровно ответила Коин. — Но люди — это эмоции. А эмоции — утечки. — Особенно когда эти эмоции зовут Боггсом, — вполголоса заметил Хэймитч. — И мы делаем вид, что нам всё равно. Грегор сделал шаг вперёд, нависнув над столом: — Хватит. Надо действовать, а не обсуждать. Отправьте меня. Я возьму несколько ховеркрафтов со штурмовиками, зайду с двух направлений, вытащу, кого надо, и раздавлю всех, кто помешает. — А если связь пропала не из-за засады? — резко вмешался Плутарх, ткнув пальцем в карту. — Если это технический сбой? Перехват канала? Если их не уничтожили, а просто отрезали? — Тем более надо идти, — отрезал Грегор. — А не сидеть и рассуждать. — Вы предлагаете шумную операцию там, где каждый лишний звук — сигнал, — спокойно сказала Коин. — Мы не знаем, сколько там людей Капитолия. Не знаем, ловушка это или нет. Ваша уверенность может стоить нам всего. — А вы предлагаете сидеть и считать минуты до похорон? — бросил Грегор. Голоса в комнате ожили: короткие реплики, перебивки, резкие вдохи. Люди спорили так, будто боялись замолчать и услышать в тишине одну простую мысль: никто не знает, что происходит. Пит молчал. Он смотрел на светящуюся карту как на схему механизма. Время входа. Время тишины в эфире. Запланированный маршрут. Вся эта логика была холодной и не зависела от того, жалеет ли кто-то отряд «451» или ему плевать на них. Хэймитч заметил, как изменилось его лицо, и наклонился: — Ты сейчас, Пит, в страшную минуту решаешь стать полезным? — тихо спросил он. — Имей в виду: полезных здесь заставляют много работать. Ответа он не дождался. Пит просто шагнул ближе к столу. Спорящие голоса по инерции ещё продолжали звучать, но постепенно стихли. Кто-то из старших повернулся, кто-то просто уловил краем глаза движение. Пит взял стилус. Взял привычно, как берут карандаш перед тем, как что-то начертить. — Последняя точка связи? — спросил он. Голос звучал спокойно, сухо, словно он зачитывал строку из технического отчёта. Коин чуть повернула к нему голову: — 02:34. Здесь. Сектор на карте вспыхнул ярче. Пит кивнул, провёл стилусом линию по маршруту. — Маршрут прямой, — сказал он. — Слишком прямой для скрытной работы. Прямой ход используют, когда важна скорость, а не тишина. Связь оборвалась через двадцать четыре минуты. Это значит, что их либо остановили, либо они были вынуждены остановиться сами. — Их остановили, — буркнул Грегор. Пит не отреагировал. — Если их остановили и не уничтожили сразу, — продолжил он, — значит, их пытаются взять живыми, а не уничтожить. Заложники нужны как рычаг. И как источник информации. Плутарх чуть приподнял брови — коротко, но явно «слушаю дальше». — И что вы предлагаете? — спросил он. Пит увеличил участок Третьего. На карте проступили дополнительные линии — старые коммуникации, техкоридоры, пустые шахты. — В Третьем полно пустот, — сказал он. — Старые трассы, технические тоннели. Они опасны, местами завалены, но именно поэтому туда реже суются. Если ввести туда целый отряд «Молота», шума будет много. Он на миг замолчал, проверяя в уме последовательность действий. — Нужна группа из четырёх, максимум пяти человек, — продолжил он. — Лёгкое снаряжение. Никакой тяжёлой брони, никакой привычной «гремучей» экипировки. По дороге — ни одного радиосообщения. Вход через старый сервисный тоннель «Север-12». — Он отметил на карте место. — Он не на основной линии, его давно не используют для официальных задач. Оттуда до вероятной точки задержания — около пятнадцати минут по техкоридорам. Метки зажглись цепочкой. Комната затихла; слышно было, как кто-то неловко придвинул стул и задел ножкой пол. — С «заглушкой» каналов связи можно не бороться напрямую, — сказал Пит. — Можно дать им повод открыть канал им самим. — Вы только что говорили «никакого шума», — не выдержал Грегор. Пит впервые посмотрел ему прямо в глаза. Взгляд был сухим, без попытки продавить. — Шум бывает разный, — сказал он. — Настоящий бой — это шум, который невозможно спрятать. Нам нужен контролируемый шум. Например, перегрузка генератора на участке «Юг-3». Настоящей аварии там не будет, только имитация. Но дежурная смена в Третьем не может игнорировать риск взрыва. Они попытаются проверить, что происходит. Для этого откроют локальные каналы. Наши будут слушать. Пары секунд хватит, чтобы вычислить направление, откуда Боггс выйдет на связь. Плутарх глубоко вдохнул, удерживая вопрос. — Пока они заняты «аварией», — продолжал Пит, — группа успевает подойти к точке. Если отряд «451» жив — мы выходим на них и забираем тем же путём. Если их уже нет — группа уходит. Без контакта. Он провёл ещё одну линию, обозначая отход. — Главный критерий успеха: ни одного выстрела до крайней необходимости. Любой бой в этом секторе — это потраченное время и поднятый шум, а значит — провал. Он замолчал. Тишина на этот раз была плотной и деловой. Не восхищение и не сопротивление — людям нужно было несколько секунд, чтобы примерить схему к реальности и осознать шансы на успех. Грегор приоткрыл рот, словно хотел усмехнуться, но так и не нашёл, к чему прицепиться. Коин смотрела на Пита, как на технику, в которой вдруг обнаружился новый режим работы. — Вы понимаете, — медленно сказала она, — что такой план несёт в себе серьёзные риски? — Понимаю, — ответил Пит. — И ещё — что в группу, которая пойдёт по этим тоннелям, придётся набирать добровольцев? — добавил Торв. Пит кивнул: — Группа должна быть очень скрытной. И уметь отступить скрытно, даже если будет очень хотеться вступить в бой. Это куда труднее, чем просто воевать. Хэймитч, до этого молча слушавший, усмехнулся и вскинул бровь: — Слышали? — обратился он к комнате. — Пит только что назвал ваш любимый героизм разновидностью глупости. И, знаете, он ни на грамм не ошибся. Коин не отреагировала на его замечание. — Хорошо, — сказала она наконец. — Я даю согласие на операцию, но есть нюансы, которые необходимо учесть. Она чуть сдвинула плечами, словно сбрасывала лишнюю эмоцию, и заговорила протокольным тоном: — Первое. Никаких «вторых волн» и «выбивания» сектора. Если группа попадает в окружение и не выходит, мы не отправляем на их спасение ни единого солдата. Мы закрываем направление – и больше никаких потерь. Никаких эмоциональных и опрометчивых решений. Провал означает билет в один конец. Плутарх дёрнулся, но промолчал. — Второе, — продолжила Коин. — В вашем распоряжении будет один ресурс: наш единственный стелс-ховеркрафт. Он доставит группу к тоннелю «Север-12» и заберёт оттуда же. У него минимальный шум и тепловой след. Если вы не выйдете в точку эвакуации к назначенному времени, корабль возвращаться не будет. Рисковать этим судном мы не можем. Она перевела взгляд на Хэймитча: — Формальная ответственность ложится на вас. Вы — куратор группы. Если что-то пойдёт не так, это ваши решения и ваша подпись под планом. Брови у Хэймитча полезли вверх, почти до линии волос. — Вот оно как, — сказал он. — Значит, я у тебя теперь ещё и штатный фильтр для грязной совести. Очень лестно, Альма. — Я спрашиваю вас ещё раз, — уточнила Коин, — вы согласны? Хэймитч посмотрел на Пита. Взгляд был трезвее, чем все его шутки: мы уже стоим на этой дорожке, Пит, назад не повернуть. Пит кивнул. — Да, — сказал Хэймитч. — Согласен, пропади вы все пропадом. — Тогда действуйте, — ответила Коин. — Время пошло. *** Коридор за дверью казался длиннее обычного. Воздух был тот же, бетон тот же, но после карты с красными метками и чужих голосов всё вокруг ощущалось чужим, как декорация, которую вот-вот переставят. Первые несколько шагов они шли молча. Хэймитч убрал руки в карманы, чуть сутулился, но Пит давно научился различать: это не только усталость, это ещё и сосредоточенность. — Ты только что сделал то, чего я от тебя, честно говоря, не ждал, Пит, — произнёс он наконец. — Что именно? — Пит не замедлил шага. — Заставил их слушать, — сказал Хэймитч. — Это здесь расценивают не как достоинство, а как угрозу. Теперь они будут искать, за что тебя можно снова привязать к поводку. Чтобы им не стало страшно от того, что ты умеешь думать самостоятельно. — Моё слабое место и так у них на виду, — спокойно ответил Пит. Хэймитч усмехнулся краем рта: — Знаю. Просто не говори этого вслух. Пусть продолжают верить, что сами до всего доходят. Они дошли до развилки. — Кого возьмёшь? — спросил Хэймитч уже более деловым тоном. Пит остановился. Не от сомнений — от понимания того, что это тот момент, когда сухая схема начинает обрастать человеческими именами. — Лин, — сказал он. — Она понимает, что такое скрытность, и внимательна к деталям. А еще – она, как я понял, шарит в технике. — Ясно, — кивнул Хэймитч. — Умеет держать рот закрытым, когда надо, и глаза открытыми, когда не надо. — Нова, — продолжил Пит. — По косвенным признакам я понял, что у нее уже есть некоторый опыт, который нам будет нужен. — Тут тоже согласен, — вздохнул Хэймитч. — У неё взгляд человека, который однажды уже похоронил себя и с тех пор просто вычёркивает задачи из списка. Пит помедлил совсем немного. Хэймитч уловил паузу. — И? — мягко поддел он. — Рейк, — сказал Пит. Хэймитч остановился резко, как будто врезался в невидимую стену: — Убей меня, но я думал, ты сейчас назовёшь кого угодно, только не его. — Он учится, — спокойно ответил Пит. — И он слушает. Он не будет спорить и не полезет первым, чтобы доказать, какой он герой. Он будет держаться за инструкции, потому что ему страшно. Такой страх полезен. Хэймитч какое-то время молча смотрел на него. — Ты сейчас говорил так, словно этот страх тебе самому давно знаком, — наконец произнёс он. — Ладно. И не говори потом, что я тебя не предупреждал. — Примем к сведению, — кивнул Пит. — Четвёртый? — не отставал Хэймитч. — Или ты решил, что втроём справитесь? — Нет, — сказал Пит и перевёл взгляд в конец коридора. Там как раз показалась знакомая фигура. Короткие волосы, лёгкая чуть насмешливая походка человека, который никогда ни у кого не спрашивает разрешения. Джоанна приближалась, жуя что-то. Заметив их, она остановилась в двух шагах, будто это место было ей заранее предназначено. — Ну что, — сказала она вместо приветствия. — Уже успели назначить вас ответственными за чужую гибель? Поздравляю, кексик, — она чуть кивнула Питу, — это очень взрослая ступень развития личности. — Мы как раз решаем, кто пойдёт вытаскивать Боггса, — сказал Хэймитч, криво усмехнувшись. — Ты не желаешь… — Не желаю, — перебила она. — Я хочу сидеть и смотреть, как вы все делаете глупости. Это безопаснее и куда занимательнее. Пит посмотрел на неё прямо: — Ты умеешь ходить тихо. А еще – я доверяю тебе больше, чем другим. Джоанна прищурилась: — Осторожнее, кексик. Ещё немного — и это можно будет принять за комплимент. От комплиментов у меня подкашиваются коленки. — Это просто констатация факта, — спокойно ответил Пит. — Ты умеешь держать себя в руках, когда это правда нужно. И умеешь говорить так, что человек перестаёт паниковать, даже если ему очень плохо. Она чуть дёрнулась, почти незаметно. Не от удовольствия — от того, что попадание оказалось слишком точным. — Значит, ты не только дерёшься, но ещё и психологом подрабатываешь, — протянула она. — Неприятная комбинация. — Я против, — сообщил Хэймитч, поднимая руку. — Официально. При свидетелях. Коин нам только что объявила операцию «без права на спасение», а ты, Пит, хочешь взять с собой самый непредсказуемый кусок… характера во всём Тринадцатом. — Именно поэтому я и хочу её взять, — повторил Пит. — Объясни, — попросил Хэймитч. Без язвительности. Пит чуть сбросил голос, чтобы их слова потерялись в шуме вентиляции: — Если там кто-то жив, — сказал он, — он может быть после пыток, не совсем в себе. Паника будет рядом с нами всё это время – скрытность это в первую очередь нервы, стресс. Джоанна умеет приводить людей в чувство. Не из доброты, скорее, из вредности, но это то, что нужно. Джоанна слушала, не перебивая — для неё это само по себе было почти подвигом. — То есть ты предлагаешь мне роль походного психотерапевта, — сказала она. Голос у неё был лёгким, но под ним дрожало что-то более тяжёлое. — С развитым сарказмом вместо диплома. — Я предлагаю тебе роль члена группы, — ответил Пит. — Который не даст группе развалиться и повысит шансы на успех. Хэймитч устало потёр лицо ладонью: — Иногда мне кажется, что вас двоих придумал какой-то больной шутник, — сказал он. — Но, к сожалению, мне за вас отвечать. Джоанна посмотрела на Пита уже серьёзнее: — Если я пойду, — сказала она, — это не потому, что