Воин сна

Майтимо не выдержал. Любопытство, острое и холодное, пересилило оцепенение. Он встал с дивана, ощущая непривычную мягкость ковра под босыми ногами, и подошел к Мелькору. Тот не шелохнулся, лишь розовые ресницы дрогнули, когда высокая фигура эльфа нависла над ним. Маэдрос протянул руку к конфетнице, достал один из Сильмарилей и, помедлив секунду, прижал его прямо к обнаженной груди Валы — туда, где между кожаными ремнями портупеи белела чистая кожа. Он ждал крика. Ждал запаха паленой плоти и того черного дыма, что валил от рук Моргота в тронном зале Ангбанда. Но камень лишь мягко сиял, соприкасаясь с телом врага. Мелькор опустил взгляд на сокровище, прижатое к его ребрам. Салатовый помпон на цепочке задел грань камня, и это выглядело так нелепо, что Майтимо почти физически ощутил, как рушится мироздание. — Не жжет, — выдохнул Маэдрос, и в его голосе прорезалось отчаяние. — Почему он тебя не жжет? Ты — воплощенное зло, ты убил моего отца, ты украл их! Ты должен превратиться в пепел от одного их прикосновения! Мелькор медленно поднял руку и накрыл ладонь Майтимо своей, прижимая Сильмариль еще плотнее к своей груди. В его глазах, подведенных розовым, блеснула злая, торжествующая ирония. — Потому что здесь нет ни зла, ни добра, Майтимо, — прошептал он, и его голос вибрировал от скрытого рыдания или смеха. — Здесь есть только декорации. Камни больше не святы, а я больше не владыка тьмы. Я — шут в розовых стрингах, а ты — зритель, которого кормят виноградом. Он отпустил руку эльфа, и Сильмариль безвольно соскользнул на диван, затерявшись в складках покрывала рядом с сетчатым чулком. Мелькор откинул голову назад, и его нелепые хвостики смешно подпрыгнули. — Мы в пустоте, эльда. В самой страшной из всех возможных. В той, где нам обоим... просто удобно. * * * Голос, ворвавшийся в тишину, звучал совсем не как гром небесный. Это был звонкий, подвижный голос подростка — из тех, что срываются на ехидный фальцет, когда их обладателю кажется, что он только что выдал невероятно удачную шутку. В нем слышалось и живое любопытство, и та безжалостная непосредственность, с которой дети отрывают крылья мухам, искренне не понимая, почему тем больно. — Ой, да ладно! — панибратски зазвенело в воздухе. — «Размечтался», «удобно ему»... Слушай, Вала, ты губы-то особо не раскатывай. Щас тебе будет так неудобно, что Тангородрим курортом покажется! Голос перекинулся на Майтимо, и в его тембре появилось фальшивое сочувствие, за которым пряталась злая ухмылка:— А ты, рыжий, чего застыл? Думаешь, раз тебя в чистую пижаму одели и конфет дали, то всё, грехи списаны? Не-а, мы всё посчитали! Семьдесят пять телери в гавани ты лично пришил. А раненых сколько? Триста восемьдесят два! А Хэлкараксэ? Больше двадцати семи тысяч в сосульки превратились, потому что ты у отца факел постеснялся отобрать. Так что не думай, что тут у нас рай или просто цирк. Подростковый смешок коротко резанул слух, словно невидимый хозяин комнаты хлопнул в ладоши от предвкушения.— Не, я не люблю Ангбанд устраивать, это скучно и паленым мясом смердит. У нас тут будет веселее! Поэтому расклад такой: сейчас этот шут с ушками будет сам себя иметь. Вот этим — гляди, какое красивое! — из воздуха, прямо перед вторым диваном, выплыл предмет, сияющий ядовито-розовым неоном. Он медленно вращался, разбрасывая вокруг яркие блики, и был густо посыпан едкими блестками. — С подогревом, с пятью режимами вибрации. И прикол в том, что Вала будет ловить от процесса самый настоящий кайф, хочет он того или нет. А ты, Майтимо, будешь сидеть на диване, любоваться и окончательно растлеваться. Всё ясно? Погнали, попкорн стынет! Вала и эльф переглянулись. Взгляд Мелькора, запертого в теле ростом по плечо Майтимо, был полон такой запредельной ярости и унижения, что