Сквозь битые пиксели

Как оказалось, у Каллисто возникли вполне ожидаемые трудности с жильем и, что более важно, с адаптацией в этом чуждом для него мире. Впрочем, ничего удивительного в этом не было. Кронпринцу, привыкшему к тому, что весь мир послушно склоняется у его ног, было до странного дико остаться без всего: без высокого статуса, несметного богатства и незыблемых привилегий. Здесь, в шуме мегаполиса, он внезапно стал обычным человеком, лишённым привычных опор в совершенно непонятной обстановке. Однако Каллисто не был бы собой, если бы пасовал перед трудностями. Благодаря тому, что он с юности привык полагаться только на свой клинок и острый ум, он удивительно быстро осваивался, даже если до конца не осознавал принцип работы этого мира. Мы решили, что он останется у меня. Моя квартира была просторной, и места должно было хватить всем. К тому же, ни один из нас не решался выпустить другого из виду — в глубине души всё ещё тлел страх, что всё это лишь сон или галлюцинация, и стоит отвернуться, как один из нас исчезнет, растворившись словно его никогда и не было. Так что это решение стало выигрышным для нас обоих. Под аккомпанемент моросящего дождя и в холодном свете луны, уже готовящейся занять место на небе, мы добрались до моего жилого комплекса. Судя по тому, как Каллисто прищурился, оглядывая интерьер, он не ожидал увидеть подобную роскошь. Я прекрасно его понимала: я ведь так и не рассказала ему ту часть своей истории, что была после смерти мамы. Как только дверь за нами закрылась, я поспешно скинула обувь и юркнула в ванную, чтобы подготовить всё необходимое. Огромной удачей стало то, что после переезда и обустройства здесь остались некоторые вещи моих братьев. — Каллисто, я всё подготовила. Там полотенца и одежда, она должна тебе подойти, — позвала я его. Каллисто кивнул. Прежде чем уйти, он на мгновение задержал руку на моём запястье, едва ощутимо погладив кожу большим пальцем — этот мимолётный жест значил больше любых слов. Он просто проверял, настоящая ли я. И только убедившись в этом, скрылся за дверью ванной. Оставшись одна, я почувствовала, как по телу разливается нервная дрожь. Нужно было занять руки. Я последовала на кухню и заглянула в холодильник, решив на скорую руку соорудить что-нибудь сытное: он наверняка был смертельно голоден. Шум воды стих довольно быстро. Когда настала моя очередь идти в душ, я ловила себя на мысли, что всё происходящее кажется сюрреалистичным сном. Точно так же я чувствовала себя, когда впервые снова стала Ча Сиён, а не Пенелопой Экхарт. Тогда мне не верилось, что я вырвалась. Но сейчас сердце билось иначе — оно было наполнено тихой, робкой радостью, ведь Каллисто был здесь, всего в нескольких шагах от меня. Закончив с водными процедурами, я вышла в кухню. Он уже сидел за столом, и его взгляд мгновенно, словно по инерции, зацепился за мой силуэт. — Ты ещё не ел? Я подумала, ты голоден, поэтому приготовила ужин, — неловко пояснила я, поправляя воротник домашней одежды. Каллисто едва заметно улыбнулся. — Я знаю. Но я ждал тебя, принцесса. «Принцесса»... Это слово, произнесенное его глубоким, чуть хрипловатым голосом, заставило моё сердце пропустить удар. В этот момент квартира перестала казаться мне холодной и удушающе пустой. Стены словно раздвинулись, наполняясь теплом и настоящим, живым уютом. Мне никогда ещё за всё то время, что я пробыла в этой квартире не было настолько комфортно. Мы ужинали в тишине. Но это не была та тяжелая тишина, к которой я привыкла в присутствии свой семьи; она была мягкой и комфортной. Когда с едой было покончено, я принялась за посуду, и Каллисто тут же оказался рядом, молча помогая вытирать тарелки. — Да уж, принцесса, твой мир совсем иной, — он многозначительно вскинул брови, разглядывая блестящую поверхность фарфора. — Нам определённо стоит поговорить. Я понимала, что разговор пойдёт не только об удивительных технологиях и отсутствии магии. Нам предстояло прояснить гораздо более глубокие и болезненные вещи. Закончив на кухне, я проводила его в гостиную. Мы устроились на диване, сохраняя между