ты красиво говоришь, и не потому, что я вдруг стала лучше, как человек. Я просто устала быть мебелью в этих серых стенах. Если и помирать, то не в бункере под речи Коин о рациональном расходе человеческого материала. — Это я понимаю, — тихо сказал Пит. — И ещё, — добавила она, снова включая привычную маску. — Если твой щенок чихнёт в самый неподходящий момент, я оставляю за собой право ударить его по голове. Аккуратно. — Не по затылку, — автоматически возразил Пит. — Звон пойдёт. — Тогда плюну ему в душу, — отрезала Джоанна. — Её не видно и не слышно. Как назло, именно в этот момент из бокового коридора показался Рейк. Ремень теперь сидел как надо, лицо старательно серьёзное. Последнюю реплику он услышал, остановился и чуть побледнел. — Я… постараюсь не чихать, — выдавил он. Джоанна окинула его взглядом сверху вниз: — Слушай, — сказала она почти мягко, — тебя принимают в компанию, где двое уже побывали в аду, а третий пьёт так, будто давно там живёт. Если ты умудришься угробить нас всех чихом, это будет… В общем, вселенная любит подобные шутки. Так что просто держи это в голове. Рейк сглотнул и кивнул. Пит смотрел на них и вдруг поймал то странное ощущение, которого давно боялся: лёгкое, тёплое, опасное. Между задачей и людьми, между планом и теми, кто пойдёт его выполнять. Именно это чувство всегда мешает чистому расчёту. И именно без него такой план работать не будет. — Через сорок минут — у доступа к тоннелю «Север-12», — сказал он. — Лишнее — в шкаф. Нож, стяжки, лёгкая аптечка. Никаких бряцающих железяк. И ещё… — он посмотрел на Рейка, — возьми антигистаминное. Рейк вспыхнул. Джоанна тихо усмехнулась. Хэймитч выдохнул: — Ну что, Пит, — сказал он, глядя на него уже почти по-отечески, с привычной своей ухмылкой, — поздравляю. Ты только что собрал первую оперативную группу. В этом бункере за такое, как правило, либо расстреливают, либо назначают на высокую должность. До сих пор не могу решить, что страшнее. Пит ничего не ответил. Он просто развернулся и пошёл к складу, в голове уже выстраивая цепочку: ховеркрафт, время вылета, окно для «аварии», коридоры, точки возможного входа. Где-то глубоко внутри, под всеми страхами и воспоминаниями, снова собиралось знакомое состояние — холодная, ясная концентрация. Глава 12 После совещания у Коин и короткого разговора с Хэймитчем в коридоре, где он почти наугад назвал Лин, Нову и Рейка, Питу выделили небольшой служебный кабинет — «для подготовки операции». Теперь, когда имена уже прозвучали вслух, оставалось сделать то, что он умел лучше всего: проверить себя цифрами и фактами. Комната была такая же, как сотни других в Тринадцатом: узкая, прямоугольная, с серыми стенами и чуть гудящим вентиляционным коробом под потолком. Отличием служили разве что два кресла вместо одного да пустая доска на стене — для схем, которые редко успевали дорисовать до конца. Воздух пах переработанной бумагой, пластиком терминала и тем особым запахом усталости, который не выветривается. Экран на столе был разделён на аккуратные прямоугольники — личные дела. За каждым прямоугольником скрывался человек, и это «скрывался» Пит ощущал почти физически: система пыталась привести хаос к виду таблицы, но хаос всё равно просвечивал между строк. Он листал списки бойцов «Молота», пилотов, техников. Взгляд скользил по графам «награды», «поощрения», почти не задерживаясь. Важным был другой раздел — узкий столбец текста внизу каждой анкеты: «поведение в стрессовой ситуации». «Действовал без приказа, нейтрализовав угрозу…» — он задерживал взгляд, но обязательно читал до конца: «…при этом сорвал основную задачу, вступив в бой вне зоны ответственности». «Ожидал подтверждения командования…» — хорошо это или плохо, зависело от того, сколько секунд прошло между «ожидал» и «всё пошло по звезде». Досье Лин он открыл почти машинально, хотя уже знал, что возьмёт её. «Аналитический профиль: высокий уровень системного мышления. В условиях потери связи продолжила самостоятельно выполнять исходный план, не ожидая уточнений». Сухие формулировки, за которыми легко угадывалась та же женщина, что вчера двигалась по коридору полигона — без лишних жестов, без позёрства. Внизу была ещё одна строка: «Способна работать автономно, не теряя контроля над задачей». Не герой, не лидер — именно то, что нужно. Нова. В её деле было мало красивых слов. Отчёты шли один за другим, почти одинаковые: «задача выполнена», «замечаний нет», «поведение стабильное». Лишь в разделе врача — короткая запись: «Травматический опыт в прошлом, в настоящее время частично компенсирован. Склонна к молчаливой концентрации». У Рейка досье выглядело живее — будто командиры писали его, не сдерживаясь. «Излишняя инициативность», «склонен к идеализации», «нуждается в чёткой структуре и ясных инструкциях». Но дальше шла совсем другая строчка: «В боевой обстановке, несмотря на ранение, продолжил выполнять приказ, позицию не покинул до смены». Пит на миг задержал палец над экраном. Щенок, чихнувший на тренировке, и парень, который не сходит с позиции, пока нужно, — это были два разных человека, соединённых одним именем. Управляемый страх полезнее храбрости без тормозов, — мелькнуло у него. Он отметил Лин, Нову, Рейка в списке подтверждённого состава. Не выбирал заново — утверждал то, что уже почувствовал на полигоне. Дальше — фамилии, которые ему навязывала система. Сержант Крамер. Высокие показатели по рукопашному бою, «успешное подавление очагов сопротивления», «выраженные лидерские качества», «хорошая физическая форма». В конце — свежая рекомендация: «Рассмотреть для включения в группу Мелларка». Фотография: крупный мужчина с тяжёлой шеей и самоуверенной полуулыбкой. Ниже — отчёты, где слишком часто встречались слова «штурм», «продавил», «вошёл первым». В отзывах сослуживцев — «надёжен», «идёт до конца», и чуть в стороне: «В неясной обстановке предпочитает прямое силовое решение, может игнорировать сложность контекста». Пит на пару секунд прикрыл глаза. В воображении возник узкий тоннель Третьего, приглушённый стук шагов, редкие капли воды со свода. В этот коридор врывается Крамер — как таран. Для штурма это ценно. Для скрытной операции — смертный приговор. Он открыл глаза и спокойно внёс отказ. На появившийся запрос «указать причину» набрал: «Профиль применения силы не соответствует условиям операции. Склонность к шумным действиям в неясной обстановке повышает риск обнаружения группы». С уважением, без насмешки. Крамер был нужен где-то ещё, на другой войне. Оставался пилот. Список был длиннее, чем хотелось бы. Он пролистывал фамилии почти машинально, пока взгляд не наткнулся на ту, которую и так уже держал в голове. Гейл Хоторн. Фотография вышла чуть жёстче, чем живой человек: подчёркнутые скулы, прямой взгляд, упрямый изгиб губ. Ниже — таблица: «Курс пилотирования: ускоренный. Освоение стандартного ховеркрафта: выше среднего. Освоение аппаратуры модели S-13 (модифицированный стелс-ховеркрафт): лучшее время в группе». Комментарий инструктора: «Быстро почувствовал машину. Склонен к импровизации, но в пределах допустимого. Уверенно работает в ограниченном пространстве». И отдельной строкой: «Рекомендован к допуску на единственный стелс-ховеркрафт в ангаре № 2». Слово «единственный» будто давило с экрана. Этот аппарат был в Тринадцатом почти легендой: его показывали только тем, кому положено было знать, что такая машина вообще существует. Тёмный корпус, поглощающий свет, особые глушители, экраны, которые путали чужие датчики. Потерять его значило бы надолго ослепнуть. Для единственной машины нужен был лучший пилот, а не удобный лично для него. Пит, не раздумывая долго, отметил Хоторна в списке группы. Рядом с пометкой «утверждён» вспыхнул маленький зелёный огонёк. К утру стало ясно: окно дадут не сразу. Тринадцатый не любит спешки, когда речь идет о единственном уникальном ресурсе. Пит подписал всё, что мог подписать, и понял простую вещь — теперь нужно попробовать вылепить из теперь уже своих людей хотя бы намек на команду. Он отправил три коротких сообщения — Лин, Нове, Рейку: о необходимости собраться в тактической комнате через пару часов. Но перед встречей всей, теперь уже своей, группы, ему нужно было провести еще несколько разговоров с глазу на глаз, чтобы расставить все точки над «ё». *** Джоанна нашлась там, где и должен был оказаться человек, которому тесно в четырёх стенах, но который не признается в этом вслух. Небольшой тир на одном из нижних уровней пах порохом и оружейным маслом. Звук выстрелов здесь сразу гас в мягких панелях на стенах, но лёгкая вибрация всё равно уходила в кости. На дальнем рубеже болтались мишени — стандартные силуэты, круги, чьи-то каракули по краям — видимо, пририсовали от скуки. Джоанна стояла вполоборота к мишени и лениво расстреливала центр. Выстрел — короткий, сухой. Передёргивание затвора. Пауза, во время которой она успевала откусить кусок чего-то сушёного, похожего на вяленый фрукт. Всё это делалось без видимой сосредоточенности, как будничное занятие. Когда Пит вошёл, она даже не обернулась. — Слышала, кексик, — сказала она, нажимая на спуск, — ты теперь у нас официально главный по тихим прогулкам. Стая, планы, голограммы. Тебе уже дали мыло и верёвку для полного набора? — Пока что дали только голограммы, — ответил он, подходя ближе. — Мыло и верёвку, кажется, оставили Коин на вооружение. Она хмыкнула, выстрелила ещё раз и только потом отложила пистолет на стол, щёлкнув предохранителем. Повернулась к нему, прислонилась бедром к стойке. — В коридоре ты уже красиво меня завербовал, — напомнила она. — Я согласилась. Что ещё тебе нужно — расписка кровью? — Тогда я говорил на ходу, — спокойно ответил Пит. — Теперь у нас есть пара минут. Хотел, чтобы ты точно понимала, чего я жду. — О, официальный брифинг для особо тяжёлых случаев, — протянула она. — Ладно, давай. Пока у меня хорошее настроение, можешь пользоваться. Он на секунду задумался, подбирая слова. Хотелось обойтись без командирского тона — он слишком часто звучал вокруг. — Я не беру тебя как «победительницу Игр», — сказал Пит. — Это хорошо смотрится в сводках – Плутарх уже планирует инфо-поводы, но в тоннеле это никому не важно. Я беру тебя не за то, что ты символ, а за то, что ты умеешь стрелять, когда надо, и не стрелять, когда хочется. Она чуть склонила голову, глядя на него исподлобья. — Красиво. И немного лживо, — заметила Джоанна. — Фактор символа ты тоже просчитывал. Не делай вид, что нет. — Просчитывал, — согласился он. — Поэтому и не беру Китнисс, как минимум пока. Пауза. — А с тобой всё проще. Я знаю, что ты останешься рядом, даже когда всё будет разваливаться, и не начнёшь вдруг говорить со мной шёпотом, как с бомбой замедленного действия. И повторюсь — я тебе доверяю. Редкая роскошь. На этот раз она молчала дольше. — Ты заметил, — сказала наконец, уже без обычной насмешки, — что слово «доверие» у нас в бункере звучит почти как ругательство? Она поморщилась. — Скажи его вслух где-нибудь при Коин — и тебе прочитают дополнительный курс лекций о рациональном распределении человеческого материала. — Поэтому я говорю это здесь, — ответил Пит. — И тихо. Она фыркнула, но в глазах мелькнуло тепло. — И всё-таки, — продолжила Джоанна, — ты понимаешь, что берёшь меня не только как стрелка? — Понимаю, — кивнул он. — Там могут быть сломленные люди. Не только Боггс. Я видел, как ты держишься рядом с человеком, когда ему хуже, чем тебе. Не утешаешь, не гладишь по голове — просто не уходишь и не притворяешься, что он уже мёртв. — Это тоже часть задачи, — добавил он. Джоанна усмехнулась, но как-то устало. — Ты сейчас очень страшную вещь сказал, кексик, — Она махнула рукой. — Ладно. Раз уж я всё равно не умею притворяться мебелью, пусть будет так. Она шагнула ближе, ткнула его кулаком в плечо. Он лишь слабо улыбнулся. — Значит, договорились? Сбор — в ангаре, у стелса. Того самого. — Лучшее приглашение на свидание в моей жизни, — фыркнула Джоанна. — «Пойдём, посмотрим на единственный стелс-ховеркрафт и попробуем не умереть». Она подхватила пистолет, вернула его в кобуру. — Ладно, кексик. Буду. Не из-за Коин. Из-за тебя. Но слишком не обольщайся. Когда он вышел из тира, в ушах ещё держалась короткая сухая отдача выстрелов — как напоминание о том, чего им делать нельзя. Тишина впереди казалась не пустотой, а условием выживания. *** К тому времени, как Пит добрался до своей каюты, бункер уже переходил в ночной режим. Свет в коридорах чуть