серебро в костях.

братья и сёстры любили мориске. честнее – недолюбливали. говоря откровенно – ненавидели, как следует каждой неудостоенной честности воши.  яку – пропитанный грехом без возможности исповедаться. 

’ создатель спасёт твою душу, если сознаешься. мы не причиним вреда ’. 

’ ведь ты справился с этим сам ’. 

нет спасения после поспешного решения

’ однако для этого придётся кое-что сделать ’.  

убийца обретает лекарство, а кровь растекается в одно сплошное  отчаяние.  проникая сквозь трещины несчастного случая, зло берёт верх над обителью; но, может, зло – найдёшь ли ты силы смотреть на мир также после того, как застал исполненный ритуал? – всегда было её обитателем?  безликий становится «кем-то» не сразу. проникает в комнату поглощающей тенью, стоит померкнуть солнцу; навязчивым, несвязным, неразличимым шёпотом – слышишь ли сквозь шум в голове? ясен ли миролюбивый ранее взор? чувствуешь, как  о н  впитывается в каждую крупицу твоего организма, словно болезнь? – затопляет рассудок в черепном коробе.  образ разрастается во вместилище покинутыми кусками воспоминаний, невбитыми в пятна крови гвоздями: некогда разбитой в бесчинном гневе витражной картиной. ею режешься руками трясущимися – убирая секреты постыдные; отпечатываясь на сетчатке кратким ‘ты’, лотосами расцветая в коре зрительной; в длительной памяти оседая пыльным узором на ткани костной; на устах зазвучав – поющей сталью в жажде крови – именем незабвенным. пузырящейся кровью, льющейся из артерий;  вскрыть трахею, позволить заново задышать; вольный дух – сковать узлами, приговорить к казни. бренное тело – подвесить над вратами за шею. кости – вколотить до рассыпчатости от стержня.   

э т о  никогда не было человеком. 

разве убийство ненастоящего – грех во вред созданию божьему, если его одного необходимо спасти?  это – милость.  узор нетронутый заполняется оттенком мусса клюквенного. нет ничего вкуснее напитка гаснущего пульса в отпечатках пальцев, нет более чёткого признания в преступлении – под пластиной ногтевой; громко вбиваются отзвуки собственноручно заколоченного гроба.  кричат птицы о больших переменах. 

нет ничего хуже людской ненависти к ближним своим. 

с малого их ставят на колени с непередаваемой вежливостью, и вторят организмом единым ненасытному богу «пожалуйста»; спасают от самих себя – стенают «спасибо».  забывая: о пощаде – не молить, о справедливости – кричать во все лёгкие, задыхаясь в надежде.  в судьбе – утопать и бросаться в объятия, срывая все орнаменты, имена, лики.  закрывая веки, спазмированный кулак холодит овальный кулон; кружит протестующим маятником от него болтающаяся цепочка.  — помнишь, ты потерял? — в треск огней; избавься, избавься скорее. незабытое вторит спешно, — тебя больше нет, но с ним я вижу хороший миг. . . 

когда сжимаю до боли в своей ладони.

— не опаздывай.

до скорого. до сбитого дыхания между наших губ. до раскалённой пытки объятий.

правда такова, что в глубине себя стать статичным безумно сложно, замолчать – невозможно. хуже всего, когда  яку  присутствовал рядом — цепкий взгляд не оставит в равнодушии ни одно изменение, не даст шанса сокрыться деталям даже на периферии уровне. соизволь мориске проникнуть глубже, чем поверхностно-рациональное восприятие – в честность подсознания и рефлексов, точно заметил бы, как в агонии исходится разум, стоит силуэту явить себя в поле зрения; как загибается «без» душа; необоснованную готовность во взгляде пройти все невзгоды;  как, беспорядочно завывая, тянутся по сий день к нему мыслеформы, и насколько мучительно не могут остановиться. вслед чирку спички по тёрке на коробе, холоду металлическому по линии жизни ладони – клятвой восстанет из праха, догонит и не позволит жить пришедший в земли чужак; он чужд в сёлах, лесах, бескрайних полях, небосводах, в иконах, пергамента текстах, в сложенных в жесте ладонях.  но никогда не посторонний во вспоротом горле мессии – е г о   существование зарождается с жажды неутолимой; страсти негаснущей, как её ни дави, как ни плюй; ожидания «назло» на треснувших под книгами стеллажах;  неумолимого мороза на загривке в предвкушении дикой охоты на. с располосованной спиной, точно в медалях, под презрительным низменном, выжженным взглядом творца на творение. 

умоляй: 

разбей, брось одного. 

только 

верни 

его 

мне. 

в тишине – у кровати – раздастся тихий треск иконной рамы, словно внутри ему вдруг стало тесно.  шум в голове затихает. кисти рук льнут к ушам почти утешающе, с усилием вжимая в голову. раздавить мигреневые мембраны.    

«уверен, что тебя оттащили от беды за шкирку не по-настоящему?»

когда одному не хватит криков толп, иному достаточно ненавидящего взгляда единственного; когда спадёт шаль созвездий в предрассветной мгле – боле создания божьи не сумеют найти маяка, чувствуя, как гибнет надежды мерцающее тепло в груди; наизусть запомнив лишь, как звучит мелодия мольбы о прощении за

своё 

неспасённое

сердце. 

и как воспевается гимн 

новой

путеводной

звезде. 

«оставался ли ты по-настоящему один хоть когда-нибудь?»

не узнает неставший свидетелем тянущейся из рисунка когтистой лапы. сказки о заточении грешного – сладостный обман венценосных правителей: вспоротого наживо монстра не сможет казнить даже фанатичный святой король.  здесь и сейчас, вознося тишину бесцветного ореола, больше нет никакого бога. 

