Горький шоколад, сладкая месть

Дверь тихо скрипнула, выпустив наружу облако спёртой пыли. Я замерла на пороге, втягивая носом тяжёлый воздух — пахло сыростью, старой древесиной и чем-то сладковато-гнилым, будто под полом кто-то давно умер и его не вытащили. — Ну и берлога, — выдохнула я, переступая порог. Я шагнула внутрь, и пол под ногами предательски заскрипел. Комната была крошечной студией, где кухня, спальня и гостиная сливались в одно тесное пространство. Обои когда-то были зелеными, с вычурным узором из листьев, но теперь они пожелтели и местами отходили от стен, обнажая серую штукатурку. Линолеум с квадратным рисунком был истерт до дыр, а потолок нависал низкими, грязно-серыми плитами. В углу ютилась деревянная кровать с продавленным матрасом, тощей подушкой и одеялом таким тонким, что сквозь него просвечивал свет. Рядом — стол с табуреткой, обещавшей занозу в самое неподходящее место. У стены высился шкаф с замыленным зеркалом, в котором моё отражение расплывалось в мутное пятно. Я подошла к кухонному углу. Старый гарнитур выглядел уставшим, но функциональным. Газовая плита, покрытая слоем застарелого жира, соседствовала с небольшим, но вполне приличным духовым шкафом. Я приоткрыла его дверцу — внутри было пусто, но чисто, словно кто-то недавно навел порядок перед тем, как съехать. Следующим моим открытием стал шкафчик под раковиной. Я ожидала увидеть там лишь паутину и пустоту, но мои пальцы наткнулись на холодный металл. Внутри, аккуратно сложенные стопкой, лежали кастрюли и сковородки. Не новые, конечно: на дне одной из них чернело пригоревшее пятно, а ручка у другой шаталась, но для меня это было сокровищем. Рядом стояли тарелки с отбитыми краями и пара кружек. — Неужели предыдущие жильцы были такими щедрыми? — пробормотала я себе под нос, вытаскивая тяжелую чугунную сковороду. Ответ нашелся чуть позже, когда я открыла верхний шкаф над мойкой. Там, среди банок с засохшими специями, стоял он — старый миксер в бежевом корпусе. Тяжелый, надежный, с двумя металлическими венчиками. Я улыбнулась, проводя пальцем по потертому корпусу миксера. Видимо, предыдущие жильцы тоже были любителями поесть, но уехали, оставив всё это барахло. Для меня же это было сокровищем. Не нужно было тратить мои скудные семьдесят фунтов на базовую утварь. Я подошла к кровати и бросила свои вещи. Веста тем временем распахнула окна. В комнату ворвался свежий воздух — пахло мокрой землёй, скошенной травой и озоном. — Да уж, — протянула подруга, брезгливо оглядывая облупившийся подоконник. — Ремонт тут явно не будет лишним. — Зато своё жильё. — Я провела пальцем по столешнице, оставив в пыли чистую полосу. — Это точно… — Она повернулась ко мне, прищурившись. — Мистер Гайгер хотя бы дал тебе денег? Я выудила из кармана джинсов смятые купюры и небрежно бросила на стол. — Семьдесят фунтов. На первое время. — Семьдесят?! — Глаза Весты округлились. — Да мои родители столько оставляют чаевых в ресторане! Лисса, это плевок в душу! Он вообще совесть имеет? — Пока хватит. — Я пожала плечами, пряча обиду поглубже. — И ты мне очень помогла. А там… — я кивнула в сторону окна, — я уже заприметила пекарню, пока мы подъезжали. «Sucrerie». Попробую устроиться. Веста вздохнула, подошла и крепко обняла меня. Её духи — легкие, цветочные — перебили запах сырости. — Ладно. Но если понадобишься хоть малейшая помощь — звони. Не терпи гордость, слышишь? Мы с родителями можем… — Нет, Вест, — мягко, но твердо перебила я. — Спасибо. Но я хочу справиться сама. Хотя бы в начале. Она вздохнула, понимая, что спорить бесполезно, и кивнула. — Тогда пошли. На пустой желудок новую жизнь не начинают. По дороге мы заехали в небольшой супермаркет у соседнего дома. Для меня это было странное, почти сюрреалистичное путешествие. В детдоме еда выдавалась по норме: ложка каши, кусок хлеба, иногда — яблоко, если повезет. Здесь же ряды ломились от изобилия. Яркие упаковки, запахи свежего хлеба из пекарни при магазине, холодок от витрин с молочными продуктами. Я стояла перед полкой с яйцами и чувствовала растерянность. Какие брать? Крупные? Мелкие? Диетические? — Бери обычные, десятку, — посоветовала Веста, появляясь рядом с корзиной, уже наполненной молоком, хлебом, маслом и фруктами. — И вот это возьми. Она положила в корзину пачку хорошего сливочного масла и плитку темного шоколада. — Для вдохновения, — подмигнула она. На кассе я попыталась достать свои семьдесят фунтов, но Веста ловко перехвати мою руку. — Сегодня мой подарок на новоселье. А завтра ты начнешь зарабатывать свои миллионы, шеф-повар. Я хотела возразить, но увидела в её глазах такую искреннюю радость от возможности позаботиться обо мне, что промолчала. Впервые за долгие годы кто-то покупал мне еду не потому, что так положено по уставу, а потому, что хотел порадовать. Когда мы вернулись в квартиру, Веста помогла мне разгрузить пакеты на кухонный стол. — Извини, что не смогу помочь с уборкой сегодня. Родители уже звонят, требуют домой. Но завтра обязательно приеду — помогу и отметим новоселье! Хорошо? — Иди уже. — Я легонько подтолкнула её к выходу. — Спасибо за всё, Веста. Завтра приходи — угощу чем-нибудь вкусным. — Обязательно! — Она чмокнула меня в щёку и вылетела за дверь. — Будь на связи! Дверь хлопнула. Я осталась одна. Тишина в квартире была оглушающей. Странное чувство — не страх, не радость. Что-то среднее. Звенящая пустота, которую нужно было чем-то заполнить. — Работать, — сказала я вслух. Голос в пустой комнате прозвучал чужим. В ванной нашлось пластмассовое ведро и деревянная швабра — невесть как пережившая прошлый век. Тряпок не было. Я вытащила из рюкзака старую футболку, налила в ведро мутноватой воды, добавила жидкого мыла — единственного моющего средства в квартире — и принялась за дело. Пыль летела столбом. Я терла полы, подоконники, столешницу, шкаф, даже стены. Вода темнела на глазах. Я меняла её пять раз — и на шестой вода всё ещё была грязной. Руки горели, спина ныла, но я не останавливалась. В движении было что-то успокаивающее. Каждое проведённое тряпкой движение стирало память о детдоме. О Дрейке. О миссис Крукс. О Гайгере. Когда я наконец выпрямилась, за окном уже стемнело. Квартира блестела — ну, почти. Влажные полы отражали тусклый свет уличного фонаря. Я упала на кровать, пружины жалобно скрипнули подо мной. В животе заурчало. Я заставила себя подняться и побрела к столу. Пакеты всё ещё лежали на месте. Я развернула целлофан — и замерла. Внутри оказался отрез красивой ткани. Нежной, персиковой, с мелким цветочным принтом. Постельное бельё. Сверху лежала записка, вырванная из тетради в клетку: «Новая жизнь — новая квартира — новое постельное. Спи сладко. Твоя Веста» Я прижала ткань к лицу. Пахло стиральным порошком и чем-то домашним. Глаза защипало, но я не заплакала. Просто вдохнула глубже и принялась застилать кровать. Продукты я разложила по шкафам и холодильнику. Сил на готовку не осталось. Я стянула грязную одежду, сунула ноги в поношенные шлёпанцы и пошла в душ. Вода была ледяной — колонка, видимо, не включалась, — но это даже помогло. Смыло пот, пыль и часть тревоги. Я завернулась в полотенце, натянула чистое бельё и легла. Сон не приходил. Я ворочалась с боку на бок, комкая тонкое одеяло. Кровать скрипела при каждом движении. В комнате стояла гробовая тишина — такая плотная, что закладывало уши. Лишь иногда с улицы доносилось мяуканье кота да шелест листвы. Никто не топал в туалет. Никто не просил почитать сказку. Никто не храпел на соседней кровати. Никто не кричал во сне. Только я и пустота. По коже побежали мурашки. Дыхание участилось, ладони вспотели. Из груди полез какой-то липкий страх — не рациональный, звериный. Я