Глубже, чем море

      В чертогах Ши Цуньмэня никогда не было тихо.       Здесь всегда звучали голоса — смех сестёр, приказы отца, шум приливных течений, проходящих сквозь коралловые своды. Но сегодня во дворце стояла тишина. Такая тяжёлая, что даже светящиеся медузы в коридорах потускнели, словно чувствовали надвигающуюся бурю.       Ши Хао стоял в центре тронного зала, и вода вокруг него казалась холоднее обычного.       Отец — Ши Цуньмэнь — восседал на троне из чёрного коралла, и его лицо было непроницаемо, как глубины океана. Он был стар, старше, чем казался. Его длинные волосы, когда-то тёмные, как у сына, теперь были серебряными, а в зелёных глазах, таких же, как у всех его детей, застыла вековая усталость и боль, которую не могли смыть даже самые сильные течения.       Но сегодня в его глазах горело нечто иное. Гнев.       Рядом с троном замерли пять сестёр. Луна стояла ближе всех, её лицо было бесстрастным, но пальцы, сжимавшие край кораллового подлокотника, побелели от напряжения. Кая, Заяна, Улья и Нила выстроились полукругом — молчаливые, напряжённые, готовые к чему угодно.       — Ты поднимался на поверхность, — голос Ши Цуньмэня был низким, тяжёлым, как давление на большой глубине. В нём не было вопроса. Только утверждение.       Ши Хао поднял голову. Он знал, что этот день настанет. Знал, что рано или поздно правда выплывет наружу. Но он не был готов к тому, что увидит в глазах отца.       — Да, — ответил он, и голос его не дрогнул. — Я поднимался.       По залу прокатился едва слышный вздох. Нила, самая младшая, прижала руки к груди, и Кая, стоявшая рядом, положила ладонь на её плечо, удерживая от порыва броситься к брату.       Ши Цуньмэнь медленно поднялся с трона. Вода колыхнулась от его движения, и даже сестры, привыкшие к отцовской силе, невольно отступили на шаг.       — Ты нарушил запрет, — сказал он, и каждое слово падало, как камень в бездну. — Запрет, который я установил много лет назад. Запрет, который стоит между жизнью и смертью.       — Я знаю, отец, — Ши Хао стоял прямо, хотя внутри у него всё дрожало. — Но я…       — Ты знаешь? — голос Ши Цуньмэня вдруг стал громче, и от этого голоса задрожали стены. — Что ты знаешь, мальчик?! Ты, который родился после того, как всё случилось? Ты, который не видел её крови, которая окрасила это море в красный цвет?       Ши Хао побледнел. Он никогда не слышал, чтобы отец говорил об этом. Никогда.       — Отец, — тихо сказала Луна, делая шаг вперёд. — Может быть, не сейчас…       — Молчи! — Ши Цуньмэнь обернулся к ней, и в его глазах была такая боль, что Луна замерла на месте. — Ты знала! Ты знала, что он поднимается, и молчала!       Луна опустила голову. Её губы сжались, но она не стала оправдываться.       — Я не знала, — тихо сказала она. — Только подозревала. Я хотела сама разобраться, прежде чем…       — Прежде чем что? Прежде чем его убьют, как убили её?       Тишина стала абсолютной.       Ши Хао почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он смотрел на отца, на его искажённое болью лицо, и впервые видел не владыку подводного мира, а человека — существо, которое потеряло то, что любило больше всего.       — Отец, — сказал он, и голос его дрогнул. — Что случилось с матерью?       Ши Цуньмэнь смотрел на него долго. Так долго, что Ши Хао показалось — время остановилось. А потом владыка подводного мира сделал то, чего никто из его детей никогда не видел. Он опустился на трон, закрыл лицо руками, и плечи его содрогнулись.       — Твоя мать, — сказал он глухо, — была прекраснее любого заката над морем. Её волосы были цвета морской пены, а глаза — зелёные, как у тебя. Такие же.       Он опустил руки, и Ши Хао увидел его лицо — измождённое, старое, с глазами, в которых застыли слёзы, не имеющие права выходить наружу под водой.       — Она любила подниматься на поверхность, — продолжал Ши Цуньмэнь, и голос его стал тише, словно он говорил сам с собой. — Я запрещал ей. Говорил, что люди опасны. Что они не понимают нас. Что они убивают то, чего боятся. Но она не слушала. Она говорила, что в людях есть свет. Что они могут быть добрыми. Что она хочет увидеть звёзды.       Ши Хао почувствовал, как холод сковал его сердце. Он тоже говорил это. Он тоже думал, что в людях есть свет.       — В тот день, — голос Ши Цуньмэня стал едва слышен, — она поднялась на поверхность, чтобы посмотреть на полную луну. Я ждал её. Ждал всю ночь. А когда рассвело, её тело принесли течения. Она была… — он замолчал, и его лицо исказилось. — Она была изрезана. Её чешуя была содрана. Её глаза… её прекрасные зелёные глаза…       Он не договорил. В зале повисла тишина, которую не нарушало даже движение воды.       Ши Хао смотрел на отца, и в его груди разрывалось что-то огромное, невыносимое. Он знал, что мать умерла, когда он был совсем маленьким. Но он не знал, как. Никто никогда ему не рассказывал.       — Тебе было три месяца, — сказал Ши Цуньмэнь, поднимая глаза на сына. — Ты лежал в колыбели из розового коралла, и ты улыбался. Ты улыбался во сне, и я смотрел на тебя и думал: я не позволю этому случиться снова. Я не позволю им забрать и тебя.       