воздух вокруг него, казалось, должен был вспыхнуть. Маэдрос же смотрел на врага, на сияющий предмет и на конфетницу с Сильмарилями, чувствуя, как внутри него что-то окончательно и бесповоротно рушится под весом этого абсурдного кошмара. Внутри Майтимо медленно закипал горький, ядовитый коктейль из чувств, для которых в эльфийских наречиях не было названий. Он ведь действительно ждал кары. Вися на скале под ледяным ветром, он представлял себе суровый лик Намо Мандоса, холодные чертоги ожидания и бесконечный, выжигающий душу разбор каждого его шага. Он знал, что проклят. Знал, что за кровь в гаванях и за брошенных на льду сородичей придется платить вечностью в темноте. Но это? Этот подростковый голос, розовые хвостики и сияющая неоном штуковина? Это было хуже любой дыбы. Майтимо чувствовал себя так, словно его высокую трагедию, его Клятву и его боль переписали на полях дешевой тетрадки дурацким почерком, снабдив грязными картинками. Его кара превратилась в балаган, и от этого становилось тошно. Он перевел взгляд на Мелькора. То, что сейчас должен был чувствовать бывший Властелин Тьмы, не поддавалось воображению. Маэдрос знал, что такое унижение — он сам был вывешен на позор перед армиями братьев. Но Мелькор... Гордый Вала, ненавидевший саму мысль о подчинении даже Творцу, теперь сидел в сетчатых чулках, обязанный получать удовольствие от собственного позора. В душе Майтимо шевельнулось темное, острое злорадство. Ему хотелось крикнуть: «Так тебе и надо! За всё, что ты сделал с моим отцом, со мной, с Ардой!» Видеть, как сокрушитель мира превращается в посмешище, было сладко. Это была самая черная и честная месть, о которой он мог мечтать.Но следом, почти незаметно, пришла другая эмоция. Она была тонкой и липкой, как паутина. Глядя на то, как Мелькор, сцепив зубы, смотрит на сияющее устройство, Майтимо почувствовал мимолетный укол жалости. Не той высокой жалости, о которой говорил Олорин, а брезгливого сострадания к существу, которое лишили последнего — права на достоинство в своем падении. Даже враг такого масштаба заслуживал смерти, а не салатовых помпонов. Майтимо покрепче сжал края пледа, чувствуя, как его собственная личность размывается в этой белой комнате. Он был зрителем в первом ряду на казни, которая была слишком позорной, чтобы называться правосудием. Мелькор начал движение. Его руки, тонкие и бледные, потянулись к сияющему предмету с той же неизбежностью, с какой планеты вращаются вокруг звезд. Он не мог сопротивляться сценарию — его тело, лишенное воли, повиновалось невидимому кукловоду. Майтимо видел, как вздулись жилы на шее Валы и как салатовая помада на его губах размазалась, когда он закусил их до крови, пытаясь сдержать первый звук. Когда процесс пошел, реальность в комнате словно начала растягиваться. Предмет был чудовищно, нелепо велик — чистый гротеск, который по всем законам плоти не должен был в него поместиться. Но пространство вокруг Мелькора искажалось. Он втискивал в себя это сияющее неоном безумие, и Майтимо видел, как содрогается его худое тело под кожаными ремнями портупеи. Сетчатые чулки натянулись, когда ноги Валы судорожно сжались. Из горла Мелькора начали вырываться звуки. Это были мучительные, сдавленные стоны, в которых боль мешалась с чем-то еще. Голос подростка не соврал — проклятие заставляло плоть Валы отзываться на это насилие извращенным, болезненным наслаждением. Подсветка устройства мерцала сквозь его кожу, окрашивая бедра в ядовито-розовый цвет, а блестки осыпались на ковер, сверкая в такт его судорожным движениям. Салатовые помпоны на цепочках бешено плясали, и этот контраст между высшим унижением и нелепостью декораций сводил с ума. У Майтимо волосы на голове зашевелились от дикости происходящего. В горле стоял ком, а ладони до боли