вдруг остро, до тошноты, поняла: я одна. Совсем. Никто не придёт, если я закричу. Никто не проверит, дышу ли я. Я схватила телефон. Экран тускло засветился. Набрала сообщение Весте: «Ты спишь?» Ответ пришел не сразу. Минуты тянулись как часы. «Нет. Что случилось?» Хотелось написать: «Мне страшно. Приезжай. Побудь со мной». Охота вывалить всё. Про тишину, про страх, про то, что я чувствую себя маленькой девочкой, которую бросили в тёмной комнате. Но я знала Весту. Если я попрошу, она бросит всё и примчится, несмотря на поздний час и строгих родителей. А её родители… Они и так не одобряли нашу дружбу, считая меня «проблемной». Я не хотела быть причиной их очередной ссоры. Пальцы дрожали, когда я стирала набранное и писала новое: «Просто хотела сказать доброй ночи. Спасибо за всё». Отложила телефон и подошла к окну. Лунный свет падал на мокрый асфальт, превращая лужи в чёрные зеркала. Вдалеке, за деревьями и крышами старых домов, из высоких труб поднимался дым. Густой, тяжёлый. Белый, серый и — странно — даже фиолетовый. Он струился в ночное небо, подсвеченный снизу невидимыми огнями. Заводы. Или фабрики. Я смотрела на этот дым, пока глаза не начали слипаться. Потом вернулась в кровать, накрылась тонким одеялом и провалилась в тяжёлый сон без сновидений.

***

Утро встретило меня серым светом из окна и запахом сырости. Я открыла глаза и несколько секунд не могла понять, где я. Потом вспомнила. Это мой новый дом. Встав с кровати, меня хватило чувство голода и тошнота. На кухне я нашла старую чугунную сковороду, поцарапанную кастрюлю и чайник с отбитым носиком. Включила плиту — газ пошёл ровно, сине-жёлтым огнём. Кофе сварила на глаз. Высыпала молотые зёрна в кружку, залила кипятком, накрыла блюдцем. Пока настаивалось, разбила два яйца на сковороду — масло зашипело, края яичницы захрустели золотистой корочкой. Завтрак наедине с собой казался королевским пиром. Я ела медленно, глядя в окно. Небо затягивало облаками, но дождя не было. После завтрака я заплела волосы в высокий хвост, натянула чёрный лонгслив и джинсы — потрёпанные, но чистые. В зеркале шкафа на меня смотрела худая девушка с тёмными кругами под глазами и упрямым ртом. — Сегодня будет хороший день, — сказала я своему отражению. Та не ответила. Заказ пришёл ещё вчера вечером: меренговый рулет. Я достала продукты, расставила их на столе. Яйца, сахар, ваниль, лимонный сок. Мои руки замерли на секунду над миской — привычное движение, почти медитация. Я взяла яйцо, аккуратно стукнула о край миски и разделила скорлупу. Прозрачный белок стек в чашу, желток остался в скорлупе. Отделять белок от желтка — первое, чему научила меня мама. «Смотри, Лисса, главное — не повредить желток. Если капля попадёт в белок, он не взобьётся. Никогда. Помни: одна ошибка — и всё насмарку». Я отделила шесть яиц. Белок перелился в чистую сухую миску, жёлтые шарики аккуратно перекочевали в другую ёмкость — потом пойдут на крем. Взяла миксер и включила его на среднюю скорость. Белок начал пузыриться, превращаясь в белую пену. Когда пузыри стали мелкими, я добавила щепотку соли и лимонный сок — для стабильности. Потом, тонкой струйкой, сахар. По одному правилу: сыпать медленно, не торопясь, чтобы кристаллы успели раствориться. Масса густела на глазах. Белоснежная, блестящая, она тянулась за венчиком упругими пиками. Я перевернула миску — ни капли не упало. Идеально. Духовка, старая и рыжая от ржавчины, работала исправно. Я застелила противень бумагой для выпечки, аккуратно распределила белковую массу тонким слоем. Разровняла лопаткой, отправила в духовку. Температуру поставила низкую — сто градусов. Безе любит долгое томление, а не жар. Пока рулет пёкся, кухня наполнилась запахами: сладкая ваниль, чуть карамельные ноты от подрумянивающегося сахара, и этот неуловимый, только что из духовки — счастье. Я