приглушили, шаги стали реже, голоса — тише. Вентиляция, наоборот, казалась громче — словно ночью у бункера начинало звенеть в ушах. Его комнатка была всё той же: узкая койка, стол, шкафчик, встроенный в стену маленький экран, на котором чаще светилась карта, чем какие-нибудь передачи. На столе лежали распечатки схем Третьего, карандаш и небольшой запас простой белой бумаги — единственная «роскошь», которую он себе позволял, чтобы не смотреть всё время на свет терминала. Он успел только расстегнуть куртку, когда дверь распахнулась без стука. Китнисс вошла так, словно дверь была просто ещё одной преградой, которую надо пройти рывком. Волосы собраны в тугую косу, серая форма сидит на ней как чужая, но уже притёртая броня. В глазах — не ярость, а туго сжатое напряжение. — Ты собираешь группу, — сказала она вместо приветствия. — Да, — ответил Пит. — Операция утверждена. — Без меня. Не вопрос — констатация. Он встретил её взгляд. Тот самый, от которого раньше хотелось одновременно шагнуть ближе и спрятаться. Теперь этот взгляд ранил иначе — тем, что между ними встала тяжесть чужих решений. — Без тебя, — спокойно подтвердил он. Она подошла ближе, почти вплотную к столу. Взгляд скользнул по распечатанным схемам, по карандашу, по его рукам. — Я лучший стрелок у вас, как минимум лучшая лучница, — произнесла она ровно. — Мне сделали особый боекомплект, с разными стрелами под любую задачу. Я знаю, как думает Боггс. Если он жив, мне будет проще, чем другим, догадаться, куда бы он ушёл. Каждое «я» звучало не как похвальба, а как сухой факт из отчёта. Пит кивнул. — Всё так. — Тогда почему меня нет в списке? — спросила она. На этот раз — уже вопрос. Тихий, но тяжёлый. Он опёрся ладонями о стол, чтобы занять руки. — Потому что официально ты — наш символ, — сказал Пит. — Если с тобой что-то случится в тоннеле, это ударит по восстанию сильнее, чем потеря целого отряда. Коин сказала это достаточно ясно. — Это официально, — хрипло усмехнулась Китнисс. — А на самом деле? Он на мгновение задержал дыхание. — На самом деле, — сказал он, — ты слишком важна лично для меня. Настолько, что в критический момент я могу принять неверное решение — в твою пользу, а не в пользу задачи. Даже если буду понимать, что так нельзя. А еще – я еще не до конца отошел от хайджекинга. Он не отводил глаз. Это было похоже на выстрел — только направленный в себя. Плечи Китнисс едва заметно дёрнулись, словно от удара, которого она ждала и всё равно не успела сжаться. — То есть я — твое слабое место, — медленно произнесла она. — Мои чувства к тебе — слабое место, — уточнил Пит. — Я не могу оставить их за дверью вместе с курткой. Значит, я не вправе брать тебя туда, где от моих решений зависят ещё пять человек. Она опустила взгляд на стол. На краю лежала металлическая кружка. Китнисс взяла её просто чтобы занять пальцы. Металл коротко звякнул о столешницу. — И что ты хочешь, чтобы я делала, пока вы там? — спросила она. — Конкретно. — Ты будешь в командном центре, с Плутархом и техниками, — ответил Пит. — Когда мы запустим «аварию» в Третьем, информация о ней разойдётся по разным каналам. Нужен человек, который умеет видеть общую картину, а не отдельные сигналы. Он сделал короткую паузу. — Если что-то пойдёт не так, ты заметишь первой. Я доверяю твоей интуиции. И ты первой скажешь об этом Хэймитчу. Китнисс крепче сжала кружку. На пальцах выступили белые косточки. — То есть я буду сидеть и смотреть на экраны, — тихо сказала она, — пока ты будешь рисковать в тоннелях. — Ты будешь нас прикрывать, — поправил Пит. — К тому же, у тебя есть и свои миссии – пока просветительские, но все же. Он вздохнул. — И ещё… Когда-нибудь позже мне может понадобиться снайпер. Для одного точного выстрела. Но это будет другая задача. Не эта. Она подняла на него глаза. — Ты планируешь дальше, чем я могу предположить, — сказала Китнисс. — Это и злит, и… пугает. Кружка в её руках чуть дрогнула. Металл не выдержал напряжения пальцев: ручка с тихим треском отделилась. Просто материал не выдержал, не рассчитанный на сдержанную ярость. Китнисс посмотрела на обломок, потом аккуратно положила его на стол рядом с кружкой. — Ладно, — сказала она наконец. Голос стал ниже, но держался ровно. — Я буду в центре. Буду следить за эфиром. Если увижу что-то полезное, вы узнаете. Она сделала шаг к двери, остановилась, не оборачиваясь. — И, если ты там погибнешь, Пит, — произнесла она спокойно, — я не прощу тебе того, что не была рядом. Она повернула голову. — Имей это в виду, когда будешь принимать свои рациональные решения. Он кивнул. — Учту. Китнисс задержала взгляд на его груди — на пустом месте, где раньше часто блестел металл. Ничего не сказала. Просто отметила. Дверь закрылась мягко, почти бесшумно. Комната стала казаться больше и одновременно пустой как никогда. Пит сел на край койки, на миг уронил голову на ладони. Было больно — по-настоящему, не как от триггеров. Но эту боль хотя бы можно было назвать своей. *** Ангар, в котором держали стелс-ховеркрафт, был отдельной вселенной внутри подземного комплекса. Он примыкал к сервисному тоннелю с пометкой «Север-12» — тому самому, который Пит назвал точкой входа. Здесь было прохладнее, чем в жилых секторах. Воздух пах металлом, топливом и сухим электричеством. Под потолком тянулись балки с подвешенными лебёдками, вдоль стен — ряды инструментов, аккуратно развешанных по местам. Свет падал сверху широкими полосами, оставляя в углах густые тени. В центре площадки стояла машина. Стелс-ховеркрафт не выглядел как парадные аппараты Капитолия — блестящие, нарочито красивые. Его тёмные панели почти не отражали свет, линии были скупыми и чистыми, как штрих на схеме. Казалось, если отвернуться, он ещё чуть-чуть и растворится в воздухе. У открытого бокового люка возился техник — сухощавый мужчина с седыми волосами у висков. Внутри кабины пилота виднелась фигура. Когда Пит подошёл ближе, он узнал Гейла. Гейл сидел, немного наклонившись вперёд, ладонь легко лежала на рукояти управления. Пальцы едва заметно двигались — будто он настраивал невидимую струну. Он задавал технику короткие вопросы, тот отвечал так же коротко. Разговор был деловым и спокойным, без обычной для бункера нервозности. Техник заметил Пита первым, коротко кивнул и отошёл. — Хоторн, — негромко позвал он. — К тебе пришли. Гейл поднял голову, скользнул взглядом по ангару, остановился на Пите. В этом взгляде не было открытой враждебности, но и тепла тоже. Он выбрался из кабины, спрыгнул на бетон, подошёл навстречу. — По делу? — спросил он без лишних вступлений. — По делу, — подтвердил Пит. Они стояли почти на одной линии с машиной, не заступая на воображаемую территорию друг друга. — Инструктор написал, что ты лучше всех чувствуешь эту штуку, — сказал Пит. — Особенно в ограниченном пространстве. Он кивнул в сторону корпуса. — А ещё что её можно доверить тебе — единственную, что у нас есть. Гейл чуть усмехнулся краем губ. — В отчёте так и было: «чувствует машину»? — спросил он. — Или это твой поэтический пересказ, Мелларк? — Почти дословно, — ответил Пит. — Ты не заставляешь её подстраиваться под себя. Это нам и нужно. Гейл перевёл взгляд на ховеркрафт. Провёл ладонью по краю панели — осторожно, с привычным вниманием. В этот момент он и правда больше напоминал пилота, чем охотника из Двенадцатого дистрикта. — Если мы её потеряем, мы потеряем много возможностей, — тихо сказал он. — Поэтому в кабине должен сидеть тот, кто видит не только горизонт, — ответил Пит. — Но и потолок. И стены вокруг. Обстановку в целом. Гейл фыркнул. — Ты умеешь интересно говорить о пугающих вещах, — заметил он. — Ты оставляешь Китнисс здесь. Я знаю. — Да, — не стал отрицать Пит. — И думаешь, что так её защищаешь. Это не было обвинением. Скорее констатация факта. — Думаю, так я защищаю шансы операции на успех, — спокойно ответил Пит. — И её тоже. Он на секунду замолчал. — Ты понимаешь, почему я зову тебя? Гейл пожал плечами, не отводя взгляда от корпуса. — Потому что кто-то должен вести эту штуку, — сказал он. — И потому что у тебя нет времени искать другого. Он наконец снова посмотрел на Пита. — И ещё потому, что ты знаешь: я сделаю всё, чтобы эта машина вернулась. С людьми внутри. — Именно, — кивнул Пит. — В таком же порядке. Между ними на миг повисла пауза — не враждебная, просто плотная. — Ладно, — сказал Гейл. — Ты можешь на меня положиться. Он чуть приподнял шлем. — Только знай: если придётся выбирать между железом и теми, кто сидит внутри, я выберу людей. Даже если Коин считает иначе. — В этом мы с тобой похожи, — тихо ответил Пит. — Больше, чем хотелось бы и тебе, и мне. Гейл хмыкнул, но спорить не стал. — Тогда скажи, когда сбор, — произнёс он. — Остальное я подготовлю. — Сообщу, как только командование утвердит окно, — сказал Пит. — Пусть машина будет готова вылететь в любой момент. *** В командном секторе уже шли последние согласования: время окна, легенда «аварии», набор каналов, по которым разойдётся шум. Пит подписал последний лист и поймал себя на том, что впервые за долгое время хочет не победить, а просто сделать всё правильно. Лин. Нова. Рейк. Джоанна. Гейл. И он сам. В списке это были лишь сухие строчки. В реальности же это выглядело как ненадёжное, но необходимое равновесие. Сбор назначили на утро — у шлюза, за час до выхода. Глава 13 Тактическая комната, которую им отвели, выглядела как абстрактный макет войны без людей. Низкий потолок, ровные панели холодного света, от которого бледнели стены; металлический стол в центре, по краям — одинаковые пластиковые стулья, аккуратно придвинутые, будто по линейке. В углу — забытый автомат с пережжённым кофе, пахнущим так, словно его варили ещё до начала восстания. Ничего лишнего: ни карт на стенах, ни плакатов, ни отметин от прежних совещаний. Только гладкий серый бетон, свет и голографический экран над столом. Пространство, в котором думать было некуда, кроме как вперёд. До вылета еще оставалось время, так что нужно было согласовать действия внутри группы. Пит стоял у экрана, держа в руке стилус. На прозрачной поверхности — почти ничего: тонкая дуга маршрута, две помеченные крестиками зоны, несколько цифр времени. Никаких подробных схем, планов этажей, россыпи цветных значков. Аскетичная, почти обидно простая линия. Перед ним сидели и стояли его люди. Лин — чуть подалась вперёд, ладони спокойно лежат на коленях, спина прямая. Взгляд не скачет, а последовательно фиксирует каждую линию, каждую цифру. Нова — у стены, вполоборота, чтобы в любой момент можно было отлипнуть и шагнуть в сторону. Плечи собраны, подбородок чуть втянут. Рейк устроился на самом краю стула, будто боялся занять лишнее место. Пальцы вцепились в швы на брюках, костяшки побелели. Гейл стоит чуть в стороне от стола, опираясь плечом о стену, руки скрещены на груди. С виду спокоен, лицо почти неподвижно. Джоанна расположилась на самом столе, словно это её личная территория: сидит боком, одну ногу свесила, другую поджала, локоть упёрт в колено. В пальцах у неё — очищенный наполовину апельсин, кожура свисает тонкой спиралью. Пит провёл стилусом по экрану. — Технический тоннель «Комм-ноль-семь», — сказал он. Голос был ровным и сухим, как схема перед ним. — Вход здесь. На прозрачной поверхности вспыхнула первая точка. — Отсюда до предполагаемого сектора блокировки «четыреста пятьдесят первого» — около пятнадцати минут хода. Окно — сорок минут от момента, когда запустим «аварию», чтобы дать им шанс подать сигнал. По экрану легла дуга — короткая, почти прямая, с лёгким изгибом. — На этом отрезке, — он отметил красным, — нас не увидят камеры, но услышат микрофоны. Появился первый крестик. — Здесь датчики движения слепы, — второй. — Зато слышно каждый шаг, каждый удар каблука. Схема выглядела до смешного простой, и именно от этого становилось тревожно: казалось, что где-то за её прозрачностью прячется то, чего здесь не нарисовали. — Кодовые сигналы, — продолжил Пит. — «Тень» — всё чисто, продолжаем. «Стена» — стоп, замерли, ждём. «Вода» — отход, возвращаемся тем же путём. Никаких других слов в эфире. Если связь пропала — работаем по последнему сигналу. Он постучал стилусом по краю стола. — Правило первое. Мы — тень. Нас не видно, нас не слышно, о нас не вспоминают. Стилус снова скользнул по экрану, будто закрепляя сказанное. — Правило второе. Здесь нет героев. Никто не идёт «искупать вину», «доказывать» или «закрывать старые долги». В тот момент, когда ваше прошлое станет