Правильно

      Шумская лежит на спине, смотрит в потолок, слушает, как за стеной иногда скрипит пол — Андрей тоже не спит. Фауст ушёл к нему полчаса назад. Предатель. Она усмехается этой мысли, но усмешка выходит кривой.       В голове — Вера. Не лицо. Ира не знает её лица. Никогда не видела. Ни на фото, ни в жизни. Только то, что рассказал Андрей.       "Она симпатичная?"       Мысль приходит сама, не спросив разрешения. Ирина морщится, но не отгоняет.       Если бы Вера была страшной, старой, некрасивой — было бы проще. Тогда можно было бы сказать: "Она больна. Её бред — это защита от одиночества. Она бы вцепилась в любого, кто проявил внимание".       Но Высоков разговорился с ней. Не отмахнулся. Не сделал вид, что не заметил. Разговорился.       "Значит, в ней было что-то. Что-то, что заставило его задержаться".       Шумская переворачивается на бок, поджимает колени, обхватывает себя руками.       "Она красивая? Молодая? Умная? Тихая? Та, с которой легко говорить? Та, которая не задаёт вопросов? Та, которая не требует? Та, которая..."       "...которая не я".       Она закрывает глаза, пытается представить. Вагон. Женщина напротив. Длинные волосы, тихий голос, правильная речь. Интеллигентная, начитанная, чуть застенчивая. Та, которую не надо бояться. Та, рядом с которой можно молчать.       "Если бы я села напротив него в поезде, он бы заговорил со мной?"       Она знает ответ. Нет. Она бы села, достала папку, уткнулась в документы. Или смотрела бы в окно своим "следовательским" взглядом, от которого люди прячут глаза. Она бы не улыбнулась первой. Не заговорила. Не дала бы ему шанса.       "А она дала. И он ответил".       Ира сжимает кулаки, впивается ногтями в ладони.       "Она не виновата, что больна. Она не выбирала, с кем говорить. Он — не выбирал, кто сядет напротив. Это случайность. Случайность, которая обернулась кошмаром".       Но случайность ли? Она, Ира, — тоже случайность? Андрей не искал её. Шумская сама пришла. Со своими делами, со своими вопросами, со своей настойчивостью. Она ворвалась в его жизнь, как Вера — в её дом.       "Я не лучше её. Я просто умею притворяться".       Ирина садится на кровати, обхватывает колени руками. Смотрит на полосу света из коридора, падающую на пол.       "Она считает, что я его у неё отнимаю. И она права. Я отнимаю. Его время, его мысли, его дом. Я заняла место, которое не предлагали. Я влезла. Я..."       Она вспоминает тот вечер на веранде, когда они пили вино и смотрели на море. Ей было хорошо. Ей казалось, что и Высокову тоже. Но что, если это была просто благодарность? Что, если он просто не мог оставить её одну после того, что случилось? Что, если он говорит "ты — не помеха", потому что чувствует себя виноватым? Потому что хочет её утешить? Потому что...       "Ты опять за своё", — говорит она себе жёстко. — "Он сказал. Ты слышала. Или ты не веришь ему?"       Ирина не знает. Она верит Андрею, когда он рядом. Когда смотрит на неё, когда касается, когда говорит "спокойной ночи". Но когда она одна, в темноте, в чужом доме, его голос заглушает другой голос. Её собственный. Который шепчет: "А что, если она права? Что, если ты — не то, что ему нужно? Что, если он просто боится тебя обидеть?"       Она ложится обратно, смотрит в потолок.       "Вера видела нас вместе. Видела, как я выхожу с ним из отдела. Как смотрю на него. Как... она могла разглядеть то, что я сама в себе не замечаю?"       Шумская представляет, как эта почти “мифическая” женщина просто сидит напротив в поезде и улыбается. И Андрей улыбается в ответ.       Значит, эта женщина ему показалась интересной. Значит, он хотел продолжить разговор. Значит, он...       "Что? Что это значит? Что он хотел бы с ней увидеться? Что она ему понравилась? Что он мог бы..."       