закрыла глаза и вдохнула. Впервые за много лет я могла готовить не крадучись. Не боясь, что поймают или отнимут продукты. Я взяла телефон и решила позвонить в ту пекарню, которую заприметила вчера. Старый смартфон, доставшийся от дедушки, глючил как проклятый. Экран покрывала паутина мелких трещин — я провела пальцем, и осколки стекла царапнули кожу. — Давай же, — прошептала я, набирая в поиске «пекарня Sucrerie телефон». — Не подведи. Страница грузилась долго, но номер нашёлся. Я нажала «вызов». Пошли гудки. Раз, второй, третий. — Sucrerie, слушаю, — раздался звонкий, низкий женский голос. В нём слышалась усталость, но не злая — рабочая. — Здравствуйте, — я постаралась говорить ровно, хотя сердце колотилось с каждой секундой. — Вам не требуются пекари? Короткая пауза. — Пекари нет, — вздохнула женщина. — А вот уборщики нам бы точно не помешали. Два дня уже сами полы моем. Уборщик. Я сжала зубы. Не гордость, нет — гордость я оставила где-то между детдомовской столовой и коридором, где Дрейк таскал меня за волосы. — Я согласна, — сказала я. — Когда можно подойти? — Сегодня после обеда. Хозяин только в два приедет. Часа в два и приходи. — Хорошо. Спасибо. Я положила трубку и выдохнула. Первый шаг сделан. Таймер пискнул. Я открыла духовку — облако горячего, сладкого пара ударило в лицо. Рулет подрумянился до нежно-золотистого, края чуть отошли от бумаги. Я достала противень, перевернула его на чистое полотенце и аккуратно сняла бумагу. Ни трещин, ни пригоревших краёв. Упаковывать было не во что — пластиковые контейнеры из детдома остались в прошлом, а новых у меня не было. Я аккуратно завернула рулет в пергамент и пищевую пленку, решив купить коробку позже. Переодеться было особо не во что. Я выбрала свой лучший наряд: черный лонгслив без катышков и джинсы, которые еще держали форму

***

Улица встретила меня ветром и запахом мокрого асфальта. Вчерашний дождь высох не до конца, и в воздухе всё ещё висела сырая свежесть. Дома здесь были низкими, двух-трёхэтажными, с облупившейся краской и палисадниками, где росли чахлые кусты. Где-то лаяла собака. Пекарня «Sucrerie» оказалась в двух кварталах. Я узнала её издалека: вывеска из кованого металла с витиеватыми буквами, подсвеченная тёплым жёлтым светом. Ажурные двери были украшены рисунками — круассаны, пирожные, конфеты, нарисованные прямо на стекле белой и розовой краской. Я толкнула дверь, и внутри звякнул колокольчик. Внутри пахло так, что у меня закружилась голова: свежим хлебом, корицей, топленым маслом и жареным кофе. Пекарня оказалась маленькой, но уютной. Полы из тёмного дерева блестели — явно мытые сегодня утром. Вдоль стен тянулись стеклянные витрины с выпечкой: багеты с золотистой корочкой, круассаны, посыпанные миндалём, тарталетки с ягодами, эклеры, покрытые зеркальной глазурью. За прилавком, на высоком табурете, сидела женщина лет тридцати — полноватая, с короткими русыми волосами и крупными серебряными серьгами. На ней был белый фартук с логотипом пекарни и чёрная водолазка. Она уткнулась в телефон, что-то быстро печатая. Я подошла к стойке и кашлянула. — Здравствуйте ещё раз. Я насчёт работы… Женщина подняла голову. Окинула меня быстрым взглядом — оценивающе осмотрела меня с ног до головы. — А, это ты. — Она отложила телефон и выпрямилась. — Хозяин не приедет — дела. Но ты можешь приступать уже сегодня. Договор завтра подпишем, если всё устроит. Пошли, покажу. Я пошла за ней. Она провела меня через зал в крошечный коридор, потом в подсобку. — Это склад. Мука, сахар, масло — всё здесь. Не трогать без спроса. — Женщина показала на стеллажи. — Там швабры, вёдра, тряпки, перчатки. Моем зал, кухню — но на кухню без разрешения не суйся, повара нервные. И туалеты. Туалеты тоже твои. Я кивнула. — Выдадим форму — фартук и кепку. Своё носи под ним. — Она достала из шкафа белый фартук