важнее задачи, вы подставляете не себя — всех. Гейл незаметно сильнее сжал руки на груди. Рейк опустил взгляд в пол. — Правило третье. Всё, чего нет на схеме, — повод остановиться. Не действовать по привычке, не бросаться вперёд «на всякий случай». Либо ждём команду, либо отходим. Он положил стилус рядом с проектором. — При контакте с противником — уход, не бой. При ранении — раненый сам решает, идёт дальше или возвращается к точке эвакуации. Никто не тащит другого на себе, если это ставит под угрозу остальных. Тишина. Ни осторожного «а если», ни привычного «уточнить можно». — Лин несёт кейс с техникой, — добавил он. — Нова, Рейк, и Джоанна отвечают за контроль периметра. Если нас обнаружат – нужно будет разобраться с этим вопросом до того, как поднимут тревогу. Он выждал несколько секунд. — Вопросы? Ничего. Тишина была не послушной и не уважительной, а той, в которой каждый уже что-то примеряет на себя и не готов произносить это вслух. — Хорошо, — сказал Пит. — Схема — это первая половина успеха. Вторая — подготовка. Пойдём. Он не вдохновлял — он фиксировал. И когда стилус лёг на стол, стало ясно: дальше будут не слова, а ноги. *** Закрытый сектор, где им выделили коридор для тренировки, находился глубоко, почти под чужой жизнью Тринадцатого. Там, где воздух становился суше, а свет ламп — чуть тусклее, будто уставал, не доходя до пола. Сам коридор когда-то был техническим: по потолку тянулись трубы и кабели, стену местами закрывали металлические щиты, местами — голый бетон. Теперь здесь добавили фанерные вставки, имитирующие узкие проходы, несколько углов, пару «слепых» ниш. Свет давали редкие плафоны под потолком, нарочно развешанные неровно: пятна света перемежались длинными плотными полосами тьмы. Где-то впереди отмерял секунды ровный, чуть раздражающий слух стук капель — вода падала с трубы точно в одну и ту же маленькую лужу. — Запоминайте, — сказал Пит негромко. — До вылета это ваш мир. Остального как будто нет. Он двинулся первым. Не быстрее и не медленнее, чем нужно: шаги короче обычного, стопы ставятся почти параллельно, без привычного переката с пятки на носок. Плечи расслаблены, корпус чуть подан вперёд. Его движения не выглядели ни крадущимися, ни особенно осторожными — просто так ходит человек, который точно знает, где что торчит. — Лин, — бросил он через плечо. — Смотри не под ноги, а на стык света и тени. Там всё интересное. Она шла за ним второй, придерживая ладонью ремень, чтобы тот не бил по бедру. Её глаза действительно цепляли сначала край света, потом — угол, потом — возможный выступ. Где-то в глубине зрачков шевелились цифры. — Не пытайся «вырасти» до потолка или «уменьшиться» до пола, — тихо добавил Пит. — Когда начинаешь тянуться вниз, пятка бьёт сильнее. Сзади кто-то еле слышно задел плечом металлическую трубу, звук коротко отозвался в стене. — Рейк. Стоп, — сказал Пит. Шаги на секунду смолкли. Тишина сразу стала плотнее, и слышнее стал звук капель. — Ты всё время оглядываешься, — продолжил он, не повышая голоса. В полумраке дёрнулась тень. — Мне… кажется, — голос Рейка прозвучал приглушённо, — что сзади… — Когда ты всё время смотришь назад, — перебил Пит, — ты перестаёшь видеть, куда ставишь ногу. В тоннеле у тебя четыре врага: лишний звук, лишний свет, время и всё, что твоя фантазия дорисовывает в темноте. Он остановился и повернулся к нему. — Бояться нормально, — тихо сказал Пит. — Только страх должен быть там, куда ты идёшь, а не за спиной. Впереди его хоть видно. Пауза. Несколько ударов капель в лужу. — Понял, — выдохнул Рейк. Уже без попытки оправдаться. — Тогда вперёд. И пока сам не решишь, что есть причина, назад не смотри. «Показалось» — не причина. Увидел, услышал — другое дело. Он развернулся и пошёл дальше. На первых шагах Рейк двигался так, словно под ногами у него тонкий лёд. Плечи зажаты, дыхание сбилось. Но через несколько десятков шагов звук его подошв выровнялся, и дыхание перестало бросаться в уши. На середине второго круга Рейк вдруг резко вдохнул — и замер, будто сам себя поймал. Быстро прижал пальцы к верхней губе, сдержал рвущийся звук, и только потом продолжил идти, уже осторожнее. Маленькая победа, которую никто не отметил вслух. Джоанна шла замыкающей. Она двигалась мягко, с какой-то расслабленной уверенностью, почти бесшумно. Руки засунуты в карманы, спина не согнута, ни напряжения, ни показной осторожности. Казалось, что она просто прогуливается по знакомому коридору, но обувь едва шуршала по бетону. — Ты вообще ногами идёшь? — проворчал вполголоса Гейл, когда они разминулись в узком месте. — Или сразу по воздуху? Нова держалась между Лин и Рейком. Она двигалась аккуратно, без лишних жестов; каждый перенос тяжести на другую ногу казался продуманным. Дважды её шаг почти сорвался в остановку: первый раз — когда лампа над головой резко мигнула, второй — когда с трубы капля упала ей прямо на рукав. Плечо дёрнулось, тело чуть сжалось — слишком знакомая реакция человека, привыкшего, что за любым малым сигналом может последовать удар. Пит увидел это боковым зрением. — Нова, — негромко сказал он, когда они дошли до разворота. — Не пытайся идти «в пустоту». Иди, маскируясь под уже существующий шум. Слушай вентиляторы, стук воды, гул кабелей. Ты не в камере. Здесь мир не молчит. Она подняла на него глаза, коротко кивнула. На следующем круге, когда капля снова упала ей на рукав, её тело осталось спокойным, только рукав чуть заметнее натянулся на предплечье. Гейл шёл уверенно, с той же внутренней раскачкой, с какой ходил по лесу в Двенадцатом. Колено пружинит, шаг широковат — уверенность человека, который привык чувствовать под собой землю, а не бетон. Пару раз Пит чуть поднятым пальцем останавливал его. — Ты ставишь ногу, — сказал он тихо, когда они задержались в тени, — как будто под тобой мох. Здесь не будет ни мха, ни хвои. Здесь каждые лишние полсантиметра — лишний звук. Гейл чуть усмехнулся, губами, без веселья. — Привыкну, — коротко бросил он. — Лучше привыкать здесь, — отрезал Пит. — Там времени будет меньше. Возможно, вам это все не понадобится, но, если ситуация потребует, я бы хотел, чтобы вы не поднимали лишнего шума. Он не поднимал голос, но от этой сухой констатации воздух будто похолодел. К концу второго часа коридор перестал восприниматься как просто «проход». У каждого появились свои мелкие привязки: знакомый отблеск на углу фанеры, маленькая царапина на щите, тот самый звук, когда капля попадает в воду. Лин двигалась уже почти так же гладко, как Пит: её шаги совпадали с его по ритму, взгляд заранее проверял угол, прежде чем туда ступала нога. Джоанна текла за ними, как вода — всегда находила, куда просочиться, не цепляясь ни за трубы, ни за стену. Нова стала чуть короче переставлять ноги, и тяжесть в её шаге ушла. Гейл выровнял шаг, перестал задевать носком бетонный пол, и звук под ним стал глухим, а не звенящим. Рейк всё ещё изредка цеплялся носком за неровности, но уже не вздрагивал при каждом шорохе и не сжимался в плечах. Страх никуда не делся — просто перестал командовать телом. — Ещё круг, — сказал Пит. Никто не возразил. *** Оружейная была узкой, как ячейка в сотах: две стены почти полностью заняты металлическими стеллажами, между которыми едва проходили двое плечом к плечу. Воздух здесь был насыщен запахом оружейной смазки и холодной стали. Лампа под потолком давала белый, слишком честный свет, без права на полутени. На центральном столе, покрытом потёртым металлом, лежало оружие — но не то, какое большинство ожидало увидеть перед вылетом. Ни автоматов в ряд, ни длинных винтовок, ни ящиков с гранатами. Ровным, почти хирургическим порядком были разложены: несколько компактных пистолетов с глушителями; рядом — магазины к ним, уложенные в аккуратный прямоугольник. Несколько коротких ножей с матовыми, потемневшими от заточки лезвиями, рукояти обмотаны тёмной тканью. Две удавки, свёрнутые в плотные, отрепетированные петли. Небольшой серый кейс с прорезиненной ручкой и крошечными маркировками на крышке. — И это всё? — вырвалось у Рейка. Пит посмотрел на оружие, как на набор обычных бытовых предметов. — Всё лишнее либо звенит, либо блестит, либо просится в дело, когда в дело лезть не надо, — спокойно сказал он. — Нам незачем выглядеть ходячим складом вооружения. Нам нужно иметь достаточно, чтобы вернуться живыми. Он взял один из ножей, подкинул в ладони, почувствовал привычный вес, повернул рукоятью к себе. — Огнестрельное — последний аргумент, — добавил он. — Выстрел — это не только звук. Это объявление всему сектору: «здесь что-то происходит». Мы не для этого летим. Гейл протянул руку, взял один из пистолетов. Проверил предохранитель, магазин, тихо передёрнул затвор. Движения были ловкими, отточенными, на лице — лёгкое сосредоточение, как у человека, которому вернули привычное ремесло. — Пары магазинов хватит, — сказал он негромко. — Если дело дойдёт до стрельбы, больше всё равно не успеем израсходовать. — Согласен, — коротко кивнул Пит. Лин тем временем раскрыла серый кейс: внутри лежали короткие дротики и несколько маленьких ампул, аккуратно вставленных в мягкие гнёзда. Она подняла одну ампулу, прищурилась, читая мелкую надпись на этикетке. — Дозировка на средний вес взрослого, — тихо произнесла. — Крупный может не уснуть с первого попадания. Или проснётся слишком быстро. — С крупными вечно одни проблемы, — лениво отозвалась Джоанна. Она уже держала в руках одну из удавок. Пальцы скользнули по ткани, нашли привычный хват, потянули петлю, проверяя, как быстро она затягивается и как впивается в кожу. На губах проступила хищная, почти усталая улыбка. — Соскучилась, — негромко сказала она, будто признавалась не оружию, а самой себе. Потом подняла глаза на Пита. — Знаешь, кексик, настоящая тишина — это когда никто уже не успевает ни выстрелить, ни крикнуть. Рейк побледнел, взгляд сам собой скользнул к удавке в её руках. Пит встретился с ним глазами. — Ты не обязан брать слишком много всего, — сказал он спокойно. —Следи, чтобы мы не превратились в рождественскую ёлку, обвешанную железом. Этого достаточно. Плечи у Рейка заметно опустились, лицо всё равно оставалось напряжённым, но в нём появилось что-то определённое: пусть небольшая, но ясная задача. — Я… справлюсь, — выдохнул он. — Просто не хочу, чтобы из-за меня кто-то… — Уже неплохо, что ты этого не хочешь, — перебила его Джоанна. На этот раз в голосе у неё было меньше железа, больше хрипловатого тепла. — Остальное — довоспитаем. Если выживем, конечно. Нова выбрала нож с узким, простым лезвием, без каких-либо украшений. Повертела, примеряя к ладони, словно проверяла, совпадает ли размер руки с памятью. Рукоять легла в её пальцы удивительно естественно, будто нож оказался на своём месте. Лин аккуратно закрыла кейс с дротиками и придвинула его к себе. — Я заберу, — тихо сказала она. — Снаряжу и распределю. Пит кивнул. — Каждый берёт только то, с чем действительно умеет работать, — напомнил он. — Не то, что нравится, и не то, что красиво смотрится в руке. — Я напомню ещё раз, — добавил Пит тем же ровным голосом, будто просто прибивал к списку ещё одно правило. Он повёл пальцем по схеме на столе — от входа к ангару, к узлу охраны. — Без стрельбы, если получится. Джоанна фыркнула, не отрываясь от ремня на бедре: — А если хочется? Пит даже не посмотрел на неё. — После возвращения – сколько угодно. Нова в это время проверяла нож: вынула, провела пальцем по обуху, убедилась в посадке рукояти — и убрала обратно в ножны без звука. Лин закрыла кейс; кейс закрылся тихим, глухим щелчком — без лишнего звона. Пит поднял взгляд на всех сразу. — Любой выстрел поднимет тревогу, и кто-то нажмёт кнопку. С ошейниками второй попытки не бывает – пленных просто подорвут, и все. Никто не ответил. Правило не обсуждали — его приняли молча. И этого молчания было достаточно. — Разойдитесь по отсекам, — сказал Пит. — Через час — сбор у шлюза. Они не ответили — разошлись молча, без лишних взглядов. Сдвинулся стул, скрипнул ремень, и тут же всё снова стало тихо. Нова на ходу дёрнула ремень на ножнах и прощупала крепление — чтобы не болталось и не звякнуло в самый неподходящий момент. Лин прижала кейс к боку, перехватила поудобнее. Рейк потянулся за блокнотом, уже почти вытащил — и остановил руку: он как будто заранее услышал этот бумажный шорох. Вместо блокнота он просто коснулся кармана с маршрутом и коротко кивнул самому себе. Пит не отворачивался, пока их шаги не растворились в ровном гуле