Последний человек на острове

Следующие несколько дней прошли в странном, непривычном ритме. Я просыпался, умывался, завтракал — и первым делом шёл проверять, как там моя соседка. Она обычно уже не спала, лежала в своём гнезде, положив голову на передние лапы, и следила за мной жёлтыми глазами. Я перестал вздрагивать, когда наши взгляды встречались. Она не доставляла хлопот. Вообще никаких. Ни разу я не заметил, чтобы она выходила из своей комнаты, когда я был в коридоре. Ни разу она не рылась в моих запасах, не грызла провода, не царапала стены. Она просто лежала в гнезде, иногда переворачилась с боку на бок, иногда дремала. Казалось, она экономила каждую каплю энергии. Я кормил её два раза в день — утром и вечером. Рыба, тушёнка, иногда я находил крупных насекомых и приносил их — в одном из старых файлов говорилось, что рапторы не брезгуют белком любого происхождения. Она ела всё. И никогда не просила добавки, хотя я видел, что голодна — рёбра всё ещё проступали, даже несмотря на регулярную еду. Самое удивительное началось на третий день. Я сидел на кухне, делал записи в дневнике, когда услышал шорох. Поднял голову — и увидел её морду, высунувшуюся из-за дверного проёма. Она смотрела на меня. Не рычала, не скалилась. Просто смотрела. — Чего? — спросил я, чувствуя, как внутри всё сжимается. Она моргнула и убралась обратно. На четвёртый день я осмелился войти в её комнату без еды. Просто сел на пол у стены, положил перед собой дневник и начал рисовать. Она следила за мной, но не двигалась. Я сделал набросок её головы — характерный гребень, удлинённая морда, глаза, которые казались то янтарными, то тёмно-жёлтыми в зависимости от света. Она позволила мне оставаться там больше часа. Я не торопился, не пытался подойти ближе. Только наблюдал, записывал, рисовал. На пятый день я решил, что называть её «самкой» или «раптором» — слишком безлико. Я сидел в своей комнате, перебирал варианты, и вдруг вспомнил розы, которые росли у мамы в палисаднике. Красные, крупные, с шипами. Красивые, но можно больно уколоться. — Роза, — сказал я вслух, пробуя имя на вкус. — Пусть будет Роза. В тот же вечер, когда я принёс ей рыбу, я сказал: — Вот, держи, Роза. Она подняла голову, посмотрела на меня, и мне показалось — только на секунду, — что в её взгляде мелькнуло что-то вроде… понимания. Или я просто слишком хотел в это верить. К концу недели я проводил с ней по нескольку часов в день. Сидел на полу её комнаты, делал пометки, иногда читал вслух — просто чтобы она привыкала к моему голосу. Она больше не следила за каждым моим движением, иногда закрывала глаза, иногда засыпала под моё бормотание. Я проверял границы. Иногда нарочно двигался быстрее обычного, вставал резко, приближался чуть ближе, чем накануне. В ответ — рык. Короткий, предупредительный, без оскала, но чёткий: «стоп». Я отступал, и она снова расслаблялась. Медленно, очень медленно, мы учились делить пространство. Я понял, что боюсь её больше, чем она меня. Для неё я стал источником еды и, возможно, безопасности. Для меня она оставалась хищником, чей укус перекусывает кость. Но страх постепенно уступал место чему-то другому. Уважению? Любопытству? Или той странной привязанности, которая возникает, когда долго находишься рядом с живым существом, даже если оно может тебя убить. В тот вечер я вернулся с рыбалки позже обычного. Солнце уже садилось, когда я переступил порог лаборатории. Я нёс три свежие рыбины — две для неё, одну себе. На кухне я разделал свой ужин, её оставил целиком, как она любила. И тут я услышал звуки. Сначала я не придал им значения — Роза часто возилась в гнезде, перестилала тряпки, ворочалась. Но звук нарастал. Это было не просто ворчание и не рык. Низкое, вибрирующее, прерывистое — смесь стона и хрипа. Я замер с ножом в руке. Что-то было не так. Я оставил рыбу на столе и быстро, но осторожно направился к её комнате. Дверь была приоткрыта — я всегда оставлял её так, чтобы она не чувствовала себя взаперти. Я заглянул внутрь. Сердце пропустило удар. Роза лежала на боку в гнезде. Её бока тяжело вздымались, ноздри раздувались, из пасти вырывался тот самый низкий стон. Она не смотрела