собой ту деликатную дистанцию, которую привыкли сохранять ещё в том мире, где дамам было неприлично сидеть слишком близко с мужчинами. Несколько минут я собиралась с мыслями, глядя на огни ночного города за окном. — Знаешь, в моём мире почти нигде не осталось монархии, — наконец начала я, нарушая безмолвие. — Большая часть государств теперь придерживается президентской власти. Я принялась терпеливо объяснять ему политическое устройство, нормы морали и правила, по которым живёт современный мир, в том числе и Корея. Мне было жизненно важно, чтобы он понимал, где находится, и чтобы этот новый мир перестал быть для него чем-то столь же запутанным и непонятным словно джунгли, превратившись в новый дом. Каллисто слушал меня с предельным вниманием. Он почти не перебивал, лишь изредка кивал или вставлял короткие комментарии, давая понять, что он здесь, со мной, и ловит каждое моё слово. Но вскоре наступила самая тяжёлая, болезненная часть нашего разговора — то, что касалось нас самих и той бездны, что разверзлась между нами в день моего исчезновения. Голос предательски дрогнул, когда я начала рассказывать о всём, что накопилось во мне за всё это время. И самое главное это церемония совершеннолетия. Я поведала о яде в кубке, о подставном плане Лейлы и о том всепоглощающем отчаянии, которое толкнуло меня на этот шаг в тот момент. Я говорила о том, как мне было невыносимо трудно без него в этом «родном» мире, который внезапно стал чужим, и как я буквально не находила себе места от тоски. Взгляд Каллисто, обычно холодный и пронзительный, стал бесконечно мягким. Когда я начала торопливо тараторить, захлебываясь в собственных словах и воспоминаниях, он молча накрыл мои ладони своими. Его пальцы мерно и успокаивающе поглаживали мою кожу, усмиряя внутреннюю бурю. А под конец и сам Каллисто, отбросив маску непоколебимого кронпринца, признался, через какую боль и пустоту ему пришлось пройти. Он рассказал, как внезапно очнулся в этом мире и в первый миг ощутил то тотальное бессилие, которого не знал даже на поле боя. Ему действительно пришлось несладко: без гроша в кармане, без знания законов и порядков этого мира, он не понимал, как выжить. Ему приходилось ночевать в общественных местах, пытаясь сохранить остатки достоинства в условиях, которые сломали бы любого другого. С тихой усмешкой он признался, что в тот день в кафе, когда наши взгляды встретились впервые, он тоже принял меня за галлюцинацию. Почти каждый день он возвращался туда в надежде на чудо. Было иронично и в то же время грустно осознавать, что мы оба ходили в одно и то же место, но наши пути упрямо не пересекались до сегодняшнего дня. После этого эмоционального разговора в гостиной повисла тишина, но она не была тяжелой. Скорее, она была необходима, чтобы переварить всё сказанное. А потом, подумав об одном и том же, мы подались навстречу друг другу для объятий. Я вцепилась в его футболку, до белых костяшек сминая ткань на его спине. Уткнувшись лицом в его грудь, я впитывала каждой клеточкой его тепло, знакомый аромат и то давно забытое чувство абсолютной безопасности и любви, что мог дарить только он один. Рука Каллисто крепко обхватила меня за талию, а вторая зарылась в мои волосы, бережно перебирая пряди на затылке. Время словно замерло, всё вокруг притихло и встало на задний фон. — Знаешь, принцесса, кажется, тебе придется многому меня научить, — негромко нарушил тишину Каллисто, и в его голосе прозвучали знакомые лукавые нотки. — Примешь меня в ученики? Я не сдержала короткий смешок и, не отстраняясь, ответила: — Хм... Что ж, ваше высочество, - подразнила его я, - так и быть. Я возьмусь за ваше обучение правилам жизни в этом мире. Но сейчас мне совсем не хотелось его отпускать. Никакие уроки, объяснения и бытовые сложности не имели значения в этот момент. Весь мир мог подождать до завтра. Сейчас самым важным было лишь его присутствие. Но судя по всему завтрашний день обещал быть более чем интересным. Я уже хотела увидеть лицо Каллисто, когда он узнает ещё больше о моём мире, в особенности про технику и другие особенности.