вентиляции. Потом остался один у стола, среди оружия и мелочей, и сделал то, что всегда делал перед выходом: подтянул застёжку, чтобы металл не бился о металл, поправил ремень на груди, прижал коммуникатор ближе к телу. Тишина начиналась не в коридоре — она начиналась с тебя. — И ещё, — сказал он уже им в спины, негромко, но так, чтобы услышали. — Если нужно подать сигнал — сначала жест. Потом — шёпотом. Голос — в самом конце. Никто не обернулся. Только Лин у поворота подняла ладонь — коротко, без вопросов. Пит подождал полсекунды — ровно столько, чтобы понять: принято, — и пошёл к шлюзовому коридору один. *** Коридор, ведущий к ангару, был непривычно пуст. В Тринадцатом почти всегда кто-то шёл навстречу: несли ящики, спешили на смену, обсуждали что-то на ходу. Сейчас воздух звенел от отсутствия разговоров, шагов, даже случайного кашля. Белый свет ламп казался ещё более беспощадным. Пит остановился у поворота, на мгновение прислонился плечом к холодной стене, прикрыл глаза. Не чтобы отдохнуть — чтобы свериться: лица, маршрут, точки входа и выхода, список того, что можно потерять, и того, что потерять нельзя. — Пит. Он открыл глаза. Китнисс стояла всего в нескольких шагах, словно появилась из тени. Форма сидела на ней по-прежнему так, будто чужая ткань давно стала второй кожей. Волосы собраны в тугую косу, на виске — тонкая белёсая полоска старого шрама. Под глазами залегли тёмные круги, отчего взгляд казался глубже и старше. Они пару секунд просто смотрели друг на друга. Всё, что можно было выкрикнуть, уже было сказано раньше. Здесь для крика не осталось места. Китнисс подошла ближе, остановилась на расстоянии вытянутой руки. Разжала пальцы. На её ладони лежал знакомый металлический знак — сойка-пересмешница, потемневшая от времени, с мелкой царапиной по краю крыла. Она взяла его руку и вложила значок в ладонь. Её пальцы были прохладными и чуть шершавыми от бесконечных тренировок. — Он любит находить себе дурные компании, — тихо сказала она, глядя не на него, а на значок. — Постоянно тянется туда, куда нормальные люди не суются. Голос прозвучал сухо, почти насмешливо, но на последнем слове дрогнул. Пит сжал пальцы. Металл болезненно уколол кожу в основании большого пальца. — Хорошая компания не всегда самая нормальная, — отозвался он. Уголок её губ чуть дёрнулся — не лёгкой прежней улыбкой, а коротким движением мышцы, словно тело ещё не привыкло к этому жесту. — Вернись, — сказала она. — Мне особо не на кого злиться, кроме тебя. Не забирай у меня эту роскошь. Фраза прозвучала почти шуткой, но в голосе было слишком мало воздуха. — Постараюсь, — ответил Пит. — Ты же знаешь, я не люблю оставаться в долгу. — Гейл нужен, — тихо сказала она. Не вопрос. — Да, — коротко ответил он. Она кивнула, будто закрепляя то, что и так знала. — Ты стал говорить как Хэймитч, — тихо сказала она. — Надеюсь, без эффекта от его перегара, — ответил Пит. На этот раз она всё-таки едва заметно улыбнулась, устало, но по-настоящему. — Иди, — произнесла она. — А то твоя стая начнёт нервничать без вожака. Он кивнул и шагнул мимо неё, чувствуя на плечах её взгляд — тяжёлый, тёплый, как ладонь, которой не дали коснуться. *** За следующим поворотом воздух изменился. Появился низкий, чуть вибрирующий гул — звук, от которого легко дрожит грудная клетка. Стены расходились, коридор выводил в ангар. Стелс-ховеркрафт стоял ближе к дальнему шлюзу. Под матовым покрытием его очертания казались расплывчатыми, словно кусок ночного неба поставили под бетонный свод. По полу уходили к машине толстые кабели, мигая редкими огоньками индикаторов. У трапа уже ждали Лин, Нова, Рейк, Джоанна и Гейл. Каждый держался по-своему: Лин — с планшетом, который она пока не выпускала из рук; Нова — с ножом на поясе, в десятый раз проверившая крепление ножен; Рейк — с видом человека, который до сих пор не верит, что его не отправили в тыл; Джоанна — облокотившись о стойку, с той самой ленивой усмешкой, за которой пряталась собранность; Гейл — у пульта снизу, ладони опираются о холодный металл, взгляд цепляется за корпуса двигателей. Пит обвёл их взглядом. — Окно вылета открывается через двадцать минут, — сказал он ровно. — Проверка готовности. Тишина. Никто не шевельнулся. — Алгоритм отхода помним, — продолжил он. — Чуть что не так – и мы возвращаемся. Без обсуждений, без «ещё минуту». Если связь пропала — работаем по последнему сигналу. Он на секунду коснулся пальцами нагрудного кармана, где под тканью уже холодил кожу маленький символ сойки-пересмешницы. — Это наш единственный стелс, — сказал Пит тихо. — И наше единственное окно. Дальше все зависит только от нас. Гейл слегка кивнул. Он и без того понимал это лучше других. — Пора, — сказал Пит. Он первым поднялся по трапу. За его спиной по очереди вошли остальные. Когда тяжёлая переборка закрылась, отрезав звук ангара, внутри стало тихо — той особой тишиной, которая бывает перед экзаменом, которого никто не назначал официально, но от которого многое зависит. Глава 14 Стелс-ховеркрафт дрожал едва заметно — будто кто-то огромный, но осторожный, нёс его на ладонях. За узкими иллюминаторами лежала плотная, вязкая ночь: ни звёзд, ни горизонта. Внутри отсека тускло мерцали приборы, и эти огни лепили на лицах бледные пятна — делали всех похожими на людей со старой хроники: выцветших, усталых, с глазами, где теней больше, чем света. Пит сидел спиной к борту, чуть согнувшись, так что плечо почти касалось холодного металла. Ремни казались лишними — не потому, что он не верил в турбулентность. Просто само ощущение что что-то его держит было чужим: в последние месяцы его удерживало только собственное упрямство, и то не всегда. Он дышал ровно и считал вдохи, как считал шаги в узких коридорах Тринадцатого. В голове снова и снова прокручивалась последовательность действий: по пунктам, без права на лишнее движение там, где ошибка равна смерти. Напротив, ближе к носовой части, сидела Лин. На коленях у неё лежал знакомый серый кейс с дротиками — её зона ответственности. Наушники плотно облегали уши; тонкие провода уходили к блоку связи. Лин почти не двигалась. Только иногда отражение бегущих цифр вспыхивало в её тёмных глазах, и взгляд делался на секунду глубже — значит, она что-то отмечала, запоминала, складывала в свой внутренний каталог. Чуть дальше, у переборки, Рейк сидел так прямо, будто позвоночник у него заменили стальной штангой. Руки лежали на коленях, пальцы впились в ткань брюк. Он старательно не вертел головой, но время от времени всё равно косился то на Лин, то на Пита, то на ту часть отсека, где устроилась Джоанна. Там для него сходились сразу страх, восхищение и отчаянное желание ни в коем случае не опозориться. Нова расположилась ближе к кормовому люку, чуть в стороне от остальных. На поясе — нож в низком подвесе, узкое простое лезвие, которое она выбрала в оружейке без колебаний. Она сидела неподвижно, с тем особым спокойствием человека, который уже бывал в местах, откуда возвращаются не все. Только пальцы время от времени касались рукояти — не проверяя, а словно напоминая себе: я здесь, я готова. Джоанна устроилась ближе к проходу, закинув одну ногу на другую. На поясе — кобура с бесшумным пистолетом, рядом нож, выше — аккуратно свёрнутая удавка. Она лениво проверяла узлы и натяжение, будто собиралась не на операцию, а на прогулку по району, где лучше держать оружие под рукой. Иногда поднимала взгляд на Пита, задерживалась на нём на пару секунд и снова опускала глаза — словно сверяла что-то внутри себя с тем, что видит. У самого носа, в кресле пилота, сидел Гейл. Длинные пальцы лежали на органах управления прочно, но без лишней силы. Время от времени он почти неслышно напевал себе под нос — не слова, а ритм, ровный и тихий, как удары сердца; мелодия была ему нужна не для настроения, а чтобы держать все свое внимание в одной точке. Единственный стелс Тринадцатого шёл на малой высоте, прятался под слоями помех, которые для чужих диспетчеров наверху были просто шумом в эфире, а для них — одеялом, тонким и единственным, отделявшим жизнь от внезапного белого света прожекторов. Пит открыл глаза, когда дыхание совпало с вибрацией корпуса. Удобный момент для полевого брифинга. И достаточно близко, чтобы слова легли в головы вовремя, и достаточно далеко до точки прибытия, чтобы не звучать как суета. — Слушайте. Голос прозвучал тихо, но в тесном отсеке этого хватило. Лин сдвинула один наушник. Рейк вздрогнул, выпрямился ещё сильнее. Джоанна убрала удавку в подсумок и сцепила пальцы на колене. Нова подняла голову, не двигаясь. Гейл не обернулся, только бросил: — Эфир чистый. Нас не слышат. Пит кивнул, хотя Гейл этого не видел. — Есть подтверждение: отряд «четыреста пятьдесят первый» жив. Рейк вдохнул слишком шумно — и тут же будто подавился собственной жадностью к воздуху, сделал вид, что поправляет ремни. Пит продолжил тем же ровным тоном: — Сначала — перегрузка на «Юг-три». То, о чём говорили на брифинге ранее. Лин, всплеск видела? — Да. Локальный подскок по каналам проверки. Синхронизация с техсетью. Почерк капитолийский. — Они открыли короткий канал, чтобы проверить «аварию». Мы его подцепили. По докладам и маршрутам запросов связь отметила сектор: промышленный кластер на окраине Третьего, отдельный ангар. Гражданских линий нет. Только военный контур. Он поднял руку и провёл в воздухе невидимую линию — как будто перед ним действительно висела карта. — Потом подпольная сеть Третьего передала шифр от людей Боггса. Коротко: «живы, ангар миротворцев, перевозка утром». И ещё — подтверждение, что на них ошейники. Он не стал объяснять, откуда это известно. И так было ясно, как в таких местах узнают правду: слишком быстро и слишком поздно. — Восьмой, Десятый… — напомнил Пит. — Там уже видели такое. «Ценные» пленные — на публичную казнь, в Капитолий. Взрывчатка в ошейниках, а терминал управления у командира смены. Слова падали сухо, как камешки. — Плутарх сверил это с расписанием грузовых поездов. Такие грузы любят отправлять на рассвете: меньше глаз, легче перекрыть районы. После погрузки охрана сменится, как и контроль — станет централизованным. До ошейников будет уже не добраться. Он помолчал, давая им собрать в голове картинку. — Вывод простой: у нас одно окно. Пока они в дистрикте и пока управление ошейниками локальное. После погрузки окно захлопнется. Скорее всего — навсегда. В отсеке стало ещё тише. Пит посмотрел на Рейка. Тот сжал губы и уставился в пол между ботинок, будто там было написано решение всех проблем. — План тот же, что утвердили, — продолжил Пит. — Подходим к сектору. Дальше работаем по тем правилам, которые уже знаем. Кодовые сигналы помним: «Тень» — всё чисто, «Стена» — замерли, «Вода» — отход. Он говорил спокойно, без попытки подбодрить или запугать. Просто ставил шаги один за другим. — Я иду один. Использую слепые зоны и логику их периметра. Если потребуется, локально подкину «аварию» на второстепенном узле — так, чтобы они открыли ещё один короткий канал ближе к ангару. Лин по всплеску уточнит нам точку их содержания. Лин кивнула. Ей не нужно было ничего записывать: всё важное она уже прокрутила в голове по нескольку раз. — Тихо снимаю наружные посты. Без выстрелов, без возни, насколько возможно. Дальше — командир. Через него — к терминалу ошейников. Рука, карта или код — что будет. Вхожу в систему. Отключаю, блокирую, перевожу в безопасный режим — так, чтобы они не смогли взорвать ошейники даже если догадаются. Он не уточнял, откуда знает, как устроены такие системы. Лишние слова дробят цель. А она должна быть цельной. — Потом — к Боггсу. Забираю людей. Веду через старый коллектор к точке эвакуации. Там узко, сыро и скользко, но это не основные линии. Значит, шанс есть. — А мы? — тихо выдохнул Рейк и тут же откашлялся, словно хотел проглотить вопрос. Пит посмотрел на него без осуждения. — Вы — снаружи. Лин слушает эфир. Ты и Нова держите внешний периметр. Без самодеятельности. Джоанна — с вами. — Прекрасно, — буркнула Джоанна. — Как воспитатель на тихом часу. Пит не отвлёкся на комментарий. — Гейл держит ховеркрафт готовым. Если вдруг придётся вступить в контакт, внешнее кольцо не «героически побеждает всех противников». Ваша задача — дать мне и «четыреста пятьдесят первому» время уйти в коллектор, и затем уйти. Но это крайний случай. Если всё пойдёт как надо — вы до конца операции останетесь тенью, которая нас и заберет в конце. Он сделал короткую паузу и добавил: — Ещё одно