нет вообще никого. 

может, никого никогда не.  только измазанная вещь в израненной руке и отлитая из остатков веры свеча.  секунду каждую воссоздавая прикосновения хладных пальцев, вспоминая встречи на дне забытого всеми колодца под дождливым небом, одинокими снежными крышами, в безлюдном летнем поле и под ветвями одинокой липы

почему же ты не приходишь?   

когда отчаяние окончательно бушующим ураганом сломит все растущие злокачественные опухоли вероисповедания, тайна раскроет сознание, а жажда мести станет сосудом для лавовых волн в венах – вслед ритуалу явит себя

 новый лжец.

потолок исходится в треморе, звенят созидательные картины витражные; на небе ни звёзд, ни солнца – одна  п у с т о т а.   в здании со скамьями, расшитыми бордово-белыми, златыми тканями, снисходительно стекающими слезами парафиновыми со стен и креплений, кричащими живописными лицами в писаниях художественных произведений – пока пелена ночи окропевает головы на подушках – багровым кругом и такого же цвета свечами поочерёдно вспыхнут поглощённые ритуальным кинжалом невинные, снимая печать. по ступеням хлипким скрипучим смехом раздаются шаги призрачные; пришедший глумится, обозначая присутствие. не над всевышним, над вездесущим органом чувств – слышится глас из каждого неосв(е/я)щённого угла помещения – они, подбираясь от позвоночника до лопаток, умоляюще тянут сжаться в защищённость шара, обнажить позвоночника лезвия, жала.  хребет вправленно крепнет, атлант расправляет отягощённые бременем плечи. и если днём раздражают слух звуки, в молчании лижущих языков, свечей трепещущих – занозами вонзают в сердце тягучий страх.  когда тетсуро встретит «человека», чью жизнь украли – сумеет ли он спастись? ведь под землёй до сих пор – навязчивым ужасом – точно скребётся: слышит под подушкой каждую ночь мотивом мелодии навязчивой музыкальной шкатулки.  в бликах на лице – нового яку – осознание: не возжелает спасения, как не грезит о нём утопший; сердце тоскующе обрывается. до тошноты болит, до раскроившихся ран ноет.  прохлады осколки – колото-режущие – в отсыревших лёгких не спасут истекающий болью изголодавшийся орган.  — нужно ли спасать, когда спасённым быть не жаждет? — усмешка едкая. мориске не отличается от прошлого себя: стандартно низкорослый, противный. одежды его неизменны, как перед исчезновением: простые чёрные брюки, верх. не видно ран, не видно пыток последних жизненных. не пропали мелкие шрамы от лезвия на линии челюсти, царапина на губе; острота зрачков, впалые круги под глазами. растрёпанная русо-рыжая, короткая копна волос. вестник безусловного раздражения.   и точной гибели.  подсгнившие опорные конструкции ломаются, будто лёд под ногами огромного зверя; изломанными костями, истерзанной кожей  протестующе скулит древесина.  душа? фантом пришёл не из центра пентагерона; зенки щупальцевидно растекаются по янтарному отблеску, заполняя радужку чернотой. сторонние звуки чувствуются чётче, рецепторы осязают красочнее – вкрапления редких зяблых дождевых капель на стекло слышатся глушащими ударами утреннего усечённого конуса; аромат дыма одновременно угасших фитилей пахнет горелой кожей; верхушки голых деревьев скрипят, баюкая на себе в гнёздах врановых детищ, родители тех – синхронно взымают к невзошедшему солнцу, в безграничную пустоту. 

в пожаре горящей деревни кричат умирающие.

тоска по голосу нестерпимо жжёт. обхватывая, фиксируя исчезающую в лучах фантомность чужого лица – остывает поцелуй импульсивный и неотрывный.  пора прощать и прощаться. настал час не закрывать глаза, не ждать преданно до конца; разомкнуть замок рук, уронить найденное до надтреснутой поверхности зеркала; снять с лица неверящий взгляд обманутого.  сцена всегда была создана для тебя, куроо тетсуро: застегни цепочку на шее, помоги с пуговицей. посмотри, когда никто не видит. броди по лабиринту вен и артерий – целуй у стены, ломай в объятиях рёбра, морщи нос на вонь благовоний от одеяний.  не дай отнять руку от копоти – и не смей забыть, что ещё делали эти пальцы.  в воспалённом, разгорячённом сознании обретает уверенность ясность.   — с кем тебе в итоге страшнее, — здесь-нигде отзвук голоса. тембр раздваивается, стекает жгучей отравой из промежутка разноцветных стёкол воздушно-капельно, невидимо. прямо меж лёгких, — с понятным монстром или  человеком?  мориске смотрит пронзительно. удушающе. не смеётся, не признаётся первым.  — с тобой.  — меня никогда не существовало. — обманул меня. знаешь? после того, что они сделали – ну и плевать.  прими тьму, как подарок: та кропотливо тебя лепила, примерялась зубами до невозможного точно.  ты для неё созревал – а она тебя, безусловно, ж д а л а.  не становись на колени, не подставляй розгам спину. не упирайся в холодный пол лбом, не вешай крест над изголовьем кровати. не целуй никого, кроме

н е г о. 

стой и смотри, как всё к черту истлеет.

***

порочный круг разорвётся щёлкнутым, открытым замком; тысячи вопросов останутся без ответа, погрязнув в тишине безотказного леса, глубине капканной раны. между двумя искрит незамеченным звездопад. ярко-голубое небо застилает пред взором лишь мягкое облако, мерно покачивающееся. ветра дуновение меж тонких русых волос привлекает внимание – обернуться. чёрный кот ластится под руку, и та безотказно чешет за ухом. — осталось восемь.