Нежные кусочки/Tender Cuts

Первое ,что делал Майкл Рабинавич при встрече с пациентом - это смотрел на его руки. Не на лицо и не на карту ,прикрепленную к изголовью кровати. Даже не на монитор,который ярко-зелеными вспышками сигнализировал о пульсе. Он всегда сначала смотрел на руки. Руки говорили правду раньше, чем успевал открыться рот. Обручальное кольцо с заглаженными краями или свежие царапины на суставах пальцев. Грязь, забитая под ногти, или, может быть, дрожь в руках. Мозоли и засохшая кровь в кутикулах. Все эти мелкие детали рассказывали совсем другую историю. За долгие годы Майкл научился тому, что чувство вины имеет свойство оседать в теле задолго до того, как кто-то произнесет об этом вслух. Оно скрывалось в осанке, в движении глаз и в том, как пальцы сжимались в кулак, когда задавали определенные вопросы. У сегодняшнего пациента были толстые пальцы и золотой крест на шее. Ему было сорок семь лет, он был широкоплечим даже под тонким больничным одеялом, с разбитой губой и синяком под глазом от драки, из-за которой он оказался в отделении неотложной помощи. Дэниел Мерсер, согласно карте. Доставлен полицией после семейной ссоры с легким сотрясением мозга, сломанным носом и запахом алкоголя изо рта. Майкл стоял у кровати, засунув руки в перчатках в карманы белого халата, и изучал мужчину, пока медсестра доделывала капельницу. "Что случилось?" спросил Майкл. Мерсер фыркнул влажным звуком через одну заложенную ноздрю. "Упал." Медсестра, уставшая женщина по имени Сандра, не стала скрывать своего выражения лица. Она посмотрела сначала на Майкла, потом на карту, а затем снова на него. Записи противоречили его простому заявлению. Сосед позвонил в 911, и была обнаружена женщина с переломом глазницы. Во время ссоры дома находился ребенок. Майкл кивнул, словно ничего этого не видел. "Болит шея? Головокружение? Может, тошнота?" Мерсер с явной неприязнью окинул Майкла взглядом — такой неприязнью, которую некоторые мужчины испытывают к тем, кто, по их мнению, выглядит слишком ухоженно или, может быть, слишком мягко. — "Ты собираешься лечить мой нос или весь день задавать мне дурацкие вопросы?" Майкл приятно улыбнулся. Это была улыбка, которой люди доверяли. Спокойная, профессиональная и теплая в нужных местах. Такое лицо, которое заставляло испуганных людей инстинктивно расслабляться. Он потратил годы на то, чтобы отточить ее, сгладив все острые углы, пока не остался человек, которому пациенты без раздумий доверили бы свои тела. "Зависит от того", -сказал Майкл, - "будешь ли ты на них отвечать" Мерсер выглядел так, будто готов вывалить на него что-то неприятное, но затем его взгляд метнулся к Сандре, к санитару за занавеской, к общему унизительному факту своей собственной уязвимости. Он ограничился гневным взглядом. Майкл проверил его зрачки, прощупал переносицу его опухшего носа и послушал легкие. Рутинные движения. Под латексом его пальцы были твердыми. Он почувствовал это только тогда, когда наклонился достаточно близко, чтобы как следует понюхать пациента. Бурбон, пот, медь, а под этим — что-то гнилое. Не буквальное гниение, не инфекция. Ничего похожего на гангрену, сепсис или сладковато-тошнотворный запах умирающих тканей. Майкл знал их досконально. Нет, это была моральная гниль, такая, которой нет в медицинских учебниках и для которой нет биомаркеров в лабораторных анализах. Он не мог этого доказать, но все равно чувствовал, как животное, предчувствующее бурю еще до того, как набегут тучи. У него сжался желудок. Голод никогда не был для него чем-то драматичным. Он не объявлял о себе урчанием, слабостью или головокружением. Это было тише, интимнее. Личное, тонкое напряжение за ребрами. Жар у основания челюсти и обострение внимания, пока каждая вена под кожей пациента не казалась чуть более заметной, чем секунду назад. Он выпрямился. Сандра протянула ему карту, и их пальцы коснулись друг друга. Она понизила голос. "Жена сейчас наверху, на