правило. Взгляды повернулись к нему, как на щелчок выключателя. — Четыре часа. От момента посадки. Если к этому времени нет сигнала и я не вернулся — улетаете. Тишина стала плотнее, почти вязкой. — Это не жестокость, — ровно сказал Пит. — Это единственный способ, чтобы кто-то вернулся вообще. Он не уточнил «живым». И так было ясно. — Вопросы? Никто не ответил. Только Гейл, не отрывая взгляда от приборов, бросил через плечо: — Подлёт — семь минут. Пит кивнул больше себе, чем ему, и снова закрыл глаза. План в голове окончательно встал на место, обрёл вес. Дальше думать было уже не о чем — оставалось только делать. *** Глухой сектор Третьего встретил их влажной темнотой. Когда стелс пошёл на снижение, за иллюминаторами вместо сплошной черноты появились редкие отсветы — то ли от далёких прожекторов, то ли от окон служебных построек. Внизу лежал промышленный массив: тёмные прямоугольники ангаров, светлые пятна бетона, узкие полосы дорог, по которым, казалось, никто не ездил уже много лет. Гейл вёл машину вдоль периметра так, чтобы ни один стационарный датчик не увидел их как цель — только как каприз ночного воздуха, очередную помеху. В какой-то момент он почти завис в неподвижности, и только лёгкая дрожь корпуса выдавала работу двигателей на минимальной тяге. — Место, — тихо сказал он. — Видишь? Он не показывал пальцем — просто чуть сместил нос ховеркрафта, и в иллюминаторе проступило пространство между двумя глухими стенами: узкий сервисный проезд, где когда-то бегали погрузчики, а теперь встык стояли два ржавых контейнера и полуразобранная рама под кран-балку. Над проездом висел металлический мостик, отбрасывая тень гуще самой ночи. — Карман, — добавил Гейл. — Датчики смотрят наружу, а сюда у них слепая зона: металл экранирует, балка режет обзор. Но… Он не договорил — и стало понятно почему. Проезд был рассчитан на наземную технику, не на ховеркрафт. По обе стороны — стены, шершавые, с выступами арматуры и кабельными коробами; до них оставались считанные сантиметры. Ховеркрафт снижался так медленно, будто тонул в густой воде. Корпус дрожал едва заметно — и каждый такой микрожест мог стать касанием. — Ещё пять сантиметров вправо — и зацепим короб, — прошептал Гейл, не отрываясь от приборов. — Железо пискнет — и они услышат, даже если не увидят. В отсеке никто не шевельнулся. Лин сжала ремень на кейсе так, что побелели костяшки. Нова не моргала. Джоанна впервые за весь полёт перестала возиться с узлом удавки. Гейл вёл машину «впритык» — как человек, который не просто пилотирует, а вписывает металл в пространство. Левый борт прошёл вдоль стены так близко, что тень корпуса слилась с тенью металлоконструкции: глаз не понимал, где заканчивается одно и начинается другое. Приборная панель пискнула — коротко, обиженно: датчик расстояния поймал выступ. Гейл остановил снижение на вдохе, удержал зависание, потом опустил машину ещё на толщину ладони. Касание получилось мягким — не посадка, а укладывание в приготовленный тайник. Он выключил всё, что можно было выключить, оставив только дыхание системы. — Время пошло, — произнёс Гейл, и в этих словах прозвучало не начало операции, а запрет на ошибку. Пит отстегнул ремень. Металл пряжки едва пискнул — и даже этот звук показался лишним. Он поднялся и привычным движением проверил снаряжение: нож на предплечье, пистолет на бедре, стяжки в подсумке, тонкая линия удавки под курткой. Всё на месте. Пальцы на секунду коснулись нагрудного кармана — там, где под тканью холодил кожу значок сойки-пересмешницы. Он не вытащил его. Просто убедился: рядом. — Помнишь про четыре часа, кексик? — негромко бросила Джоанна, прищурившись. — Помню, — ответил Пит. — Ты тоже помни. Она скривила губы в подобие улыбки; насмешки в ней было меньше, чем обычно. — Возвращайся раньше, — сказала она. — А то мне станет скучно без твоих лекций про дыхание. Пит только кивнул Лин, Рейку, Нове; коротко взглянул на Гейла — тот едва заметно повёл подбородком: «понял». И шагнул к кормовому люку. Створки разошлись — и в отсек хлынул ночной воздух, запах сырого металла, пыли и далёкого топлива ударил в нос, как воспоминание. Пит спрыгнул вниз, стараясь, чтобы подошвы не дали ни малейшего стука о бетон. Он замер на секунду, давая глазам привыкнуть. Перед ним лежала площадка — прямоугольник, втиснутый между машиной и высокой стеной. Слева темнел контейнер, справа угадывались силуэты бочек. Над головой — тяжёлое небо без звёзд, только мутное свечение далеко над горизонтом. Пит оглянулся: очертания ховеркрафта едва выделялись в темноте. Машина и вправду была тенью. Он поднял ладонь — короткий условный знак: «Тень». Всё чисто. Начали. Люк не захлопнулся сразу. Сначала выскользнула Джоанна — без суеты, без стука, будто она не выходила в ночь, а переходила из одной тени в другую. Сразу прижалась к стене и быстро «сняла» взглядом горловину проезда, кромки контейнеров, всё, что могло выдать их присутствие. Следом спрыгнула Нова — так мягко, что бетон не отозвался. Она остановилась у контейнера, где металл давал им лишнюю темноту и лишнюю защиту: если придётся, там можно будет удержать человека и не дать ему рухнуть с шумом. Рейк появился последним. Он вылез осторожно, слишком аккуратно — так двигаются те, кто боится ошибиться. И именно это чаще всего и выдаёт: страх делает тело шумным. Лин задержалась у люка на мгновение — поправить наушник, проверить провод, будто от этого зависело дыхание машины. Потом шагнула вниз и сразу растворилась в углу: оттуда можно было и слушать эфир, и видеть вход в карман. Джоанна не стала читать наставления. Только подняла ладонь: замереть. И короткими, понятными жестами обозначила правила. Если кто-то сунется — берём тихо. Не стрелять. Не дать телу удариться о бетон. Рот закрыть сразу. Движение — одно, точное, без возни. — Они не должны понять, что мы здесь, — прошептала она. Голос был едва слышен, но в нём не было ни нервов, ни показной жестокости — только холодная ясность. — Если полезут к машине — мы не выясняем, кто прав или виноват, просто устраняем. *** Ожидание не началось мгновенно. Сначала ещё работала инерция: сердце помнило посадку, руки — ремни, уши — гул двигателей. Потом это ушло, и осталось то, что всегда остаётся на земле: влажный воздух, металл и тишина, в которой слышно собственную кровь. Стелс стоял втиснутый в карман между стенами и контейнерами. Тень от балки делала его почти невидимым: с дороги видели бы только тёмный проезд, забитый старым железом. Гейл остался внутри, один на один с приборами. Он не позволял себе лишних движений: любое шевеление отдавалось в корпусе, а корпус, как ему казалось, мог ответить звуком. Он время от времени проверял показания — и каждый раз убеждался в одном: для чужих систем они по-прежнему были помехой. Пустым местом. Снаружи караул разошёлся по точкам без переговоров — будто и это было частью маскировки. Лин все также стояла в углу у стены, откуда видно горловину проезда. Один наушник прижат плотно, второй — чуть свободнее, чтобы слышать не только эфир, но и землю. Пальцы лежали на регуляторе чувствительности: ей нужны были не разговоры — сдвиги, всплески, паузы. Нова осталась у контейнера, где тень гуще. Рука на ноже была не жестом для успокоения — просто тело фиксировало готовность так же естественно, как держит равновесие. Джоанна устроилась ближе к выходу из кармана. Её силуэт стал частью стены. Она не выглядела напряжённой — и именно это было настоящим напряжением: спокойствие, натянутое на опыт. Рейк встал чуть позади. Роль у него была простая и тяжёлая одновременно: быть вторым, перекрывать, подхватывать — и не мешать. Головой он это понимал. Тело пыталось спорить: искало, чем заняться, как будто движение могло прогнать страх. В эфире мелькнул короткий, едва уловимый всплеск — строгий, заученный, капитолийский. Лин отметила его не словами — точкой внутри: может быть Пит. А может — просто фон. Пока только предчувствие. И тогда появились шаги. Не издалека — сразу рядом, как приходит неприятность: почти без предупреждения, из-за угла. Голоса были тихими, усталыми. Патруль. Двое, может, трое — третий мог идти чуть дальше, там, где темнее. Они переговаривались лениво: жаловались на холод, ругались на смену, на скуку. Джоанна подняла ладонь. Коротко. «Стена». Все замерли. Казалось, даже воздух стал плотнее. Рейк почувствовал, как внутри поднимается горячая, глупая потребность сделать хоть что-то правильно: подтянуть ремень, поправить разгрузку, убедиться, что он не мешает. Любое действие казалось легче, чем стоять и слушать чужие шаги, приближающиеся к их тени. Он едва заметно сдвинул плечо — и карабин, металлическое кольцо на ремне, коснулся кромки контейнера. Звук был ничтожным. Но в узком проезде он прозвучал слишком отчётливо — как царапина по стеклу. Шаги остановились. Рейк застыл так резко, что сам едва не выдал себя вторым движением. Джоанна оказалась рядом мгновенно. Прижала его к стене — без удара, накрыла рот ладонью, и одновременно другой рукой перехватила карабин, зажала металл в пальцах, чтобы тот больше не «сказал» ни слова. Пальцы упёрлись ему в скулу — не больно, но так, что челюсть сама перестала искать воздух. — Тише, — прошептала она в самое ухо. — Даже не думай. Нова, не глядя, сделала полшага ближе к горловине. Её движение было готовностью, а не поспешностью: если кто-то заглянет сюда, ей придётся принять на руки вес чужого тела — и не дать ему упасть на бетон. Лин слушала эфир и паузу снаружи. Один из миротворцев тихо бросил: «Слышал?». Второй раздражённо отмахнулся: «Железо кругом…». В голосе не было тревоги — только усталость. Они сделали пару шагов ближе. Рейк почувствовал, как ладонь Джоанны становится тяжелей — не давлением, а приказом: не существуй. Он пытался дышать в её пальцы и в ужасе понял, что даже слишком громкое дыхание может их выдать. Миротворцы постояли ещё секунду. Потом один фыркнул, будто ему надоело бояться собственной тени, и шаги снова потекли дальше — мимо, вдоль стены, обратно к своему кругу. Голоса растворились, как растворяется разговор, который никогда не был важен. Джоанна не убрала ладонь сразу. Держала Рейка ещё несколько секунд, пока тишина не стала снова безопасной. Потом медленно отпустила, по миллиметру возвращая ему воздух. — Ещё раз что-то звякнет, — прошептала она, — и я сделаю так, чтобы больше никогда не зазвенело. Понял? Рейк кивнул, не пытаясь говорить. Проглотил страх вместе со слюной и почувствовал, как холодный пот выступает под воротником. Лин подтянула наушник плотнее, будто закрывала дверь. В голове уже ложились точки: где пройти можно, где нельзя, где подхватить, если Пит выведет людей к машине. Тишина вернулась. Но теперь она была не просто отсутствием звука — она стала правилом, которого придерживались все четверо: кожей, мышцами, нервами. Лин едва шевельнула губами — почти беззвучно: — Патруль ушёл. Вернулись на новый круг. А где-то там, аккуратной и неотвратимой тенью, Пит приближался к своей цели." Глава 15 Стелс-ховеркрафт уже почти час стоял в своём тёмном кармане — втиснутый между глухой стеной и штабелем контейнеров, под нависшей балкой старого мостика. Здесь ночь была гуще, чем на открытой площадке: прожекторы ангара резали воздух где-то снаружи, но до этого проезда свет не добирался — будто место с самого начала строили для того, чтобы в нём прятались. Но прятаться — не значит окаменеть. За последний час периметр жил своей жизнью: один патруль сменял другой, где-то вспыхивал и тут же гас фонарь, на дальнем краю комплекса пару раз заводили технику — короткий гул, кашель металла. Лин слышала это по эфиру. Гейл — по дрожи под опорами, по тому, как менялось дыхание корпуса. За это время они поменяли позиции, частично переместившись внутрь ховеркрафта. Нова держалась у люка — ближе всех к выходу: если понадобится, открыть, закрыть, подхватить, не дать никому удариться о кромку. Лин сидела у аппаратуры в наушниках; на её лице отражались не эмоции, а цифры. А сверху, на крыше крайнего контейнера, уже лежали Джоанна и Рейк — распластанные, неподвижные, как ещё два слоя ржавчины. Джоанна выбрала эту точку обзора неспроста: отсюда виден и угол ангара, и вход в их карман. Рейк занял место чуть ниже, за выступом вентиляционной трубы, и держался так, будто его прибили к металлу. — Справа — двести метров, — прошептала Лин, не отрывая глаз от экрана. — Двое. Идут по восточному кругу. Если задержатся у угла — посмотрят прямо сюда. Гейл не ответил. Он