Ира не додумывает. Потому что дальше — пропасть.       Она закрывает глаза. Пытается дышать. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.       "Она больна. Она не выбирала. Он — не выбирал. Это случайность".       Но случайность ли, что эта женщина оказалась больна именно той болезнью, которая делает её зеркалом? Которая вытаскивает на свет всё, что Ира прячет?       Вера ищет подтверждения. И находит. Потому что ОНИ есть. Каждая минута, которую Ира проводит рядом с Андреем, — подтверждение. Каждый взгляд, каждое прикосновение, каждая ночь в его доме.       "Я — её доказательство", — думает Ира. — "Я делаю её правду реальной. Каждый раз, когда остаюсь, я говорю ей: ты права. Он мой. Я отнимаю. Я — захватчик… А что, если я уйду? Перестану приезжать, перестану звонить, перестану быть. Она увидит, что меня нет, и успокоится".       И сразу — другой голос, её собственный, следовательский: "Ты уйдёшь — и что? Она начнёт искать нового “врага”. Или вернётся к тому, что уже есть. Ты не решишь проблему, ты спрячешься".       "А если я останусь?"       "Если останешься — она будет злиться. Будет искать способы тебя убрать. Будет..."       Она останавливает свои мысли.       "Ты готова к этому?"       Ирина не знает. Она никогда не была мишенью. Не такой мишенью. Не в чужом бреду, который делает её тем, кем она боится быть.       "Она — моё отражение, — понимает Ира. — Всё, что она говорит, всё, что она делает, — это то, что я думаю о себе сама. Она не придумала меня. Она увидела. Увидела то, что я прячу. И назвала по имени".       "Шлюха".       Не потому что Ира спит с Андреем. Они не спали. Ни разу. А потому что она хочет. Потому что она здесь, в его доме, в его постели, и ждёт, когда он войдёт.       "Она права", — думает Ира. И от этой мысли становится холодно, пусто, страшно. — "Она права, потому что я сама так думаю".       Она закрывает глаза, пытается не дышать, не думать, не быть.       Не получается.       Ира слышит, как в коридоре скребётся Фауст. Как толкает носом дверь. Дверь открывается — Шумская не закрыла её до конца, оставила щель, чтобы кот мог прийти.       Фауст входит, прыгает на кровать, подходит к её лицу. Смотрит. Она гладит его, проводит пальцами по шерсти.       — Ты видел её? — шепчет она. — Когда она влезла в дом? Ты видел, какая она?       Кот мурчит. Она прижимает его к себе, утыкается носом в рыжую шерсть.       — Я не хочу быть как она, — шепчет она. — Я не хочу отнимать. Я не хочу, чтобы он когда-нибудь... пожалел.       Кот трётся головой о её подбородок. Она гладит его, гладит, и постепенно дыхание становится ровнее.       — Ты думаешь, я поступаю правильно? — шепчет она.       Фауст молчит. Он не знает. Он только чувствует, что ей плохо, и делает единственное, что может: лежит рядом, греет, мурчит.       Ирина закрывает глаза. Думает о том, что завтра она увидит Андрея на кухне. Он будет варить кофе, смотреть на неё, ждать. Она скажет: "Доброе утро". Он ответит: "Доброе". И они будут пить кофе, и делать вид, что всё нормально.       А потом она поедет в свой дом, заказывать клининг, менять замки, смотреть на стеклянную дверь, с которой уже смоют помаду.       И будет думать о том, что Вера где-то там, в своём бреду, ищет подтверждения. И находит. Потому что они есть. Потому что она, Ира, — здесь. В его доме. В его постели. В его жизни.       "Я — её отражение, — думает она. — И чем дольше я здесь, тем больше она права".       Шумская гладит Фауста, слушает его урчание, и думает о том, что, наверное, самый правильный выход — уйти. Собрать вещи, забрать кота, уехать. Перестать быть доказательством...       Но она не уходит. Потому что утром он будет варить кофе. И смотреть на неё. И ждать.       Она закрывает глаза, перед самой собой притворяется, что спит. Но на самом деле – ждёт утра.