операции." Майкл пробежал глазами по странице. «Она выживет?» «Лучше бы выжила». Он ничего не ответил. Мерсер наблюдал за ними обоими с туманным подозрением. «Что она тебе сказала?» Майкл положил карту. «Достаточно». На побитом лице Мерсера медленно расплылась усмешка. «Женщины легко получают синяки». Вот оно. Не совсем признание. Такие, как он, редко их давали, но всегда был какой-то момент. Крошечный, сверкающий обрывок самих себя, который они не могли удержаться от того, чтобы показать. Что-то гордое и чудовищное, выглядывающее из-за маски. Майкл почувствовал, как голод обострился до предела. Сандра замерла рядом с ним. Мерсер заметил это и улыбнулся еще шире, приняв молчание за беспомощность. «Она меня бесит, я ее исправляю. Так это и работает». Майкл долго смотрел на него. Затем он сделал запись в карте аккуратным, наклонным почерком. "Вам понадобится томография, — сказал он, — "и наблюдение в течение нескольких часов." Мерсер презрительно фыркнул. — "А я не могу просто уйти?" Майкл встретил его взгляд и снова улыбнулся. «Нет». К двум часам ночи Дэниел Мерсер был мертв. Не официально, конечно. Официально он был в стабильном состоянии после седации, ожидая повторной оценки и передачи под стражу полиции после разрешения. Официально он был еще одним агрессивным мужчиной в еще одной палате с занавесками. Но больницы — это многолюдные места. Шумные и полные движения. Мимо прокатывались носилки, и пищали мониторы. Пациенты оставляли кофейные чашки на столешницах, а охрану вызывали в другие места. Медсестры менялись пациентами, а смена смен сливалась одна с другой. Майкл знал все «слепые зоны» отделения неотложной помощи. Он знал, какой дозатор лекарств заклинивает, если тянуть его слишком быстро. Он знал, у какой камеры в коридоре есть мёртвая зона возле кладовой для белья, и какой транспортный лифт застревает на три секунды, прежде чем двери полностью закроются. Он знал, какой работник морга делал перерывы на курение за погрузочной платформой и как долго. Мерсер стал сонным после того, как Майкл скорректировал его лекарства. Более сонным, чем ожидалось. Когда Майкл вернулся в палату, мужчина едва мог держать глаза открытыми. "Ты…" — невнятно пробормотал Мерсер, — "что ты мне дал?" Майкл проверил капельницу опытными пальцами. — "Что-то, чтобы помочь тебе отдохнуть." Мерсер попытался приподняться, но не смог. В его глазах слабо мелькнула паника, а руки казались тяжелыми. Его дыхание изменилось — не настолько, чтобы вызвать тревогу у постороннего наблюдателя, пока еще нет. Но Майкл слышал едва уловимое влажное хрипение в конце каждого вдоха. Он подошел ближе к кровати. Занавеска была задернута, а снаружи, у поста медсестер, кто-то смеялся. На другом этаже раздался сигнал тревоги, и флуоресцентные лампы тихо гудели. Мерсер облизнул потрескавшиеся губы. — "Помоги..." Майкл посмотрел на него и не почувствовал ничего, похожего на жалость. "Я видел снимки твоей жены," — тихо сказал он. Мерсер перевел взгляд, пытаясь сфокусироваться. "Ее скуловая кость раздроблена. Вокруг глаза кровоизлияние. Ваш сын не смотрел ни на одного из мужского персонала." Мужчина издал тихий звук — был ли это протест или звук страха, Майклу было все равно. "Знаете ли вы", — продолжил Майкл, —" сколько людей попадает сюда с историями, подобными вашей? Знаете ли вы, как часто такие мужчины, как вы, уходят отсюда?" Дыхание Мерсера стало еще более прерывистым. "Прошу" Майкл осторожно положил руку в перчатке на грудину мужчины, словно утешая его. "Это самое интересное," — сказал он, — "когда это происходит, вы все говорите одно и то же" Мерсер открыл рот, закрыл, потом снова открыл. Его кожа теперь приобрела блеск, пот собирался вдоль линии роста волос. Нить слюны вытекла из уголка его рта. Майкл наблюдал, как жизнь в нем затухает, с клиническим увлечением, как системы организма одна за другой спотыкаются на пути к неподвижности. Ему всегда нравилась эта часть. Не