и так понял: им не нужно уходить в небо — это заметнее всего. Нужно лишь уйти глубже в тень, ровно настолько, чтобы даже случайный луч не зацепил кромку корпуса. Пит отметил это пространство для маневра ещё перед тем, как исчезнуть в темноте: не огнём и не сигналом, а слабой инфракрасной меткой на ржавом выступе контейнера. Для чужих глаз — ничто, для их датчиков — маячок для ориентира. Маленькая отметина, по которой можно вести тяжёлую машину так же точно, как ведут нож по шву. — Зазор — полтора метра с каждой стороны, — тихо произнёс Гейл, глядя на проекцию. — Дёрнусь — и заденем. Он положил пальцы на штурвал мягче — как человек, который не командует железом, а уговаривает его стать частью ночи. Ховеркрафт, почти не меняя высоты, пополз вперёд, в узкую горловину проезда. Слева — бетонная стена с облупившейся краской. Справа — контейнеры; один выдавался чуть вперёд, как нарочно выставленный локоть. Датчики считали расстояние в сантиметрах: восемьдесят… семьдесят… шестьдесят пять… Лин перестала моргать. Нова впилась пальцами в край люка, будто могла удержать машину руками. Наверху Джоанна и Рейк этих цифр не видели — но чувствовали: корпус двигается, и каждый сантиметр отдаётся внутри холодным ожиданием. — Ещё три метра, — сказала Лин, когда голос снова нашёлся. — Два… один… Ховеркрафт замер. Двигатели вновь ушли в удержание — почти бесшумное, почти неощутимое. Машина встала в проходе так плотно, как клинок в ножнах: без люфта, без права на ошибку. — Всё, — выдохнул Гейл. Голос выдержал, но руки выдали его лёгкой дрожью. Лин на секунду прикрыла глаза — не чтобы отдохнуть, а чтобы зафиксировать ритм: где они, что вокруг, сколько воздуха осталось между корпусом и стеной. Гейл удерживал машину так, словно удерживал дыхание под водой. А Пита все не было. *** Внутри ангара воздух был чужим: тяжёлым, пропахшим машинным маслом, озоном старых кабелей и тем усталым потом, которым пропитываются помещения, где люди часами делают то, чего не хотят. Пит двигался вдоль внешней стены, держась в узкой полосе тени под линией окон. Свет падал пятнами: то яркий, режущий, то проваливался, когда очередная лампа начинала мигать. Эта неровность ему нравилась. Там, где всё вылизано и залито светом, ошибок меньше — и возможностей тоже. Первый миротворец стоял у боковой двери, откуда начиналась обходная тропа по периметру. Он курил, прячась в просвете между железными стойками, и время от времени стучал каблуком по бетонному бортику — не от нервов, просто так, по привычке. Пит увидел его через стеклянную вставку, отметил расстояние, угол, траекторию — и на секунду прикрыл глаза, будто примерялся не к человеку, а к схеме. Вопреки мнению всех, кто с ним сталкивался прежде, он не мог появиться «из ниоткуда». Сначала — нужен был отвлекающий звук. В ангаре и без того постоянно что-то жило: капало из труб, гудел трансформаторный блок, в глубине щёлкало реле. На таком фоне лишний скрип легко списать на старое железо. С противоположной стороны от дверного проема Пит едва заметно толкнул локтем ржавый поддон, сразу смещаясь в сторону. Тот качнулся, скрипнул; одна из реек сорвалась и сухо щёлкнула о бетон. Миротворец поднял голову, отступил от двери и высунулся наружу, чтобы заглянуть за угол. В ту секунду, пока внимание ушло туда, где что-то упало, Пит сократил расстояние двумя бесшумными шагами. Ладонь легла на рот, другая — на шею, чуть под ухо, туда, где можно выключить человека быстрее, чем мозг успеет включить тревогу. Тело дёрнулось, попыталось ухватиться за воздух — и обмякло, тяжело сползая вниз. Пит аккуратно усадил его за тот же поддон. Снаружи стойки и тень закрывали фигуру: просто тёмное пятно у стены. Сигарету он затушил подошвой, воротник поправил так, чтобы на шее не бросались в глаза ни странный угол, ни слишком красные полосы кожи на шее. Никаких следов. Никакой суеты. Просто человек слишком устал и задремал на посту. Дальше был коридор к техническим помещениям — узкий, серый, с полосой жёлтой краски вдоль пола. Лампы под потолком гудели; одна то вспыхивала, то гасла, по очереди бросая на стены свет и тень. Пит дождался очередного мигания света — и прошёл участок в короткую паузу, дающую достаточную для сохранения незаметности темноту. Там, где есть ритм, всегда есть пауза. За поворотом пространство распахнулось: внизу тянулся длинный зал с рядами машин — служебные грузовички, несколько броневиков, топливная цистерна. Наверху — металлический балкон, ведущий к внутреннему блоку управления. Пит остался наверху, на площадке пролёта. Отсюда видна была спина миротворца у стола связи: тот разминал шею, потягивался и считал какие-то строки в терминале. Чуть дальше офицер с расстёгнутым кителем и планшетом шёл по балкону, не отрывая взгляда от экрана. По шагу, по линии взгляда Пит понял: идёт к посту связи. На полу возле лестницы валялся тряпичный мешок с песком — подпорка под колёса. Пит носком пододвинул его к краю площадки и лёгким толчком отправил вниз. Мешок ударился о выступ. Лестница дрогнула, отозвалась глухим звоном, и одна из нижних ступеней, давно подъеденная ржавчиной, хрустнула и чуть просела. В старом ангаре железо разговаривало само с собой — этот звук мог означать что угодно. Офицер машинально шагнул назад, не глядя, и пяткой попал как раз на ослабленную часть. Нога уехала. Тело потеряло равновесие. Он попытался ухватиться за поручень — но ладони были заняты планшетом, и пальцы не успели. Удар о край площадки получился тяжёлым, с коротким, сдавленным выдохом. Сознание выключилось раньше, чем успел родиться крик. Пит уже был рядом. Подхватил его, пригнул голову, поправил руку так, будто человек просто неловко сполз в сон. Планшет тихо скользнул под стул у терминала. Тот, что сидел у терминала, был в одном наушнике и смотрел в экран. Звук для него утонул в цифрах. Внизу никто ничего не заметил: в ночном ангаре шумов много, и один глухой удар легко растворяется среди них. Пит не почувствовал ни удовлетворения, ни тревоги. Каждый такой «несчастный случай» был для него просто строкой в алгоритме: препятствие снято, путь открыт. Дальше — кабинет связи. Тесный, набитый проводами, терминалами, старым, но ещё живым железом. Здесь, по данным, был и узел сектора, и доступ к локальной системе контроля. Командир миротворцев сидел в кресле, чуть откинувшись назад; для удобства консоль была отодвинута дальше, чем велела инструкция. Это и спасало от усталости глаз, и это же его и погубило: так легче работать, но на это расстояние не дотягивалась штатная камера над монитором. Камера стояла «как положено», а человек сидел так, как захотел. Пит вошёл без стука, так же спокойно, как входит тот, кого здесь ждут. Командир не сразу поднял глаза — дочитывал строку доклада. Они встретились взглядами только в тот момент, когда рука Пита уже легла на воротник, наклонила голову вперёд, а другая коротко ударила в основание черепа — туда, где сознание выключается быстрее, чем успевает родиться звук. Командир рухнул лицом на панель. Пит поймал его за плечо, развернул, усадил вполоборота так, чтобы предплечье «естественно» легло на поверхность со стороны клавиатуры. Пальцы командирской руки были тёплыми, тяжёлыми. Пит взял их как инструмент и приложил к сенсору идентификации. На дисплее пробежала полоска прогресса — система, подумав, признала хозяина. Меню управления ошейниками оказалось достаточно примитивным. Это был обычный полевой узел, где всё устроено так, чтобы смена справлялась без лишних вопросов. Пит пробежал строки быстро, но внимательно, выбирая не только функцию, но и форму, которая не вызовет подозрений у того, кто зайдёт сюда позже. Полная деактивация — слишком заметно. Тестирование — тоже. Он выбрал промежуточный путь: режим технического обслуживания, при котором система считала, что ошейники подключены к стенду проверки, а на деле переводила их в безопасный режим, обрубая цепь детонации. В отчётах это выглядело как плановый прогон: цифры укладывались в допуск. Пальцы командира всё ещё лежали там, где нужно. Пит только слегка направлял их, почти не касаясь. Дежурная линия сектора шла через потолочный динамик — один на несколько помещений. Оттуда кто-то зевнул и попросил прислать сводку за смену. Пит одним движением убрал звук. Он поднялся, поправил тело на стуле так, чтобы командир выглядел просто заснувшим после слишком длинного отчёта, и выключил верхний свет. Из коридора теперь было видно только тусклое свечение монитора. Ошейники стали бесполезной оболочкой. Внизу, в подвале, люди ещё этого не знали. ***Снаружи, в узком проходе между ангаром и контейнерами, время текло иначе. Джоанна лежала на крыше крайнего контейнера, вжавшись в ржавый металл. Рейк лежал рядом, чуть ниже, за выступом вентиляционной трубы. Дышал ровно и коротко, почти незаметно. Потому что он заставил себя научиться. Он смог собраться, и уже не искал, куда деть руки. Вдалеке прошёл патруль — два силуэта с фонарями. Голоса долетали обрывками, спокойные, ленивые: обычный обход, ничего интересного. Так прошло десять минут. Потом ещё пять. — Он там давно, — шевельнул губами Рейк так, чтобы слова не стали звуком. Джоанна не повернула головы. — Он не опаздывает. Он работает. Со стороны ангара донёсся металлический лязг — где-то задели пустую канистру или сдвинули железяку. В таких местах железо звенит даже от сквозняка — но именно поэтому любой лишний звук опасен: он не обязан быть тревогой, чтобы стать поводом для проверки. У входа в проход мелькнул свет фонаря. Один из миротворцев остановился у края контейнеров и повёл лучом по стенам, по земле, по нижним ящикам — неторопливо, внимательно. Их прикрывали выступ борта и тень от балки. Сверху контейнер был просто неровной ржавой плоскостью. Луч прошёлся по крыше — в полуметре от них. Секунда. Две. Три. Рейк не дёрнулся. Не сглотнул. Не сделал вдох глубже. Он смотрел туда, где свет мог в любой момент стать концом, и держал себя, как держат оружие на предохранителе: готовым — и молчащим. — Эй! — крикнул второй патрульный из-за угла. — Ты чего там застрял? Давай быстрее, смена через двадцать минут! Первый ещё раз повёл фонарём — ниже, по земле, — и пошёл дальше, бормоча что-то себе под нос. Джоанна выдохнула медленно, как будто разрешила себе прожить ещё одну минуту. Рейк дождался, когда шаги уйдут окончательно, и только тогда позволил воздуху вернуться в грудь. Джоанна повернула голову — ровно настолько, чтобы увидеть его глаза. В них не было паники. Было напряжение. Она ничего не сказала — только едва заметно кивнула. В её мире этого хватало для выражения поддержки. Внутри ховеркрафта Лин слышала их дыхание в наушниках: сначала слишком ровное — нарочно ровное, — потом обычное. Петлички передавали только шёпот и вдохи: ровно столько, чтобы не потерять друг друга и не разговаривать вслух. Лин продолжала слушать эфир противника, отсчитывая минуты до возвращения Пита. ***Под ангаром пахло мокрым камнем, старой ржавчиной и усталой электроэнергией. Пит спустился по узкой лестнице, считая ступени, чтобы не оступиться. Свет здесь был редким и жёлтым — старые лампы за металлическими сетками. Тени от решёток ложились на стены полосами, как на теле зверя, долго сидевшего в клетке. Помещение, где держали «четыреста пятьдесят первый», когда-то было распределительным узлом: бетонный прямоугольник, кабели в боковых нишах, шкафы со стёртой краской маркировкой. Теперь в центре стояла клетка из металлических прутьев — сваренная торопливо, но крепко. На прутьях поблёскивали кольца — те самые, к которым обычно цепляют цепи или провода ручного управления ошейниками, чтобы не болтались. Двое миротворцев сидели у стены, ближе к двери. Один ковырял ногтем треснувший пластик на прикладе винтовки. Второй лениво гонял по полу жетон — играл сам с собой, водя его между меловыми квадратиками. Ошейники заменяли им половину дисциплины: когда у тебя есть красная кнопка, лишняя бдительность кажется излишеством. — Сколько до рассвета? — спросил первый, не поднимая глаз. — Не твоя забота, — отозвался второй. — Наше дело — сдать их живыми. Дальше пусть другие возятся. — А если кто-то решит поиграться с ошейниками? — хмыкнул первый. — Тогда нам уже всё равно будет, — пожал плечами второй и вернул жетон на исходную точку. Они говорили так, будто люди в клетке — мебель. Даже не презрение — привычка. Пит стоял в тени бывшего щитка и считал паузы между фразами, линии их взглядов. Они ни разу не посмотрели вверх. Это было