и чёрную кепку с логотипом. — Держи. — Спасибо. — Меня зовут Элеонора. Если что — спрашивай. Я тут за старшую, когда хозяина нет. — Мелисса, — представилась я. — Можно Лисса. — Хорошо, Лисса. — Она почти улыбнулась. — Работай. Элеонора ушла в зал, а я надела фартук, завязала волосы под кепку и взялась за ведро. Мыть чужую пекарню оказалось странно успокаивающим. Вода тёплая, мыло пахнет яблоком, швабра скользит по деревянному полу. Зал был почти пуст — всего пара посетителей за дальними столиками, которые пили кофе и не поднимали голов. Я двигалась методично: сначала проходы, потом под столами, потом витрины — осторожно, не задевая выпечку. Через два часа я выпрямилась и огляделась. Пол блестел, как зеркало. Стеклянные поверхности сияли. Я даже протёрла ручки дверей — Элеонора не просила, но если уж делать, то хорошо. — Неплохо, — сказала Элеонора, появившись за моей спиной. — Быстрее, чем я думала. Завтра приходи к двум, обсудим график. Оплата почасовая — скажем, восемь фунтов в час, пока стажировка. Потом поднимем. — Хорошо, — кивнула я. — И ещё… можно купить коробку для выпечки? Одну. Для рулета. — Возьми вон с того стеллажа. Не бесплатно — пятьдесят пенсов. Я отсчитала мелочь, взяла прозрачную пластиковую коробку с крышкой и вышла на улицу. Дома рулет уже полностью остыл. Я аккуратно свернула его в плотный рулет, начинила кремом — взбитый сливочный сыр с ванилью, простой, но нежный, — и упаковала в коробку. На крышку приклеила маленькую наклейку с логотипом, который сама нарисовала когда-то: буква M, витиеватым почерком. Время было уже семь. Заказчица написала встретиться у парка — в двух минутах от моего дома. Странное место. Обычно люди заказывали доставку или встречались в центре. Веста не отвечала весь день. Я отправила ей «Как дела?» — и тишина. Это было тревожно, но я отогнала мысли. Может, уехала с родителями. Я вышла из дома. Улицы уже зажгли фонари. Мокрый асфальт блестел, отражая оранжевый свет. Деревья стояли голые — август кончался, и в воздухе уже пахло сентябрём: прелыми листьями, холодом и чем-то горьковатым. Где-то вдалеке гудела машина, кричали дети, хлопнула дверь подъезда. Я свернула в парк. Здесь было темнее — старые клёны смыкали кроны над головой, пропуская лишь редкие пятна света. Скамейки пустовали. В траве возился ёжик или крыса — я не стала проверять. На скамейке у фонтана я остановилась и огляделась. Никого. Вечер был прохладным. Небо затянули тучи, предвещая новый дождь. Ко мне подошла женщина лет пятидесяти, в дорогом пальто и с раздраженным выражением лица. Она постоянно проверяла часы. — Вы Мелисса? — спросила она, едва я подошла. Голос был резким, без приветствия. — Да, здравствуйте. Ваш заказ. Я протянула коробку. Она брезгливо взяла её двумя пальцами, словно боясь испачкаться. — Надеюсь, внутри не один сахар. В прошлый раз кондитер положил слишком много крема, это было неприлично жирно. — Это безе. Оно должно быть легким, как облако, — спокойно ответила я, хотя внутри всё кипело. — Если вам не понравится, я верну деньги. Женщина хмыкнула, сунула мне купюры, даже не пересчитав, и развернулась, чтобы уйти. — Посмотрим. Если будет съедобно, возможно, закажу еще на вечеринку в субботу. Но не рассчитывайте. Она ушла, даже не сказав «спасибо». Я стояла одна, сжимая в руке деньги. Двадцать фунтов. За унижение и труд. Я повернула обратно к дому. Дождь начал накрапывать, мелкие капли барабанили по голове. Я ускорила шаг, прячась под козырьком подъезда, но вдруг заметила фигуру, сидящую на скамейке под старым кленом. Это был мальчик. На вид лет четырнадцати, худощавый, в слишком большом для него свитере. Он сидел, поджав ноги, и смотрел на что-то в своих руках. Рядом с ним на скамейке лежал мокрый зонт. Что-то в его позе — одинокой и немного потерянной — заставило меня остановиться. Я уже прошла мимо, но