борьба, не страх, а переход. Этот священный, тайный порог, где человек переставал быть человеком и становился телом. Мерсер один раз дернулся, слабо подергав ногами под одеялом. Монитор начал неровно пищать. Майкл протянул руку и выключил сигнал тревоги, прежде чем он успел прозвучать полностью. "Тсс", — пробормотал он. Зрачки Мерсера начали расширяться. Его лицо уже теряло очертания, человечность улетучивалась из него быстрее, чем можно было бы предположить. При жизни это тело было высокомерным, таким самоуверенным, но смерть тут же смирила его. Челюсть отвисла, мышцы расслабились, и плоть обнажила то, чем она была изначально: куском мяса, сформированным волевым усилием. Майкл ждал. Наконец, кривая на мониторе выровнялась. На мгновение вокруг слышались только жужжание люминесцентной лампы и отдаленный гул вентиляционной системы больницы. Затем Майкл медленно и тихо выдохнул. Он посмотрел на труп с тайной болью аппетита. Он раздвинул занавеску и вышел в коридор. "Нужен транспорт до отделения радиологии", — сказал он проходящему мимо санитару с достаточной долей раздражения, чтобы это прозвучало правдоподобно, — "он скончался прямо перед тем, как мы успели его переместить. Я сам его отвезу". Санитар моргнул, удивленный. "Вам нужна помощь?" "Нет". Майкл уже шел. В больницах людей учили не подвергать сомнению уверенность. Если ты двигался достаточно быстро, если твой тон был достаточно резким, если твой бейдж был виден, а выражение лица суровым, двери открывались перед тобой. Люди отступали в сторону и предполагали, что ты имеешь право быть там, куда направляешься. Он накрыл лицо Мерсера, перенес тело на каталку и покатил его по служебному коридору к нижнему уровню. У лифта простыня соскользнула, обнажив часть челюсти мужчины. Майкл мельком увидел еще теплую шею и почувствовал, как пульс застучал у него за зубами. К тому времени, как он добрался до погрузочной платформы, голод стал почти невыносимым. Майкл жил один в узком кирпичном таунхаусе, в двадцати минутах езды от больницы, на тихой улице, где никто не задавал лишних вопросов. В доме царила безупречная чистота. Не стерильность — стерильность была уделом больниц, а больницы, как правило, лишь делали вид, что соблюдают чистоту, — а идеальная чистота. Полы из тёмного дерева, чистые столешницы и острые ножи, заточенные до блеска. Тяжёлые шторы закрывали свет уличных фонарей, а где-то в его тёмном подвале стоял второй морозильник, подключённый к хорошо прочищенным сточным трубам. Он припарковался в гараже и сидел минуту, положив обе руки на руль, пытаясь справиться с голодом, прежде чем открыть багажник. Тело Мерсера лежало, застегнутое на молнию, в мешке для транспортировки, который Майкл должен был вернуть еще несколько месяцев назад. Пластик слегка запотел от остаточного тепла. Майкл прикоснулся к молнии почти с благоговейным трепетом. Внутри его ждала кухня. Он работал методично. Сначала с тела срезали одежду и бросили её в чёрный строительный мешок. Затем тело уложили на стальной рабочий стол, который он держал сложенным у стены подвала. В помещении слабо пахло отбеливателем, железом и чем-то холодным. Над головой висела одинокая лампочка, бросая на труп жёсткий белый круг света. Дэниел Мерсер выглядел меньше, будучи обнаженным. Все так выглядели. Без одежды, без голоса, без осанки — все то, что делало его отвратительным, становилось абстрактным. У него была бледная кожа, испещренная старыми шрамами, смягчающийся живот, темные волосы, склеенные потом, синяки, расцветающие сине-черным цветом над ребрами от драки, из-за которой его привезли сюда. На его груди еще оставалось следовать тепла, когда Майкл прикоснулся к ней ладонью. Он закрыл глаза и прижался к этому теплу. Голод заставил его почувствовать почти нежность. "Отброс", — прошептал он, хотя не был уверен, имел ли он в виду человека, систему или насилие, которое оставалось бесконтрольным, пока не пересеклось с путем Майкла. Он