удобно. Он достал тонкую пластину — кусок обшивки, найденный наверху, — и швырнул её вдоль стены туда, где на полу стояли пустые ящики. Металл стукнулся о дерево и упал глухо. — Что за… — поднял голову тот, что с жетоном. Он встал, потянулся и пошёл к источнику шума. Второй лениво повернул голову, но подниматься не стал. Слушал вполуха — так слушают там, где «ничего не происходит». Пит не ждал. Пока первый обходил ящики, он уже оказался у второго за спиной. Ладонь легла на плечо, пальцы нашли точку под ухом. Короткое давление — и тело обмякло, съехало вниз, не успев издать ни звука. Пит подхватил его и оттащил в тень — как мешок. Первый уже возвращался. — Там пусто, — бросил он. — Наверное, крыса… Он обернулся — и Пит оказался перед ним. Глаза расширились, рот приоткрылся, но крик так и не родился внутри: удар в солнечное сплетение сбил дыхание, ладонь на рту задавила звук. Вторая рука отработала по тому же рисунку — шея, нервный узел, короткий щелчок. Через секунду оба лежали неподвижно: один — в тени, другой — у стены с чуть запрокинутой головой. Пит выпрямился и посмотрел на клетку. Внутри было тесно: человек десять, может, двенадцать. Кто-то сидел, прислонившись к прутьям. Кто-то лежал на боку, подложив под голову свернутую куртку. На шеях — одинаковые кольца металла. На лицах — усталость, дошедшая до той стадии, когда даже страх кажется слишком дорогим. Ближе всех сидел Боггс. Он поднял голову не сразу: сначала огляделся, заметил неподвижные фигуры, потом — тень у дверей. Вгляделся, щурясь. — Чёрт… — почти беззвучно. — Это ты, Мелларк? Или мне уже мерещится? Пит подошёл ближе, чтобы свет упал на его лицо — то самое, которое он сам иногда не узнавал. — Лучше бы мерещилось? — сухо. — Не уверен, — выдохнул Боггс, и в голосе прозвучало облегчение. — Во сне я хотя бы не обязан вставать. — Вставать придётся, — отрезал Пит. — Тихо. И быстро. Замок был грубый, механический, собранный наспех. Ключа у миротворцев не было — значит, где-то наверху, у командира. Это был бы лишний крюк, который уменьшал бы и без того небольшие шансы на успех. Пит осмотрел петли, коснулся металла. Тёплый — закрывали недавно. Пальцы нашли слабое место, где сварка легла неровно. Шов уже играл микротрещиной — здесь важнее был не напор, а точность. Несколько точных движений ножом по надтреснувшему шву, лёгкий рычаг — и узел щёлкнул, освобождая створку. — Ошейники… — выдохнул кто-то из глубины. — Они… — Отключены, — перебил Пит. — Сейчас это просто украшения. Их командир наверху большой фанат техобслуживания. Боггс коротко фыркнул — почти смех. — Я всегда говорил, что техобслуживание — великая сила. — Он кивнул. — Можем идти? Пит быстро окинул взглядом людей: кто идёт сам, кого надо поддержать, кто способен помочь другим. Двое — с перевязанными плечами. Один — с туго перемотанным коленом. Но все в сознании. Глаза у всех живые. — По одному, — тихо приказал Пит. — Сначала те, кто держится увереннее. Раненых — в середину. Никто не говорит. Вообще. Дышите так, будто вас нет. Боггс поднялся, поморщился — ноги напомнили о себе — и вышел первым. — Знаешь, — шепнул он, когда они поравнялись, — мы тут гадали, чем всё кончится. Думали: если повезёт, это место возьмут штурмом. Или о нас просто забудут. Но у нас не было в списке варианта «за нами придёт призрак». Пит пропустил его к лестнице. — Меньше слов — и повнимательней, — отрезал он. — Внизу мокро. Боггс усмехнулся одними уголками губ. — Да, сэр. Он кивнул своим, и люди потянулись следом. ***Коллектор оказался таким же, какой и значился на старых схемах: узкий бетонный тоннель, уходящий под комплекс к внешнему периметру. Вода стояла тонким слоем, липла к подошвам, скрывала мусор и старые болты — то ли помеху, то ли опору. Пит шёл первым, едва касаясь стен плечами. За ним — Боггс. Дальше — двое относительно целых, поддерживающие того, кто хромал, и остальные, стянутые плотной цепочкой. — Левой рукой — к стене, — прошептал Пит, не оборачиваясь. — Не теряйтесь. Пальцы нащупали шершавую холодную поверхность. Этот контакт держал цепь: кто оступится — не рухнет сразу, кто отстанет — выдаст себя разрывом. Сверху доносились глухие звуки комплекса: редкие машины, трансформаторное гудение. Иногда вибрация стен менялась, словно коллектор вздыхал. — Сколько у нас времени? — почти беззвучно спросил Боггс, стараясь попадать ногами в те же точки, что Пит. — Меньше, чем хотелось бы, — ответил Пит. — Но больше, чем час назад. — Люблю ясность, — хмыкнул Боггс, без насмешки. Пит чувствовал живую цепочку за спиной — сбивчивое дыхание, приглушённые стоны, скрежет ткани о бетон — и каждый раз, когда кто-то выдыхал слишком громко, отмечал: вот здесь и здесь пришлось бы остаться, если бы всё пошло не так. Но пока всё шло так, как он запланировал. Через какое-то время — по ощущениям вечность, по счёту шагов — сверху послышалось другое: не вибрация машин и не гул трансформаторов, а знакомое Питу шипение. Здесь перекрытия были тоньше: коллектор проходил почти под тем самым проездом, и звук двигателей едва просачивался сквозь бетон, как сквозь мокрую ткань. Они остановились у металлической лестницы. В узком круге света фонаря, направленного в потолок, белел люк. — Здесь, — шепнул Пит. — Дальше — по моему сигналу. Он достал маленький фонарик, снятый наверху у миротворца, и направил луч не наружу, а в бетон под люком — чтобы свет не ушёл в воздух. Три коротких вспышки, пауза, две длинных. «Тень». Ответа светом не было: наверху так не рискуют. Но через мгновение двигатели над головой изменили тон. Гейл понял. Пит повернулся к Боггсу. — Сначала вы. По одному. На поверхности — сразу к машине. Не тормозите. Не оборачивайтесь. — А ты? — Последним. Кто-то должен закрыть дверь. Боггс кивнул. Спорить здесь было не о чем. Он взялся за холодные ступени и полез вверх — аккуратно, но без той осторожности, которая ворует секунды. За ним, в нужном интервале, поднимались остальные. Лин держала им «окна» между кругами патруля, и Пит выводил людей ровно в эти паузы. Он считал: головы и секунды. Сколько уходит на каждого. Сколько осталось до того, как подозрение успеет стать тревогой. Когда последний из «четыреста пятьдесят первого» исчез в люке, Пит позволил себе короткий вдох — и пошёл следом. ***На поверхности было светлее, чем внизу, но свет всё равно оставался ночным — приглушённым, чужим. Стелс-ховеркрафт уже висел на минимальной высоте у выхода из проезда. Не над открытой площадкой — все еще держась внутри тени, так, чтобы стенка кармана закрывала его от прямых линий взгляда. Контуры растворялись в темноте; только нижняя кромка люка, опущенного до уровня рук, казалась полосой более густой ночи. Гейл держал машину почти неподвижно, компенсируя порывы ветра и перемену веса, когда в салон по одному втягивали людей. Лицо — бледное, губы — сжаты. Руки — точные, без дрожи. Лин, отстегнув ремни, подхватывала первых. Нова следила, чтобы никто не зацепился снаряжением и не стукнулся о металлический край. Рейк принимал тех, кто уже не мог сам поднять ногу, и тянул к лавкам — быстро, ровно, без суеты. Делал то, что нужно, и не больше. Джоанна стояла у люка чуть в стороне: ей важнее было видеть и площадку внизу, и внутреннее пространство. Её работа — не только хватать за руки, но и считать. Когда из тьмы поднялся Боггс и на секунду задержался, переводя дух, Джоанна хмыкнула: — Я вас представляла ниже ростом, майор. — А я вас — менее язвительной, — выдохнул он. — Видимо, оба ошиблись. — Двигайтесь, — отрезала она. — Вы ещё нужны живым. Боггс улыбнулся едва заметно и протиснулся внутрь. Когда над краем люка появилось знакомое лицо, Джоанна не протянула руку сразу — лишь приподняла бровь: — Опоздал, кексик. Мы уже почти укомплектованы. — Вовремя, — коротко бросил Пит и сцепил пальцы с её рукой. Она дёрнула его вверх, помогая преодолеть последнюю ступеньку. В ту же секунду Гейл дал двигателям чуть больше мощности. Люк начал подниматься, отрезая их от влажной площадки. Ночной порядок всегда запаздывает: сначала замечают странность, потом идут проверять — и только потом решаются назвать это тревогой. Где-то далеко завыла сирена. Кто-то наверху наконец понял, что кое-где кто-то слишком крепко спит, а кое-где уже не проснётся никогда. — Всё, держитесь, — бросил Гейл, не оборачиваясь. — Нас здесь больше нет. Ховеркрафт мягко, но уверенно пошёл вверх, набирая высоту и скорость, вжимая всех в лавки. Первые минуты в отсеке держалась тишина — такая же, как при посадке. Только теперь в ней было другое: не ожидание, а вытесненная паника. Мы живы. Мы вырвались. Но пока ещё не дома. Кто-то из «четыреста пятьдесят первого» тихо стонал. Кто-то сжимал в пальцах обрывок ткани, будто от него зависела устойчивость его картины мира. Молодой солдат с неестественно чистым лицом смотрел на ладони, испачканные чужой кровью, и никак не мог привыкнуть к этому цвету. Лин сняла наушники — теперь слушать было почти нечего, а тишина эфира казалась подарком. Прислонила голову к переборке и позволила себе длинный выдох. Рейк сел напротив Боггса — ровный, собранный. Он изредка переводил взгляд на людей не из любопытства: будто сверял — все ли на месте, все ли дышат. Джоанна устроилась рядом. Молча. Не глядя на него. Потом, словно между делом, сказала так тихо, что услышал только он: — Нормально отработал. Рейк не ответил. Просто кивнул. Джоанна подняла голову и уже громче, на весь отсек, бросила: — Похоже, мы это не провалили. Почти. — «Почти»? — поднял бровь Боггс. — Всегда есть то, что можно улучшить, — отозвалась Джоанна. — Например, отучить ваших людей смотреть на чужую работу так, будто они пришли в музей. Она кивнула в сторону одного из солдат. Тот действительно не сводил глаз с кобуры Пита. Взгляд был странный: не просто уважение и не просто страх — что-то вроде благоговения, словно в этом оружии спрятаны ответы на все вопросы о том, как выжить там, где выжить нельзя. Пит заметил этот взгляд, даже не открывая глаз. Он не спал — просто прикрыл веки, чтобы не дробить внутри тонкую линию, по которой только что прошёл. Не открывая глаз, он чуть поправил кобуру, разворачивая рукоять ближе к телу, так, чтобы оружие не выделялось — становилось частью тени, а не центром внимания. — Не таращься, — негромко сказал Боггс бойцу. — Это не талисман. Это лишь инструмент. Важно то, кто его держит. Солдат вздрогнул, отвёл взгляд и уткнулся в ладони. Гейл бросил быстрый взгляд через плечо. Пит сидел, откинувшись к борту, с закрытыми глазами и расслабленными пальцами. Но по напряжению плеч, по едва заметной мышце у уголка рта было видно: это не отдых. Это попытка уложить случившееся так, чтобы оно не разорвало швы, ведь эхо хайджекинга все еще его преследовало. — Мелларк, — негромко окликнул Боггс. Пит открыл глаза. — Да? — В следующий раз, если тебе вздумается вытаскивать людей таким способом, — Боггс на секунду замолчал, подбирая слова, — предупреди заранее. Я хотя бы побреюсь. Джоанна усмехнулась. — Чтобы прилично выглядеть на собственных похоронах? Пит едва заметно улыбнулся — так, что это мог уловить только тот, кто давно за ним наблюдал. — В следующий раз, — сказал он, — надеюсь, у нас будет хотя бы два окна, а не одно. И чуть больше времени. — Ты оптимист, — фыркнула Джоанна. — Это настораживает. — Это не оптимизм, — спокойно ответил он. — Это расчёт. Она посмотрела на него, слегка склонив голову, и в её взгляде впервые не было насмешки — только внимательная, профессиональная оценка. — Ладно, кексик, — сказала Джоанна. — Сегодня твой расчёт сработал. Дальше посмотрим, кто кого перехитрит: ты войну — или война тебя. Где-то в глубине ховеркрафта кто-то тихо засмеялся — не выдержал напряжения. Смех был хриплый, надломленный, но живой. Гейл перевёл машину в более спокойный режим. Впереди уже проступала первая, почти обманчивая серость — не утро, только его предвестие, тонкая грань между ночью и рассветом. Но их окно уже отработало: главное было сделано. Стелс летел домой — и это слово впервые по-настоящему означало не только место, где выдают пайки, но и точку, куда возвращаются те, кто умеет уходить в тень и возвращаться из неё целым настолько, насколько это вообще возможно. *** У автора есть бусти, https://boosty.to/stonegriffin - там уже доступна вся книга. Это никак не коснется вас здесь - я слово свое держу (уже не первую книгу, между прочим), обновления будут регулярными, книга будет выложена полностью. Всем добра, и пусть удача всегда будет с вами : )