сжали мягкую ткань дивана. Он должен был отвернуться. Он должен был закрыть глаза, чтобы сохранить остатки эльфийской гордости, но не мог. Он смотрел, не отрываясь, поглощенный черным, больным любопытством. Это было зрелище за пределами добра и зла — абсолютное падение того, кто когда-то претендовал на владение миром. Маэдрос видел капли пота на лбу Мелькора и то, как его розовые ресницы слиплись от слез. В этом было столько физиологической правды и одновременно столько невозможного бреда, что Майтимо начал сомневаться в собственном рассудке. Он ненавидел этого врага, он хотел его смерти, но видеть, как Вала давится стонами удовольствия, принужденный к этому сияющей игрушкой, было пыткой для самого зрителя. Его взгляд метался от Сильмарилей в вазе к помпонам на груди Мелькора, и мир окончательно терял свои очертания. В какой-то момент самообладание Мелькора, державшееся на чистой, вымороженной ярости, окончательно лопнуло. Тишина комнаты разорвалась: Вала внезапно и яростно начал терзать себя этой светящейся штуковиной, словно стремясь либо скорее закончить пытку, либо окончательно растоптать в себе остатки божественного. Он больше не сдерживался. Низкие, гортанные вскрики, в которых животное наслаждение переплеталось с нечеловеческим унижением, заполнили белое пространство, отражаясь от стен и заставляя Майтимо вжиматься в подушки дивана. Это не было похоже на триумф или свободу. Это был чистый, концентрированный позор. Тело Мелькора выгибалось, кожаные ремни портупеи врезались в бледную плоть, а розовые хвостики нелепо мотались из стороны в сторону. Когда кульминация была достигнута, Вала содрогнулся в последнем, почти конвульсивном порыве. В ту же секунду неоновый предмет, залитый розовым светом и блестками, начал терять очертания и тихо растаял в воздухе, не оставив после себя ни следа, ни звука. Наступила оглушительная, вакуумная тишина.Они сидели друг напротив друга, разделенные парой метров и целой пропастью произошедшего безумия. Мелькор тяжело дышал, его голова была опущена, а спутанные пряди волос закрывали лицо с размазанной салатовой помадой. Он выглядел сломленным и бесконечно маленьким. Майтимо же застыл, не в силах пошевелить даже пальцем. В его ушах всё еще стояли те гортанные крики, а перед глазами — мерцание розового неона. Майтимо захлестывал такой дикий, противоречивый вихрь эмоций, что дыхание перехватывало, а в висках стучала тяжелая кровь. В нем клокотало торжество, черное и первобытное. Он видел Эа в огне, видел гибель братьев и свои изрезанные руки — и сейчас, глядя на тяжело дышащего Мелькора с размазанной помадой, он чувствовал, что эта минута унижения врага стоила веков страданий. Это была месть, доведенная до абсолюта, вывернутая наизнанку и выставленная на позор. Но одновременно с этим Маэдроса душила яростная брезгливость — не только к Мелькору, но и к самому себе за то, что он не отвел глаз. Он ощущал себя соучастником этого грязного, абсурдного действа, словно блестки с той штуковины въелись ему под кожу, оскверняя его чистоту сильнее, чем ангбандская пыль. А над всем этим доминировало чувство запредельного, болезненного абсурда. В его сознании, воспитанном на высоких песнях и эпических битвах, не укладывалось, что Враг Мира может издавать такие звуки, терзая себя розовым пластиком. Это вызывало истерическое желание снова засмеяться и одновременно — ударить Мелькора, чтобы тот перестал быть таким жалким, чтобы вернул себе величие зла, которое оправдало бы все жертвы эльдар. Мелькор сидел, не поднимая головы. Его плечи мелко дрожали. В его позе читалось не просто поражение, а какая-то экзистенциальная жуть. Он был зол так, что воздух вокруг него должен был превратиться в яд, но при этом в его фигуре сквозила странная, почти интимная обреченность.