взял нож. В правильно выполненном разделке была своя музыка. Не красота, не совсем, но ритм. Разрез, отделение и рассечение. Уверенное скольжение лезвия по коже, влажный шепот фасции, уступающей сопротивление. Четкий хруст, когда хрящ разрывался под давлением. Майкл двигался с уверенностью, присущей долгой практике, вскрывая тело от грудины до пупка плавным, глубоким движением. Темная кровь медленно хлынула. Запах ударил его сразу — сырое железо, соль, насыщенное животное тепло вскрытой плоти. Он заполнил подвал за секунды, настолько густой, что его можно было почувствовать на вкус. Майкл закрыл глаза, когда его рот наполнился слюной. Когда он снова их открыл, в его выражении лица появился блеск, которого никто в больнице никогда не видел. Он раздвинул грудную клетку руками в перчатках, и полость открылась, словно секрет, наконец раскрытый. Жир блестел своей желтизной под светом, петли кишечника сияли опалесцирующим блеском и были скользкими. Печень лежала тяжелой и темной под его ладонью. У Мерсера были органы пьяницы. Воспаленная и зернистая по краям. Не идеально. Майкл все равно вырезал вокруг нее. Его перчатки стали покрыты красным налетом. Кровь стекала по его запястьям, сначала теплая, а затем остывающая в подвальном воздухе. Нить ткани прилипла к лезвию и оборвалась. Он с безумной ясностью слышал каждый мельчайший звук: липкое отрывание кожи от мышц, мягкое капание на эпоксидный пол, собственное дыхание, становящееся все медленнее и глубже по мере работы. Сердце он удалил последним. Оно лежало в его руке с непристойной интимностью. Человеческие сердца всегда удивляли его. На медицинских иллюстрациях и в фильмах ужасов они выглядели больше. На самом деле это были плотные, мускулистые, довольно уязвимые вещи. Он перевернул его, большим пальцем прослеживая желудочки. Затем, поскольку голод свестил его до чего-то более простого и древнего, чем хорошие манеры, Майкл наклонил голову и впился в него зубами. Плоть сопротивлялась, а затем разорвалась. Жар обдала его язык. Во рту разлился привкус меди, настолько сильный, что почти жгло. Текстура была плотной и скользкой, сначала упругой, а затем поддающейся под его зубами. Кровь стекала по подбородку. Он жевал медленно, прищурив глаза, одной рукой удерживаясь за край стола, пока дрожь пробегала по нему от позвоночника до желудка. Облегчение наступило резко и ужасно. На несколько мгновений весь мир сузился до соли, железа, жевания и глотания. Только когда сильнейшая жажда утихла, он выпрямился. Раскрытое тело Мерсера лежало разорванным под светом, полость зияла черно-красным, ребра блестели, голова слегка склонилась в сторону, словно в безмолвном изумлении. Майкл смотрел на него сверху вниз, грудь поднималась и опускалась, улыбаясь кровавыми зубами. "Лучше использовать," — тихо сказал он. Наверху зазвонил его телефон. Звук был настолько обыденным, что казался почти непристойным. Майкл снял одну перчатку окровавленными пальцами, оставив кровавый след на стальном столе, и поднялся наверх. Он взял телефон с кухонной столешницы, где тот заряжался. Неизвестный номер. Он посмотрел на него на мгновение, прежде чем ответить. "Доктор Робинавич." Ответил голос, молодой и изо всех сил пытающийся звучать старше. "Здравствуйте, извините, что беспокою вас так поздно. Я детектив Деннис Уитакер". Пауза. "Я расследую несколько дел о пропавших без вести. Мне сказали, что одним из последних подтвержденных мест, где видели по крайней мере двоих из них, была ваша больница" Майкл спустился вниз, прижав телефон к уху, и его взгляд упал на труп на столе. Кровь капала с острия его ножа на пол. "Я надеялся, — продолжил Деннис, — что у вас найдется минутка, чтобы ответить на несколько вопросов завтра". Майкл молчал достаточно долго, чтобы детектив успел заговорить снова. "Доктор?" Майкл медленно улыбнулся, не отрывая глаз от мертвеца, разорванного пополам перед ним. "Да, — сказал он, — думаю, я смогу найти время".