на меня — её глаза были закрыты, голова запрокинута назад. Лапы судорожно скребли по полу, перебирая тряпки. Я понял мгновенно. Она рожает. — Ты рожаешь, — выдохнул я вслух и тут же мысленно дал себе подзатыльник. Чего я спрашиваю, это очевидно. Я впал в ступор. Ноги стали ватными, мозг отказывался обрабатывать информацию. Перед глазами стояла картинка: мой сосед-динозавр, лежащий в гнезде из моих одеял, и рожающий прямо здесь, в двух метрах от меня. Чёрт. Чёрт. Что делать? Я никогда не принимал роды у динозавра. Я вообще ни у кого не принимал роды. У меня даже собаки не было. Только кошка, когда мне было лет десять, и мама тогда… Мама. Я закрыл глаза, сделал глубокий вдох. Потом ещё один. — Стоп, Ник, — сказал я себе шёпотом. — Стоп. Сделай глубокий вдох и выдох. Теперь ты спокоен. Помнишь, что мама говорила, когда Мурка рожала? «Просто будь рядом». Не лезь, не паникуй, просто будь рядом. Я открыл глаза. Роза стонала громче, её тело выгибалось, когти оставляли борозды на бетонном полу. — Я здесь, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я рядом. Я огляделся. Полотенца? Вода? У меня не было ни того, ни другого под рукой, и бежать за ними сейчас значило оставить её одну. Я решил, что лучше остаться. Я снял с себя куртку, сложил её и осторожно, очень медленно, опустился на пол у края гнезда. Подсунул свёрнутую куртку под себя — пол был холодным. Сесть пришлось так, чтобы не смотреть прямо между её ног. Не то чтобы я боялся крови или родов, просто мне казалось, что это будет вторжением. Её дело. Моё — быть здесь. Я сидел, вытянув ноги, прислонившись спиной к стене. Гнездо находилось в полуметре от меня. Я видел, как дрожат её мышцы, как по бокам пробегают судороги. Её дыхание было тяжёлым, прерывистым, и каждый выдох сопровождался тихим, сдавленным рычанием. — Всё будет хорошо, — сказал я. — Всё будет хорошо, Роза. Ты справишься. Я говорил и сам не знал, верит ли она мне, понимает ли хоть слово. Но она не рычала на меня, не пыталась отогнать. Она принимала моё присутствие. Время тянулось медленно. Я не знал, сколько прошло — полчаса, час. Её тело содрогалось волнами, она то замирала, тяжело дыша, то снова выгибалась, издавая тот самый низкий, протяжный стон. Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри что-то сжимается от беспомощности. Я ничем не мог помочь. Только сидеть рядом и говорить. — Ты сильная, — бормотал я. — Ты справилась с карнозаврами, ты пробежала полострова, ты нашла это место. Родить троих — это для тебя пустяки. На самом деле я понятия не имел, сколько у неё будет детёнышей. И появятся ли они в яйцах или сразу живыми. В старых файлах говорилось, что после экспериментов Генри Ву у рапторов изменился репродуктивный цикл. Они откладывали яйца, но вынашивали их дольше, чем их древние предки. Я молился, чтобы всё прошло без осложнений. Судорога накатила снова, сильнее предыдущих. Роза зарычала громко, хрипло, и я, сам не понимая, что делаю, протянул руку. Мои пальцы коснулись её шеи. Я замер, ожидая, что она сейчас сомкнёт зубы на моей руке. Но она не двинулась. Её мышцы были напряжены, как стальные канаты, но она не отшатнулась. Я начал гладить её — медленно, осторожно, от основания черепа вдоль шеи к плечу. Кожа под пальцами оказалась совсем не такой, как я ожидал. Я думал, она будет грубой, шершавой, как наждак, но чешуя была гладкой, тёплой, с едва заметной ребристостью. Там, где чешуя переходила в кожу на шее, она стала мягче, почти бархатистой. Я чувствовал, как под пальцами бьётся пульс — частый, сильный. Она не атаковала. Наоборот, её дыхание стало глубже, ровнее. Мышцы начали расслабляться. Я гладил её, продолжая говорить: — Вот так. Всё хорошо. Я здесь, я никуда не уйду. Впервые за три года я прикасался к живому существу. Не к книге, не к стене, не к рыбе, которую чистил. К живому, дышащему, теплому телу. И оно не пыталось меня убить. Оно принимало мои прикосновения. У меня защипало в глазах. Я не знал, от чего — от напряжения, от страха или от того, что давно забытое чувство прикосновения вдруг вернулось. Роза снова выгнулась, и я увидел, как между её ног появилось что-то белое, округлое. Яйцо. Первое