он поднял голову. Его глаза были необычно яркими, голубыми, и в сумерках они словно светились. — У вас что-то случилось? — спросила я. Голос прозвучал грубее, чем я хотела. Мальчик моргнул, будто только что заметил меня. — Нет. То есть… да. — Он смущённо улыбнулся. — Я жду. Но, кажется, тот, кто обещал прийти, забыл. — Долго ждёшь? — Часа три, наверное. — Он пожал плечами. — Я не считал. Три часа под дождём. В свитере на вырост. С одним мокрым зонтом, который явно не спасал. Я должна была пройти мимо. У меня была своя жизнь, свои проблемы, своя усталость. Но вместо этого я села рядом с ним на скамейку. — Есть хочешь? — спросила я, доставая из рюкзака запасной контейнер. Туда всегда лежало что-то — привычка с детдома, где еда была главной валютой. В контейнере оказалось два печенья с шоколадной крошкой. Мальчик посмотрел на печенье, потом на меня. — Вы правда предлагаете? — Правда. Я пеку лучше, чем зарабатываю, так что это не жертва. Он взял печенье, откусил — и закрыл глаза. — Это… — Он прожевал, проглотил и посмотрел на меня с каким-то благоговением. — Это лучшее печенье в моей жизни. А я ел много печенья. — Спасибо. — Я невольно улыбнулась. — Это мамин рецепт. Вернее, его версия. — Тебя как зовут? — спросила я. — Чарли. — Он протянул руку, испачканную шоколадом. — Чарли Бакет. Я пожала её. Ладонь была узкой, но сильной. — Мелисса. Можно Лисса. Имя отозвалось эхом. Бакет. Я слышала его по новостям два года назад. «Мальчик из бедной семьи нашел золотой билет». «Шоколадная фабрика Вонки сменила владельца». «Таинственный Вилли Вонка исчез, передав управление…». Потом новости затихли. Говорили, что фабрика закрылась. Или что Вонка сошел с ума. — Чарли Бакет? — переспросила я, прищурившись. — Тот самый? Из телевизора? Он поморщился, словно ему было неприятно это напоминание. — Тот самый. Только теперь я просто живу там. На фабрике. — На фабрике? — я усмехнулась. — Она же закрыта. Все говорят, что Вонка спятил и заперся внутри. Чарли посмотрел на меня серьезно. В его глазах мелькнула тень чего-то взрослого, недетского. — Она не закрыта. Она… работает. По-своему. Мистер Вонка… он сложный человек. Но он гений. Я помогаю ему. Проверяю новые рецепты, тестирую оборудование. Моя семья тоже там живет. Нам хорошо. Я смотрела на него с недоверием. Жить на фабрике? С Вилли Вонкой? Это звучало как сказка для детей, а не реальность для подростка из рабочего района. — Лисса, — повторил он, словно пробуя имя на вкус. — А вы… вы пекарь? — Буду поступать на кондитера. Пока пеку на заказ из дома. И мою полы в пекарне, чтобы заработать на жизнь. — Звучит тяжело. — Так и есть. — Я не стала притворяться. — Но я люблю готовить. Это единственное, что меня держит. Чарли посмотрел на контейнер с печеньем. В его глазах вспыхнул тот самый огонек — не детский восторг, а профессиональный интерес, который я узнавала у всех настоящих поваров. — Вы используете морскую соль? — вдруг спросил он. — В тесте. Я чувствую легкий хруст и контраст со сладостью шоколада. Это балансирует вкус, делает его… глубже. Я удивленно подняла бровь. — Ты разбираешься в выпечке? Для мальчика, который «просто живет на фабрике», ты слишком много знаешь о нюансах вкуса. Чарли смутился и отвел взгляд, разглядывая свои мокрые кеды. — Мистер Вонка говорит, что язык — это самый честный инструмент кондитера. Он учит меня слушать ингредиенты. Говорит, что сахар может кричать, а какао — шептать. Звучит безумно, да? — Безумно, — согласилась я, но внутри что-то дрогнуло. Эти слова были похожи на то, что говорила мне мама. «Любовь передается через руки». А Вонка, оказывается, учил слышать еду. Дождь усилился, барабаня по листьям клена над нашими головами. Капли стекали по лицу Чарли, но он, казалось, не замечал холода. — Знаете, Лисса, — тихо сказал он. — Мистер Вонка часто жалуется, что мир стал