Он встал, и теперь его голос зазвучал твёрдо, властно, как и подобает владыке.       — Поэтому я установил запрет. Никто из нашей семьи не поднимается на поверхность. Никто не приближается к берегам людей. Это закон. И ты, — его глаза сверкнули, — ты нарушил его.       Ши Хао опустил голову.       — Прости меня, отец, — сказал он тихо. — Я не знал…       — Не знал? — голос Ши Цуньмэня снова стал громче. — Ты не знал, что есть запрет? Ты не знал, что поверхность — это смерть? Ты не знал, что люди — это чудовища, которые убили твою мать?       — Я знал о запрете, — Ши Хао поднял голову. — Но я не знал о матери. Никто никогда не говорил мне, как она умерла.       — Потому что я не хотел, чтобы ты рос с этой болью! — отец шагнул к нему. — Я хотел, чтобы ты жил! Чтобы ты был в безопасности! А ты…       Он не договорил. В его глазах, помимо гнева, было что-то ещё. Страх. Чистый, животный страх отца, который уже однажды потерял любимую и боялся потерять сына.       — Я поднимался на поверхность не для того, чтобы искать опасности, — сказал Ши Хао, и в его голосе прозвучала мольба. — Я хотел увидеть мир. Звёзды. Цветы. Всё, чего нет у нас в глубине.       — И ты увидел? — голос отца был ледяным.       — Да, — Ши Хао выдержал его взгляд. — Я увидел красоту. И я увидел… — он запнулся, но продолжил: — Я встретил человека. Который не причинил мне вреда.       Вода в зале, казалось, закипела.       — Ты… что? — Ши Цуньмэнь медленно повернулся к сыну, и в его глазах горело безумие. — Ты встречался с человеком?       — Он спас мою тайну, — сказал Ши Хао, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Он не рассказал никому. Он…       — Он человек! — взревел Ши Цуньмэнь, и от его голоса задрожали коралловые своды. — Ты понимаешь, что ты сделал? Ты привёл опасность в наш дом! Ты открыл дорогу тем, кто убил твою мать!       — Он не такой! — Ши Хао сделал шаг вперёд, и сёстры замерли, не зная, что делать. — Я видел его душу! Он добрый, он…       — Ты ничего не видел! — отец подошёл к нему вплотную, и его лицо было в дюйме от лица сына. — Люди умеют притворяться! Они улыбаются, а потом вонзают нож в спину! Они обещают дружбу, а потом сдирают с тебя чешую, чтобы продать её на своих чёрных рынках!       — Он спас меня! — выкрикнул Ши Хао. — Сегодня! Я чуть не погиб, и он вытащил меня из воды!       Тишина. Абсолютная, звенящая тишина.       Луна сделала шаг вперёд, её лицо побледнело.       — Что значит — чуть не погиб? — спросила она, и в её голосе прозвучала сталь. — Хао, что случилось?       Ши Хао понял, что сказал лишнее. Но отступать было поздно.       — Он был на съёмках, — медленно сказал он. — На плавучем доме. Я следил за ним издалека. А потом он упал в воду. Его толкнули. Он тонул. Его одежда тянула на дно. Я… я вытащил его.       — Ты вытащил человека, — голос Ши Цуньмэня был пугающе спокойным. — Ты, мой сын, наследник подводного мира, рисковал своей жизнью ради человека.       — Он мой друг! — Ши Хао посмотрел отцу прямо в глаза. — Он не сделал мне ничего плохого. Он дарил мне подарки. Он говорил со мной. Он… он смотрел на меня не как на чудовище, а как на равного.       — Друг, — Ши Цуньмэнь усмехнулся, но усмешка его была горькой, как полынь. — Ты думаешь, я не говорил тех же слов? Твоя мать тоже говорила о друзьях среди людей. А потом они убили её.       Он отвернулся, подошёл к трону и медленно сел, положив руки на подлокотники из чёрного коралла. Когда он заговорил снова, в его голосе не было гнева. Была только усталость. И приговор.       — Ши Хао, — сказал он, и имя сына прозвучало, как приговор. — Отныне тебе запрещено покидать пределы дворца. Ты не будешь подниматься на поверхность. Ты не будешь встречаться с людьми. Это мой приказ.       Ши Хао почувствовал, как внутри него что-то оборвалось.       — Отец, — начал он, но Ши Цуньмэнь поднял руку.       — Никаких возражений, — сказал он. — Луна, ты будешь следить за братом. Если он попытается выйти за пределы дворца… ты остановишь его. Любыми средствами.       Луна вздрогнула, но кивнула.       — Я поняла, отец, — сказала она тихо.       — Кая, Заяна, Улья, Нила, — Ши Цуньмэнь обвёл взглядом остальных дочерей. — Вы будете помогать сестре. Никто из вас не поднимется на поверхность. Никто не приблизится к берегам. Я не потеряю больше никого из своей семьи. Никогда.       Сёстры молча склонили головы.       Ши Хао стоял посреди зала, и вода вокруг него казалась ледяной. Он смотрел на отца, на его непроницаемое лицо, и понимал, что спорить бесполезно. Сейчас — бесполезно.       — Ты свободен, — сказал Ши Цуньмэнь, не глядя на сына. — Иди в свою комнату. И не выходи.       Ши Хао медленно развернулся и поплыл к выходу. На пороге он остановился.       — Отец, — сказал он, не оборачиваясь.       — Что?       — Мама говорила, что в людях есть свет. И я видел его. Своими глазами. И никто не заставит меня поверить, что это была ложь.       Он вышел из зала, оставив за собой тишину.