яйцо выскользнуло на тряпки гнезда — белое, матовое, размером с крупное куриное, но более вытянутое. Роза тяжело дышала, её бока ходили ходуном. — Одно, — сказал я, чувствуя, как внутри разливается облегчение. — Одно готово. Молодец. Я не убирал руку с её шеи. Гладил, чувствуя, как постепенно уходит напряжение. Следующая волна накатила быстрее. Второе яйцо вышло легче, и третье — почти сразу за ним. Они лежали в гнезде, три белых, чуть влажных яйца, и Роза медленно перевела дыхание. Её глаза открылись — жёлтые, уставшие, но спокойные. Я убрал руку с её шеи, но не встал. Прислонился к стене, чувствуя, как колотится сердце. В комнате пахло кровью и мускусом, но мне не было противно. Я смотрел на яйца, на Розу, которая теперь лежала неподвижно, лишь изредка вздрагивая, и чувствовал, как что-то тяжёлое и тёплое растекается в груди. Она сделала это. Одна. Без стаи, без самца, без чьей-либо помощи. Только я сидел рядом и гладил её по шее. Я не знал, сколько времени прошло. Наверное, несколько часов. За окном давно стемнело, и только слабый свет из коридора падал на гнездо, выхватывая из темноты белую скорлупу и тёмный силуэт Розы. Я хотел встать, пойти на кухню, принести воды — себе и ей. Но не мог. Ноги не слушались, да и всё тело казалось чужим, тяжёлым. Я сидел, прислонившись к стене, и смотрел. Я чувствовал ответственность. Странную, нелогичную, совершенно неуместную ответственность за неё и за эти три яйца. Я не был её самцом. Я не был даже её видом. Но я был здесь. Я остался. Я не бросил её, как бросили меня. Может быть, это эгоизм. Может быть, я просто искал, на кого выплеснуть всю ту заботу, которую не мог отдать маме, которая была там, далеко, если ещё жива. Может быть, это из-за того, что у меня никогда не было отца, и я хотел хотя бы попробовать стать кем-то вроде отца для этих… для них. Я усмехнулся своим мыслям. Отец для рапторов. Звучало как анекдот. Но, пока не попробуешь, не узнаешь. Роза медленно повернула голову, посмотрела на меня. Её глаза блеснули в темноте. Она не рычала, не отгоняла. Просто смотрела. А потом перевела взгляд на яйца, вытянула морду, понюхала их, легонько пододвинула носом одно к другому. — Я останусь здесь, — сказал я тихо. — Сегодня. На всякий случай. Она не ответила, но и не возразила. Я подтянул колени к груди, обхватил их руками. Куртка, которую я подложил под себя, совсем промокла, но менять её на что-то другое не было сил. Я смотрел на гнездо, на три белых яйца, на Розу, которая теперь лежала вокруг них, свернувшись кольцом, и чувствовал, как усталость наваливается тяжёлой волной. Утро вечера мудренее, говорила мама. Я почти видел её лицо, слышал её голос. «Ник, не бери на себя слишком много. Всему своё время». — Прости, мам, — прошептал я в темноту. — Не могу иначе. Я закрыл глаза. Где-то за стеной завыл ветер, в джунглях кричала ночная птица. А здесь, в маленькой комнате заброшенной лаборатории, лежала самка велоцираптора с тремя яйцами и спал человек, который почему-то решил, что теперь он за них в ответе. Когда я проснулся, было ещё темно. Роза не спала. Она смотрела на яйца, иногда трогала их носом, проверяя. Я не шевелился, боясь спугнуть этот момент. Она казалась такой… нежной. Словно хищник, которым она была, куда-то исчез, оставив только мать. Я снова закрыл глаза и провалился в сон без сновидений. А когда открыл их в следующий раз, в окно уже пробивался серый предрассветный свет. Роза спала, свернувшись вокруг яиц, её бока мерно вздымались. А я всё ещё сидел у стены, замерзший, с одеревеневшей спиной, но почему-то совершенно спокойный. Я осторожно, стараясь не шуметь, встал. Ноги затекли, пришлось опереться на стену. Я посмотрел на Розу, на яйца, потом на свои руки, которые ещё помнили тепло её кожи. — Доброе утро, — прошептал я. Она не проснулась. Я вышел из комнаты, притворил дверь, и на кухне, стоя у окна, долго смотрел на серое небо. Потом открыл дневник и написал: «Роза родила три яйца. Ночью. Я был рядом. Впервые коснулся её — гладил по шее. Она позволила. Я останусь. Я не знаю, что будет дальше, но я останусь.» Я закрыл тетрадь и пошёл ставить чайник. День обещал быть долгим.