серым. Что люди разучились чувствовать вкус жизни. Они едят, чтобы набить желудок, а не чтобы почувствовать радость. Но ваше печенье… оно другое. В нем есть история. И боль. И надежда. Мне стало не по себе. Этот незнакомец, сидящий на мокрой скамейке, прочитал меня как открытую книгу за две минуты. — Откуда ты это взял? — мой голос прозвучал резко. Чарли пожал плечами. — Интуиция. Или просто опыт. Когда живешь с человеком, который видит людей насквозь, поневоле научишься. — А как ты собираешься возвращаться? — Пешком. — Он показал на тёмную улицу. — Тут недалеко. Часа два, если не срезать. Два часа пешком. В темноте. Под дождём. Четырнадцатилетний мальчик. Я выругалась про себя. Потом встала. — Пошли, — сказала я. — Я тебя провожу. Или хотя бы дойду до автобусной остановки. — Вы правда можете? — В его глазах загорелась надежда. — Я сегодня уже натерпелась от одной богатой дамы. Хотя бы один добрый поступок за день должен быть. — Я подняла его зонт и сунула ему в руки. — Держи. И не теряй. Чарли встал, отряхнул брюки. Он был ниже меня на полголовы, но шёл уверенно. — Лисса, — сказал он по дороге. — А вы не хотите познакомиться с мистером Вонкой? — Я не знаю, зачем ему знакомиться со мной. — Затем, что вы печёте печенье, от которого хочется жить. — Он сказал это серьёзно, без тени лести. — А он ищет таких людей. Я промолчала. Но внутри что-то ёкнуло. Мы шли по мокрым улицам, и дождь постепенно стихал. Чарли рассказывал о фабрике — о шоколадных реках, о белочках, которые чистят орехи, об умпа-лумпах, которые поют на ночь. Я слушала и не верила. Но почему-то хотела верить. — Вот, — сказал он, останавливаясь у автобусной остановки. — Отсюда идёт прямой автобус до фабрики. Спасибо, что проводили. — Не за что, — ответила я. Автобус подъехал. Чарли запрыгнул на подножку, обернулся. — Я позвоню вам! — крикнул он. — Насчёт Вонки! — У меня нет номера, который я даю незнакомцам! — крикнула я в ответ. — А я и не незнакомец! — Он улыбнулся, и дверь закрылась. Автобус уехал, оставляя за собой шлейф мокрого воздуха и выхлопных газов. Я стояла на остановке одна, под редкими каплями дождя, и улыбалась. Номерами мы так и не успели обменяться.

***

Дома я умылась холодной водой, переоделась в пижаму и легла. Завтра — день рождения. Но сон снова не шёл. Я ворочалась до полуночи, а когда наконец провалилась в забытьё. Кошмары были липкими и вязкими, как карамель, которая застыла на зубах. Мне снился не сам детдом, а запах. Запах горелого сахара и хлорки, смешанный с тяжелым, металлическим привкусом страха. Во сне я стояла посреди кухни, но вместо плиты передо мной зияла черная дыра. Из нее тянулись руки — тонкие, детские, с грязными ногтями. Они хватали меня за лодыжки, тащили вниз. — Мел, забери нас! — шептал Сэм. — Ты обещала! — кричала Молли. Я пыталась вырваться, но мои ноги превратились в корни, врастающие в пол. А потом появился Дрейк. Он стоял в тени, ухмыляясь, и в руках держал мой серебряный кулон. — Уголёк, — прошипел он. — Ты думала, что сбежала? Огонь нельзя потушить, его можно только заглушить. И он всегда вернется. Я резко села на кровати, хватая ртом воздух. Сердце колотилось так, будто хотело пробить грудную клетку. В комнате было темно, лишь бледный рассвет пробивался сквозь щели в старых шторах. Тишина. Но теперь эта тишина не давила, а скорее звенела в ушах после криков во сне. Я провела рукой по лицу. Щеки были мокрыми. — Всего лишь сон, — прошептала я хрипло. — Ты свободна, Лисса. Ты дома. Но чувство тревоги не отпускало. Сегодня мне исполнялось восемнадцать. День, которого я ждала годами, должен был стать праздником. А вместо этого я проснулась с ощущением, что за мной следят. Я встала, подошла к окну и раздвинула шторы. Улица внизу была пустой и серой. Дождь прекратился, оставив после себя лужи, в которых отражались свинцовые тучи.